вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Пылающие горизонты" (продолжение) - Дживан АРИСТАКЕСЯН

29.11.2008 Дживан Аристакесян Статья опубликована в номере №1 (16).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Продолжение. Начало читайте в АНИВ № 1 (10), АНИВ № 2 (11), АНИВ № 3 (12), АНИВ № 4 (13) и АНИВ № 6 (15)

 

Эвакуация армянских и греческих сирот морем из Константинополя/Стамбула в 1922 годуНас останавливали перед турецкими пограничными постами. Входили все те же отвратительные турки. Мы друг друга ненавидели – такова была абсолютная правда. Где бы мы ни оказались, так и будет, поскольку расплата за содеянное все еще не совершена.

Большая часть беженцев сошла в Константинополе, чтобы отсюда отправиться в Румынию и другие страны. Среди них Карапет и Галуст из нашего рода. Сина с тремя детьми добралась до Афин. Сошел на берег в Полисе и наш благодетель – заслуженный, многоопытный, незаменимый отец, духовный пастырь и руководитель – епископ Гарегин Овсепян. С ним по-прежнему был неразлучен учитель Гурген. Оба сошли после грустного расставания с нами навсегда.

Потом я узнал, что во время выгрузки архив приюта не удалось доставить до берега. Он упал в море и потонул при неизвестных мне обстоятельствах. Знаю только, что гибель архива стала концом трапизонского периода нашей жизни.

 

* * *

Мы проходим по Дарданелльскому проливу. Ночь, с обоих берегов светят сторожевые огни. Корабль скользит безмолвно и спокойно.

На рассвете мы оказались уже в греческой части Эгейского моря. Оно постепенно хмурилось. К ночи прибыли в порт Пирей, где простояли до утра. Многие сошли на берег, остались только воспитанники приюта.

Продолжались переговоры – кто должен сойти, кто может остаться, куда пойдет корабль и т. д. Наконец, солнечным, теплым и безмятежным утром перед нами открылись лучезарные берега древней Спарты. Судно медленно приближалось то ли к свободе, то ли к новой неопределенности. Послышались голоса – здесь нас будут высаживать. Пока шла разгрузка судна, мы удивлялись здешним солнцу и теплу – люди свободно купались в море, а в Трапизоне купание поздней осенью исключалось.

Немного растерянные ступили мы на новую землю. Выяснилось, что «Нью Ист Рилиф» собирает всех привезенных из Турции сирот в греческом городе Лутраки на Пелопоннесе, а оттуда отправляет на остров Корфу и в другие населенные пункты. Мы остались в Лутраки. Наши учителя, видимо, сошли в Афинах – мы их больше не видели.


ГРЕЦИЯ

Лутраки состоял из двух частей. Первая представляла собой бедную старую деревушку на пологом склоне, вторая – совсем недавно открытую зону лечения и отдыха, с большими трехэтажными особняками без всякой зелени, расположенную непосредственно на берегу, вокруг теп­лого минерального источника. Только отдельные высох­шие кусты и рощи крепких короткоствольных олив на сельскохозяйственных участках. Нигде не видно крупного рогатого скота – нет полей и пастбищ.

Эвакуация армянских и греческих сирот морем из Константинополя/Стамбула в 1922 годуВесь этот санаторий греческое правительство выделило в качестве сборного пункта для армянских сирот из приютов, предоставило без всякой дипломатической грязи и политической выгоды. Вот вам древнегреческая, эллинская светлая душа. Это стало важным событием неразрывной общности, вековечного соседства. Как на древней монете – греческая решка, армянский орел, то и другое вместе.

Как выразить нашу признательность? Здесь нас опекали так, будто мы оказались в ласковом уголке дома своей матери-Армении. В благоприятных условиях наша сиротская жизнь с первых же недель забила ключом. В чем мы нуждались – нормальные условия жилья, одежда, еда в необходимом количестве, хорошо организованный внутренний уклад жизни с неограниченной самостоятельностью. Конечно, все это было временным.

И началось Возрождение – жизнь зажужжала, как улей весной. Педагогическое воспитание шло полным ходом, только без школьного учебного процесса. Кружки рисования, лепки, пения, спорта, различные экскурсии… одним словом, немеркнущий разгар армянской жизни. Каждое утро все до последнего должны были строиться перед школой на проверку и гимнастику. Питание по режиму и в должном объеме, по очереди в общей столовой на открытом воздухе. Каждое утро обязательно вкуснейшее какао. Расписание на день для каждой группы, у каждой свой специалист-руководитель. Не забуду общие для всех групп вечера пения под руководством парона Левона, преданного музыке всем существом. Сколько усилий приложил он, каким усердием он готовил нас к исполнению огромного фрагмента сюиты Комитаса, подготовленной для хорового исполнения композитором Кара-Мурзой.

У каждого из сирот было свое ремесло, свое искусство. Я, к примеру, учился гравировке по мрамору, все девочки – рукоделию и домоводству. С нами смешались взрослые, уже окончившие школу сироты. Они уже были в курсе мировых философских, литературных и политических течений. Высшее руководство американской миссии следило за этим брожением посредством подчиненных ему армянских кадров.

Постепенно старшие привлекали и нас, младших. В свободное время и в часы, отведенные для сна, мы собирались под оливами, за деревенькой. Помню, как Согомон, самый образованный в группе по части философских идей, поднимался на большой камень и объявлял:

– Оппонируйте мне, ученики семинарии, чтобы я мог воодушевиться, представив себя в роли какого-нибудь философа, скажем, Демосфена, Цицерона, Жореса, Фейербаха или Маркса.

И начинал. К тому времени он имел на руках отрывки из Маркса, Энгельса, Гегеля, Льва Толстого. Потом материал передавался другим. Наш Вазген-Мушег был противовесом Согомону, оба они стали нашими предводителями.

Мы уже созрели – не столько идеологически, сколько физически.

– Ребята, самое время подбирать невест. Наши девушки уже разрумянились и ждут нас, это яблочко мы должны съесть, разве нет?

– Что поделаешь, если нет возможности. Философией семью не создашь, Согомон-дырявый карман, – говорил Вазген.

Мы узнали, что существуют Советская Россия и кусочек Армении. Но что это был за советский строй? Потом уже дело дошло до имен и тезисов Ленина, Шаумяна, Мясникяна.

 

* * *

Хозяйкой и повелительницей этого тысячного сиротского мира была американка, миссис… жаль, не помню имени. Это была чрезмерно жестокая женщина, которую называли «барышней» – не знаю, почему. При своей строгости она не имела души, способной воспитывать, сближаться, не имела совести. Она не признавала плохой погоды. Каждое утро еще в зимних сумерках бросала свое окутанное паром тело в морскую свежесть.

Молодежь деревушки Лутраки имела экономическую основу для самостоятельности и не могла не соблазниться, не преследовать по пятам наших девушек, распустившихся, как бутоны. На этой почве наши старшие парни имели столкновения с местными, те и другие собирали своих на драки. Положение настолько обострилось, что руководители сторон несколько раз обсудили вопрос межнациональных отношений.

Эвакуация армянских и греческих сирот морем из Константинополя/Стамбула в 1922 годуПри таких накаленных обстоятельствах неумолимая американка допустила злонамеренный шаг, который мы не могли стерпеть. Одна из наших старших девушек провинилась в любовных отношениях (не знаю, до какой степени) и непокорно держала себя по отношению к американке. Та потребовала публичного наказания. Девушке остригли волосы, приковали цепью к столбу на площадке, а на грудь повесили табличку с осуждением вины.

И сразу среди взрослых парней встал вопрос чести нации. Взрыв бунта был неминуем и неудержим. В ту же ночь девушку освободили, цепи разорвали и выбросили в море, обвинительную табличку воткнули возле места купания американки. Главные зачинщики убежали и спрятались за ближайшими холмами. Девочки сразу взяли на себя тайное обеспечение их едой. Возмущение охватило всех сирот. Благодаря посредничеству через неделю был заключен мир. Парни вернулись, но очень скоро покинули приют, двинулись искать работу в направлении Афин.

Американке следовало учесть, что эти же самые ребята во время ночного наводнения при свете то разгоравшихся, то гаснущих фонарей, когда каждый шаг угрожал опасностью, самозабвенно кинулись спасать запасы приюта – муку, сахар.
 

* * *

Незабываемым остался день экскурсии в Коринф. Взяв в дорогу дневной запас еды, мы группой в 80 человек из старших сирот и учителей ранним утром двинулись в путь в сторону моста над Коринфским каналом.

Долго разглядывали сверху узкий канал, идущий с запада. Видели, как большому судну с трудом удавалось двигаться по нему. Не прошло и получаса, как оно оказалось в восточном море. Перешеек был таким узким, что его с легкостью рассекли, прорыв канал, и с моста мы могли видеть оба моря. Дорога к крепости на подступах к Коринфу пролегала среди возделанных полей и виноградников. У входа в крепость тонкой струйкой бил чистый, прозрачный источник, отделанный каменными плитами. Мы выпили из него и, присмотревшись, обнаружили какие-то надписи на турецком языке арабским шрифтом. Заметив наше замешательство, к нам подошел какой-то грек.

– Видите эти буквы? Это написал турецкий захватчик, чтобы присвоить себе нашу страну. Мы не трогаем эту надпись. Каждый раз, проходя мимо, плюем на нее – да будут прокляты рука и нога этого змеиного отродья, исчезнувшего из священной Эллады. Пойдите, полюбуйтесь, как восстало славное прошлое нашей Спарты, нашего Коринфа! Несчастная Армения, бедные сироты.

Он выпил воды, омыл лицо и плюнул на турецкую надпись.

Дальше дорога проходила по главной улице, по каменистому склону. Впереди, на ровном берегу моря, виднелись заботливо возделанные виноградные сады. Времени у нас было мало. Пообедали мы на возвышенности возле развалин и попрощались с вечностью Коринфа.

 

* * *

Ближе к весне сирот из Лутраки стали распределять по другим районам. Мы попали на остров Сирос с маленьким, бедным и скромным городком, остальные – на знаменитый Корфу, известный своим чудесным климатом. На равнине, за маленьким холмом с крепостью Сироса началось строительство – сироты строили себе пристанище. Поднималось огромное здание в окружении палаток и времянок.

Коринфский каналМы разместились во времянках, здесь были и столовые, и клуб, и бараки сторожей. Нас тут же распределили по обязанностям – рабочие, надзиратели, охранники, работники кухни, санитары, уборщики. Я попал в охрану.

Кипела строительная работа. Надо было донести на своем горбу нужную норму строительных камней от находящейся на возвышенности каменоломни до самой стройки. Существовали нормы, загружали по силам, но «конвейер» должен был работать бесперебойно, никто не имел права выпадать из цепочки. Через каждые две-три сотни метров стояли и покрикивали надзиратели, тоже из армян. Обессиленные сироты падали под тяжелой ношей, многим становилось плохо.

«Для себя строите, айда!» Позже выяснилось, что это неправда, строили мы не для себя.

Климат был теплый, влажный. Мы не имели права бросить лагерь и уйти в город. Старшие из сирот нарушали это правило, но уличенных наказывали.

В городе царила настоящая «порнография» – представителей мужского пола было очень мало по сравнению с женским. Говорили, что слишком много молодых ребят погибло в освободительной войне, девушки остались без женихов. И в самом деле – проходишь по улице, а тебя зовут, подают знаки из окон и дверей: «джиги-джиги».

Дома, большей частью двухэтажные, плотно примыкали друг к другу. У берега, посередине главной площади города стоял мраморный памятник местному герою, вокруг – цветник и мощеная площадь для пения, танцев и прогулок на свежем воздухе. Все это происходило вечером, когда сироты не могли находиться в городе. Днем было легче и удобнее, старшие из сирот заходили в дома приласкать женщин. Что говорить, и сироты были хороши собой, и женщины – красивые, ухоженные, со вкусом одетые и доступные.

 

* * *

Не знаю, платили или нет наемным работникам, нам платы не давали, хотя едой и одеждой мы были довольны. Случалось, что мы дежурили у входа днем, хотя основная наша работа была по ночам – охрана всего лагеря. Его территорию разделили между охранниками, мой участок был северо-западным. В свободное время я читал или марал бумагу.

Скрипка из Трапизона все еще оставалась у меня. Возможности играть на ней, заниматься у меня раньше не было. Здесь мы поодиночке ходили спать в тени деревьев, и я мог заниматься музыкой. Однажды я повесил скрипку во времянке. Мой друг принялся прыгать, случайно уронил ее и разбил. Ни он, ни я не смогли купить новую.

Начальником охраны был очень знающий, интеллигентный человек. По ночам он обучал меня астрономии, подробно рассказывал обо всех созвездиях. Небо здесь всегда было ясным, ни облачка. Я узнал небо, небесные законы и стал отождествлять звезды с нашими сиротскими душами. Однажды мой старший приятель, тот самый, что разбил скрипку, потащил меня в город, в гости. На мои немые возражения у него был один ответ:

– Ты только посмотришь со стороны.

На это я согласился, мы пошли. На первой же улице нас подозвали:

– Джиги-джиги.

Мой друг смело открыл дверь, потащив меня за собой. По блестящей от чистоты лестнице поднялся наверх, на второй этаж, где нас ожидали три девушки – «ористе». Он обнял одну из них, а я, воспользовавшись тем, что он отвлекся на поцелуй, бросился прочь, когда самая младшая распростерла объятия, чтобы прижать меня к груди. Я был еще слишком мал, и половое влечение не терзало меня так, как моего товарища – кажется, его звали Керобе. Со спокойным сердцем я вернулся в нашу палатку.

Однажды вечером с тем же приятелем мы вышли на прогулку. На площади – большие деревья, огни, музыка, песни и пляски, мороженое, сладости. Но в отсутствие денег мы были обречены оставаться в стороне от общего веселья. В поздний час, по-прежнему бездомные, мы вернулись на дежурство.

Такой была наша повседневная жизнь на Сиросе, где властвовали голоса надсмотрщиков: «хей-айда», «стен», «глигора». Сиротский конвейер кое-как вращался до отрезвляющего трезвона – «шабаш».

 

* * *

Осенью нас сняли с места. Но прежде мы стали свидетелями городской общенародной демонстрации, которая проходила с плакатами под музыку и возгласы «Зите Фластирас!». Полководцу Фластирасу удалось восстановить упавший дух войск, собрать все силы и поставить преграду победоносному кемалистскому наступлению на пути из Адрианополя в Салоники, нанести там контрудар. Мы тоже приняли участие в шествии, кричали «Смерть туркам!», «На Смирну!», «На Киликию!». 
 

* * *

Крепость КоринфЭто было, видимо, в 1924 или 1925 году. Я попал в группу, которую отправляли в Македонию. Большое строящееся здание на Сиросе осталось далеко позади. Во время свирепеющего шторма мы прошли мимо города Салоники, направляясь к северу. Чуть позже проплыли мимо скал с кельями монахов-отшельников. Приблизились к проливу Халкита, по всей его длине море между материком и островом оставалось спокойным. Ночью были уже на подступах к Гавале. Ранним утром добрались до порта, где началась разгрузка корабля. Вышли на берег.


Это был славный город в самом сердце греческой Македонии, с небольшим спокойным заливом, несколькими засыпанными щебенкой улицами, двухэтажными маленькими домами и магазинчиками. Прибрежная улица свободна от тесно прилегающих друг к другу строений – только склады, разделенные большими промежутками, и разные учреждения.

Мы стояли в ожидании распоряжений, как вдруг послышался шум. Люди сбегались, собираясь вокруг какого-то человека с ослом.

– Бейте его, это турок.

Человек просил, умолял не бить его, говорил, что он местный крестьянин, у него дети.

– А где наши отцы, наши села? Скажи, турок!

Я побежал, пролез в щель между людьми, чтобы помешать.

– Не бейте, жалко! Он же один, он крестьянин!

Почему я пожалел его, почему плакал? Вспомнил моего Тацу (убитого турками деда. – Прим. ред.). Он говорил: «Будь человеком, внучек, не становись зверем».

Турка и его осла освободили подоспевшие полицейские.

 

* * *

Нам раздали еду и велели отправляться по шоссе на запад, в сторону города Трама. Эту область отделяет от равнины Македонии невысокий горный хребет, его мы пересекли в утренней прохладе. Наша цепочка так вытянулась в длину, что ей не было видно ни конца, ни начала. Солнце стало горячим, как огонь, и нас разморило от ходьбы по жаре. Я шагал одним из первых и думал о своем, как вдруг неожиданно упал от сильного удара. По мне проехал фургон с лошадьми. Все произошло стремительно – меня не растоптали копыта, не раздавили колеса, я выбрался из-под фургона целым и невредимым. Встал на ноги, прощупал сам себя – все цело, только правая нога немного болит. Пока я приходил в себя, мои друзья-приятели окружили кучера и задали ему трепку. Я сразу крикнул:

– Отпустите его, со мной ничего не случилось!

– Цо, собачий сын, ты что, с закрытыми глазами едешь? – не унимались мои друзья. – Вся дорога перед тобой, зачем на сироту наехал?

– Не заметил, не заметил! Лошадь потянула, умоляю, не бейте! – кричал он.

– Отпустите этого негодяя, со мной все в порядке.

Поздним вечером мы дошли до Эдирнелика. Поели и заснули где придется.

Утром мы увидели несколько больших зданий, видимо, казарм. Там нас и начали постепенно размещать. Худо-бедно расположились на полу, потом на поставленных в ряд железных кроватях с одеялами и соломенными тюфяками. Получили новую одежду.

Здесь мы впервые увидели кукольное представление «Карагез». Чтобы показать нам, сиротам, этот спектакль, прибыла специальная группа.

На пути из Гавалы я впервые заметил мальчика со сломанной ногой, опирающегося на палку, в другой руке он нес книги. Узнал, что зовут его Амбарцум. Здесь я доставал книги, читал. Появлялись какие-то рукописные листки, мы их читали по кусочкам.

Вскоре мы узнали, что нас, как годных к работе, распределят по деревням. Оставят только маленьких. Постепенно наш приют переводили в казарму близлежащего села Чабалча. Однажды нас начали собирать в группы, чтобы отправить по деревням. Наша группа в 13 человек попала в равнинное село Ксанта близ шоссе Трама-Гавала. С нами поехал специальный представитель приюта. Мы прибыли на место ранним утром, в час, когда крестьяне еще не покинули дома. Нас выстроили, новость распространилась по деревне.

Был самый разгар летних работ. Крестьяне спешили прийти, выбрать себе пару рабочих рук. Условие было такое: мы должны работать за кусок хлеба, крестьяне обязуются относиться к нам заботливо и одевать – больше ничего. Мы не имели права самовольно покидать дом «чорбаджи» и должны были поддерживать связь с руководством приюта. Оттуда могли прибыть с проверками, но этого не должно было случиться и не случилось.

Выбирая, крестьяне обращали внимание не только на физические данные, но и на внешний вид. Кто мог знать, каким взглядом смотрели, что было на уме? Этот… тот… вот его хочу взять…

Я попал к хорошо сложенному, чуть выше среднего роста человеку. Он повел меня в свой дом, находившийся выше деревенской церкви – одноэтажный, с маленьким двориком и двумя комнатами без мебели. Первым делом я обратил внимание на его беременную жену. В этом доме я не увидел ни благожелательности, ни смеха, здесь я был чужим. Даже муха, казалось, не смела нарушить тишину своим жужжанием. Я тоже был тих и безмолвен. Мне отделили угол в комнате, находившийся по уровню ниже остального пространства. Несколько досок, сверху тряпье – такой была моя постель. Женщина давала мне поесть, и я ложился спать. Часа в три-четыре ночи она будила меня:

– Эргато, улан.

Она отворачивалась, пока я вскакивал и быстро натягивал на себя одежду. Мне давали кофе с куском хлеба. После еды мы запрягали лошадь и втроем отправлялись на табачное поле – оно находилось довольно далеко. Приезжали затемно, каждый держал в руках фонарь. Мужчина потихоньку обучал меня, как собирать табак. Я не жалел сил, старался правильно срывать и складывать листья, но навыков пока не имел.

Рассветало, я еще не чувствовал усталости – мы съедали по куску хлеба с луком и продолжали работать. Когда солнце уже припекало, продолжать было нельзя – табачные листья увядали, нужно было выходить из кустов. Мы аккуратно складывали собранный урожай в парные корзины, грузили на лошадь, и айда в село, домой. После короткого перерыва готовили листья к просушке. И так каждый день.

Собранное нужно было в тот же день разложить. Кроме того, сделать домашние дела – напоить, накормить лошадей, развесить и поворачивать связки табачных листьев. Моего чорбаджи звали Ефимом. В селе он держался более разговорчиво и человечно, чем в семье. Не могу сказать, что Ефим меня эксплуатировал, я скорее был его помощником, так как он в первую очередь взваливал все на себя. Жена проявляла недовольство, но мы были довольны друг другом, особенно Ефим.

Узнав меня получше, он позвал меня с собой в Траму – очень красивый городок на горном склоне. Было воскресенье. Мы заходили в маленькие магазинчики. В магазине тканей, принадлежавшем его знакомому, Ефим спросил меня:

– Скажи, какой хочешь? Готовый костюм или материал на пошив? Какой цвет тебе нравится, я куплю. Не стесняйся, покажи, что нравится.

– Спасибо, дядя Ефим, – я посмотрел с теплотой на этого настоящего человека и погладил его руку. – Вот этот костюм кофейного цвета.

Он тут же купил, и мы вернулись домой.

Армянские и греческие сироты в МарафонеКак я уже говорил, в деревне жили 13 сирот. Она находилась на большой, оживленной дороге посреди равнины. Повсюду на полях рос табак – с нежными листьями, хорошего сорта. Каждое личное хозяйство зависело от табачного дохода. Крестьяне готовили сырье и продавали его на пунктах скупки агентам американской компании. Скупали табак и компании из других стран. Условия, видимо, были очень выгодными, потому что жили крестьяне хорошо.

За деревней, слева от трассы, из-под большого плоского камня били сильные, чистые источники с очень вкусной водой. Мы приходили туда каждое воскресенье. Стирали одежду, купались, ели буханками хлеб, посыпая его сахарным песком, очень часто – крупные арбузы. В деревне Ксанта нас было не просто 13 сирот, но 13 братьев. Хоть и жили мы поодиночке в разных домах, расположенных далеко друг от друга, тем не менее почти все свободное время проводили вместе. У нас была своя команда, особенно часто мы играли в футбол в центре села. Не помню, где мы достали мяч. Никто не смел бросить на нас косого взгляда или помешать, мы бросались в драку сразу всей командой, вспыльчиво и неуступчиво. Привлекали к себе внимание деревенских девушек.

Быт села был передовым. Работа в поле, песни и танцы. Лица и руки у девушек заботливо укрыты от солнца и ветра. В целом, климат мягкий. По вечерам все выходят в чистой одежде на прогулку, часто с музыкой и пением.

В центре деревни стояла большая церковь. Мои домашние, как и все остальные жители, каждое воскресное утро с благочестивой обязательностью должны были присутствовать на службе. Ничего не ели до возвращения домой, ни кусочка не имели права взять в рот. Муж и жена неуклонно соблюдали этот обычай. Несколько раз мне намекали, но я не ходил, сознавая всю пустоту их благочестия. Это было им выгодно – я не только присматривал за домом, но и выполнял работу.

Тяжело было оставаться голодным в ожидании их возвращения с литургии. Во мне росло недовольство. Я молча спрашивал себя – во имя чего я должен ждать их? Однажды утром, когда я особенно проголодался, а они, как назло, еще и задержались, я принял окончательное решение. Как только они вошли, сказал:

– После этого давайте мне мой завтрак перед уходом в свою церковь.

– Не можешь потерпеть? – спросила женщина. – Грех без молитвы. Сходи, помолись вместе с нами.

– Почему сам не возьмешь и не поешь, если не можешь дождаться окончания службы? – спросил Ефим.

– Где, когда этот Бог нас защитил? Дайте мне еды, а сами идите.

Им нечего было ответить сироте с сожженным дотла сердцем. Со следующего воскресенья мое требование стали выполнять.

Я уже обладал порядочной рабочей силой. Чувствовал, что могу сам себя прокормить, планировал стать самостоятельным. Однажды пошел на церковный двор и больше не вернулся, даже весточки не послал.

Еще затемно я кричал: «Эрзатос!»

«Эдо име», – отвечали мне, и мы сразу брались за дело. Так я стал вольнонаемным рабочим – сборщиком табака. Вместе со мной так же поступили двое сирот. Мы знали, что одного из наших ребят, который иногда болел, притесняют и чорбаджи, и его дети. Собрались вместе, в один кулак, и, можно сказать, взяли штурмом этот дом. Потребовали счет, нагнали страху, взяли обещание и только потом ушли. Но наш товарищ серьезно заболел. Мы отвезли его в приют в Чаталдже. Спасибо, его приняли.

Я проработал у разных чорбаджи – у кого неделю, у кого несколько дней. Передали, что меня зовет Ефим, передали его просьбу – пусть зайдет хотя бы за своей постелью, за костюмом. Но я не пошел. Я не держал на них зла, но предпочитал жить самостоятельно. Однажды чорбаджи нашего больного товарища сказал про меня, будто я настраиваю ребят против своих хозяев, убеждаю их уйти.

 

* * *

Мы, вольные ребята, решили двинуться в поисках работы в Гавалу. Пошли пешком – босиком, чтобы не износить обувь. По дороге на меня вдруг напала дрожь, начался жар. Меня кое-как донесли до источника на полпути от Ксанты к Гавале, уложили в тень от деревьев и стали думать, как бы меня доставить в Гавалу. На дороге иногда появлялись фургоны, после долгих просьб один из фургонщиков, наконец, сжалился и согласился. Я сел, остальным пришлось идти пешком.

Армянские и греческие сироты в МарафонеПод вечер мы добрались до города. В американское благотворительное общество я явился больным. Мне могли отказать за то, что я самовольно ушел от чорбаджи, сказать, что они не имеют дела с вольнонаемными рабочими, но вместо этого меня, как бездомного больного, отделили от других ребят и отправили в собственную больницу общества. Хочу еще раз выразить им признательность.

В больнице были во всех отношениях отличные условия. Я оставался там совсем недолго – не хотелось стать обузой, и еще больше не хотелось объяснять, почему я ушел от чорбаджи. Одна из девушек-санитарок была из наших краев. Я устыдился того, что она хочет отнестись ко мне с особенной заботой, и на следующий же день всеми средствами попытался выписаться из больницы.

Остался без дела, ничего не имея за душой, слабый, еще не излечившийся. Смеркалось, а у меня не было крова над головой, я начинал мерзнуть. Прошел в темноте, сколько смог. Садился, ложился, засыпал и просыпался, шел вперед. Который час, где я нахожусь – меня это мало интересовало. Я должен жить, пока еще могу дышать.

Выглянуло солнце, земля согрелась, я больше не чувствовал слабости. Открыл глаза, немного оживший. Спустился с возвышенности к источнику. У меня был с собой больничный паек – я съел его, запив водой, снова пустился в путь. Не скоро мне удалось сесть на фургон. В Ксанте я не сошел, отправился прямиком в Чабалчу. Заночевал под стеной приюта. Наутро увидел ребят и девочек, они тайком вынесли мне пищу. Обращаться к начальству было бесполезно, меня бы никогда не приняли.

Через несколько дней я полностью выздоровел. Подружился с одним из ребят, и мы решили идти в сторону Трамы, найти себе в одной из деревень хорошую работу и жить своим трудом.

И вот пошли мы от села к селу. В первом народ в большинстве работал в поле, оставшиеся женщины и девушки стали нас расспрашивать.

– Работы хотят. У кого она есть? А кто вы?

– Армянские сироты.

– Жаль, но здесь работы нет.

То же самое повторилось и в следующем селе, и в других. Мы имели при себе немного денег. Предлагали продать нам еду, но даже за деньги не могли раздобыть ее. Пару раз нам дали немного бесплатно.

К вечеру пошел дождь, мы заночевали под навесом деревенской церкви. Собрали с поля сухих колючек, разожгли костер, обсохли и согрелись. Пасмурным утром спустились к дороге, чтобы поесть ягод шиповника или еще чего-нибудь. На этот раз начался настоящий ливень, мы промокли с головы до ног. Пришлось раздеться, выжать одежду. Дошли до Трамы, но не знали, где переночевать. Только на лоне природы, под звездами. Возле источника нашли сеновал и всласть выспались.

Пошли на Серез. Сегодня трудно представить, по каким просторам мы бродили, не зная, как повернется наша судьба. Этот маленький городок был еще дальше Гавалы. Тем не менее мы направились туда. Сколько мы шли – одному Богу известно.

Надо сказать, что вся Македония, как и вся Греция, была полна сирот. Девочек-сироток уже начали распределять по местным семьям. Наш народ уничтожался не только ятаганом, он лишался сегодняшнего и завтрашнего потомства.

Везде узнавали армянских сирот, «арман орфан» – по чертам горя и скорби, по дымку жажды мести, клубящемуся в наших глазах. Наверное, поэтому нас несколько раз взяли в попутный фургон. Вечером мы были в Серезе – добрались босиком, полураздетые. В это время я узнал, что матушка Сина из нашего рода поселилась в Афинах, разыскивает меня. Через Серез проходила железная дорога Салоники-Афины. У нас было несколько драхм, и я предложил поехать в Афины, если не найдем здесь работы…

 

* * *

Армянские и греческие сироты в Марафоне

Остались позади Салоники, и как-то вечером мы прибыли на единственный столичный вокзал в северо-западной части города, недалеко от центра Афин, от Омонии. Переночевали в вагоне. Утром первым делом узнали, где находится армянская церковь. Кто мы, чьи мы, никого не интересовало. Мы объяснили, что пришли из Македонии, здесь, в Афинах, у нас есть родные, но мы не знаем, где они.

– В каком лагере беженцев?

– А какие есть лагеря?

– В Гокинии, в Фиксе, в Синкарии.

Я мог назвать только имя и фамилию:

– Аристакесян Сина, невестка из нашей семьи. У нее есть дети, девочку зовут Югабер…

– А где их лагерь?

– Не знаю.

– Геворг, поищи в списках.

Седоволосый старик стал водить пальцем по спискам – по реестру армянского рассеяния.

– Где ты их найдешь, ахпар, так ничего не выйдет.

К счастью, в этот момент вошел человек спросить, нет ли для него письма. Усталый от просмотра списков Геворг посмотрел на вошедшего.

– Вот человек из Фикса. Знаешь женщину по имени Аристакесян Сина, дочку зовут Югабер?

– Да-да, знаю. Бедная женщина, живет возле нашей палатки.

– А у тебя кто есть? – спросили моего товарища.


– Никого. Я здесь никого не знаю. – Откуда ты?

– Из Кесарии.

– Геворг, в Синкутии есть люди из Себастии, не так ли?

– И из Малатии есть, парон Геренц, – ответил Геворг.

– Вот и отправьте туда, там что-нибудь придумают. Можем мы сейчас достать одежду, обувь? Оденем сирот перед отправкой.

Мы оделись и расстались навсегда. Это был уже который по счету из моих товарищей, с кем я успевал сродниться, испить сладости и горечи, пройти долинами крови и слез, среди дыма и пепла сел. Такое выпало детство нашему поколению.

С помощью моего проводника я легко отыскал палатку, где жили осколки нашего рода. Мы снова встретились после Трапизона. Сын Сины Овсеп заметно вырос, работал чистильщиком обуви. Достал корзину, щетки, краску и отправился на улицы. Места повсюду были заняты, за каждое требовалось платить свой налог. Но он преуспел настолько, что смог добраться до Омонии. Дохода там было больше – как-никак сердце города.

 

* * *

И вот я живу в довольно просторной полуизношенной палатке вместе с остатками рода Рстак. Надежно укрепил изнутри кирпичами ее расшатанные боковые стороны, чтобы палатка не свалилась от сильного ветра – впереди нас ждали осень и зима. Это как раз было мне по силам. Рядом с нами жила молодая семья Асатура, парня из нашего приюта. Он взял в жены девушку из приюта по имени Зепюр. Здесь вновь в роли помощников народа оказались парон Агарон с женой тикин Сиран и дочерьми.

Армянские и греческие сироты в лагере близ АфинКаждый день свербила одна и та же заноза – найти работу, заработать на жизнь. Что я умел, какой имел выбор? Единственной реальной для меня работой была черная – на новых строительных площадках. Например, прямо напротив нашего Фикса, на пустынном склоне, идущем от Акрополя. Тогда свободно выделяли желающим участки земли, была бы только возможность строить. Весь день я совался туда и сюда, но меня не брали, считали слишком молодым.

– Ты не сможешь, уходи.

Иногда получалось найти работу на день или на неделю. Вскоре я приобрел навыки, вошел в колею рабочего-строителя, по крайней мере, на сезон. Но полагаться на это было нельзя. Раздобыл в одном доме поднос торговца, повесил на грудь и стал ходить, продавать всякие мелочи. И это не удалось. Во время зимних ветров мы сидели, укрывшись в палатке. Как-то пришла сестра тикин Сиран hАмест и сказала:

– Приехал из Америки человек, хочет жениться. Давайте ему покажем вашу Югабер… Если понравится, пусть увезет ее. Конечно, по возрасту он намного старше, но выглядит молодо.

Но еще до встречи с ним другой человек, отправлявшийся в Америку, увез с собой Югабер. До этого он повел меня к главе местной армянской епархии и попросил:

– Если вам, святейший, понравится этот грамотный юноша, возьмите его на работу вместо меня, рассыльным для церкви и лагерей беженцев.

После нескольких вопросов святейший с удовольствием принял меня на работу. Так я заменил нашего зятя и стал рассыльным.

 

* * *

Открылась новая страница в моей жизни. Каждый месяц я приносил зарплату домой, где мы жили одной семьей. Начал интересоваться общественно-политической и культурной жизнью. Мы, ребята из Трапизона, объединились, и первым делом создали художественный клуб «Кнар» («Лира»). Установили правила, написали программы. Закипела жизнь армянской общины, вливаясь в новые организационные потоки. На первых ролях гнчакисты и дашнакцаканы.

Я бывал везде – в ресторанах высшего класса, отелях, больших залах для собраний, у отдельных национальных деятелей, среди богатых торговцев и неимущих слоев. Одновременно читал, пытался писать. Мне советовали бросить отвлеченные книги, заняться торговлей, приносящей хороший доход. Говорили правильно, но на сердце у меня было другое, другими были мои убеждения. Я не мог представить нацию и национальную жизнь, человеческую индивидуальность вне идеи. Сила – это в первую очередь сила мысли, моральной твердости, творчества, общего возрождения, физическая сила непобедимости – с этим я связал свой жизненный путь.

Почти три года я работал в издательстве «Нор ор» («Новый день»). Потом мы объединились вокруг газеты «hАхтанак» («Победа»), где работал наборщиком зейтунец по прозвищу Гаврош. Гаврош попал в плен во время резни в Измире, в трагические для греческой армии дни. Его не убили, потому что он умел готовить отличную водку. Во время обмена пленными он хитроумным способом сумел освободиться, попасть в Афины и теперь был единственным мастером-наборщиком в «hАхтанаке».

Газета целиком и полностью ориентировалась на Советскую Армению, на ХОК (Комитет помощи Армении, создан в сентябре 1921 года в Ереване под председательством О. Туманяна с целью оказания помощи голодающему населению и сплочения Спюрка вокруг Советской Армении. – Прим. ред.) и международное рабочее движение. На страницах нашей газеты часто публиковались революционные стихотворения Акопа Акопяна. Партия Гнчак была опорой революционного движения, близкой к коммунистам, потому газета распространялась с большой осторожностью, но была самой популярной в общине.

Я работал в управлении общины почтальоном. Мой ежедневный пеший путь лежал мимо Акрополя, мимо южного гладкого склона холма. Потом я поворачивал вниз к Фиксу – ровной сухой долине. Дорога занимала чуть больше часа. Я снимал старые и клеил новые объявления, списки, письма на стену армянской церкви – место, которое было одно время самым надежным для всего греческого спюрка. Свою работу я выполнял со всей преданностью. Не жалел сил, старался помочь каждому несчастному осколку нашего народа.

 

* * *

Однажды во двор церкви вошел новоприбывший молодой человек. Остановился грустный и печальный. Я подошел к нему.

– Откуда ты, чего хочешь? Говори, не стесняйся.

– Это ведь армянская церковь?

– Да. Здесь же управление беженцев. Вот дверь в контору. Посмотреть письма по списку? Ты ждешь письма?

– Нет, у меня никого нет. Меня вышвырнули в Грецию, и теперь я не знаю, куда деваться… Вот, пришел сюда.

– Пойдем, пойдем внутрь, расскажи все этим господам.

Чуть позже он рассказал. «Меня зовут Раф. Меня посадили на корабль и выдворили – депортировали из Америки. В последние годы я сделал там хорошие изобретения, подготовил отличные чертежи. Местные должностные лица преследовали меня и захватили изобретение иностранца в собственность государства. Забрали мои рукописи и больше не вернули. Чтобы избавиться от моих претензий, меня объявили сумасшедшим и заперли в психиатрической лечебнице-тюрьме. Выйдя оттуда, я снова пошел на место своей старой работы, стал требовать свои рукописи. Деньги у меня тогда были, материально я не нуждался. Я хранил их в южноамериканском аргентинском банке. Но мне не позволили их получить – посадили на корабль и депортировали, я даже не знал куда. Оказался в Греции, меня высадили в Пирее. Я пришел сюда, потому что у меня нет ни места для жизни, ни знакомых». Мне поручили отвести молодого человека в Фикс.

По дороге мы не просто подружились, но душевно сблизились. Дошли затемно. Я собрал своих друзей, и мы по-братски окружили новенького. Выяснилось, что Раф не любит обычного времяпрепровождения. Он все время молчал, пока мы принесли ему еды и палас, чтобы лечь. Потом стал просить не утруждать себя из-за него.

На следующий день он провел с нами еще меньше времени. Объяснил, что ему надо все время быть одному, чтобы думать над новыми изобретениями. В эти дни он нам многое объяснил, в том числе о своих новых основах геометрии. После уточнений и непрерывного пересмотра принципа метрического эквивалента он заявил об изобретении своей абсолютно надежной метрики, призванной устранить возможные неточности. Он показал свои единицы измерения, сопровождая их новыми для армянского языка односложными словами. Свою меру длины он увязывал не с шаткой, неустойчивой земной основой, а с надежным световым решением. По его словам, если пропадет оригинал (то есть эталон. – Прим. ред.) метра, хранящийся в Лувре, больше не удастся получить точно такой же. Но он избавит людей от этой опасности.

Свои наблюдения и выводы он испытывал сразу же на наших глазах, непосредственно на предметах, законах – на всем, как будто открывал новые основы всего вокруг. Протягивал руку за едой и тут же задумывался – допустим, есть дверь, ее надо открывать и закрывать в пространстве. Нет, дверь сама должна переходить из открытого в закрытое состояние.
Вскоре с помощью Арама Кайцака удалось устроить его на работу в недавно открывшийся гараж-автомастерскую недалеко от Фикса. Не прошла и неделя, как Раф применил в работе свой талант изобретателя. Зачем при работе с шиной поддерживать ее, согнувшись? Он сделал устройство, чтобы высоко закрепить шину и работать двумя руками, ровно и спокойно стоя на своем месте. Из отходов он мастерил писчие принадлежности на продажу ученикам.

Я был единственным, кому он уделял время, с кем хотел общаться. В столовую он ходил со своей вилкой и своей ложкой, никогда не садился, ел стоя. Садиться за стол он считал пустой тратой времени и вредом для здоровья. В ответ на мой наивный вопрос, почему он не едет применять свои способности в существующую сейчас маленькую Армению, он объяснил:

– Все равно я должен вернуться в Северную Америку. Там страна технических усовершенствований. Я всего добьюсь, и только после этого уеду на родину приносить ей пользу. Здесь я долго не останусь. Я послал бумаги в банк, получу свои деньги и уеду в Южную Америку, оттуда будет легче перебраться в Соединенные Штаты. Я должен достичь своей цели. В тюрьме, куда меня отправили, было много специалистов и изобретателей – все иностранцы, большей частью евреи. Их изобретения присвоили, а настоящих авторов швырнули в психлечебницу. Там был ад для умных людей. Скоро я уеду. Я не могу тебя сейчас забрать с собой. Когда доберусь до места, обязательно помогу и тебе уехать. Ты должен двигаться вперед, здесь ты пропадешь.

И он в самом деле уехал. Кто знает, что случилось с этим странным армянином? Если бы все сложилось благополучно, я уверен, что он не забыл бы о своем обещании.

* * *

По долгу службы я доставлял послания в различные учреждения, высокопоставленным особам, богатым людям, выдающимся деятелям, чиновникам высокого ранга, входил в их дома, видел вблизи их самих и их жен, наблюдал скрытые от постороннего взгляда детали, бытовые отношения, контрасты внешнего и внутреннего. Начал читать Маркса и Энгельса – все, что мог достать. Я выбрал для себя стезю справедливости и борьбы.

Здесь мы столкнулись со странным разладом – если ты коммунист, ты не должен иметь ничего общего с людьми других политических оттенков, людьми национальных убеждений. Потери и жертвы прошлого тебя не касаются. Мне было гораздо легче с ХОК-м, с гнчакистами-социалистами. Помню, как лидер гнчакистов Гулян посетил лагерь Фикса.

Помещение церкви-клуба было битком набито, возникла необходимость защитить жизнь гостя и обеспечить проведение лекции, чтобы дашнаки не могли помешать или угрожать (здесь и далее на восприятии событий явно сказывается партийная принадлежность автора, что отражает всю остроту внутриармянского политического противостояния в это трагическое время. – Прим. ред.). Сказанное было свежо, злободневно, насущно и касалось общественных вопросов, которые воодушевляли народ, причем все говорилось с пламенным, обнадеживающим, объединяющим людей ораторским искусством. Не могу забыть блестящую, невероятную принципиальность его сконцентрированной мысли, согласно которой нам ничего не чуждо из убеждений коммунистов. «Однако большевики должны признать и понять с марксистской ясностью совершенно бедственное положение армянского народа. Для нас свято знамя революции, и эту красную святыню мы должны донести вместе с судом мирового пролетариата, чтобы она взвилась над Ваном и Карином, над освобожденными землями и селами нашего, подвергшегося резне, народа».

Я воодушевленно зааплодировал вместе со всеми.

* * *

Настала осень, политическая борьба обострялась не на жизнь, а на смерть. Заранее было ясно, что дашнакцаканы потерпят на выборах полное поражение почти везде, особенно в Фиксе. Дашнакцутюн словно очнулась: как это – мы, центральная партия, и вдруг должны понести поражение? Нужно взять в свои руки все руководящие органы и должности, задействовать «тяжелую артиллерию». Каро Сасуни был направлен в Афины, в Салониках действовала группа Самвела. Нож, револьвер…

Штаб-квартира организации «Near East Relief» в АфинахНочная стрельба, дежурство возле избирательных урн, голосование и поражение дашнаков. Однако ни одно депутатское собрание нельзя было провести, не удовлетворив требования дашнаков. И теперь они не позволяли его проводить с помощью своих вооруженных сторонников. Греческое правительство закрывало глаза на эти авантюры.

На центральном собрании нужно было избрать новое правление общины. Внутри находилась наша группа ребят. Снаружи, в засаде, ожидала группа дашнаков. По приказу ворвались внутрь, разбили люстру, выстрелили в Сукиасяна. Он сбежал через окно, остальные тоже разбежались в темноте. Епископа Мазлумяна поймали и отрезали ему бороду. Полиция так и не появилась.

Решили собраться в центральном отеле, может быть, там удастся избежать позора. Дашнаки перекрыли все подходы, не позволили. Главное условие: председательствовать должны они, правление должно выполнять их волю. Через некоторое время половина участников смогла собраться в отдаленной Гокинии. Вот через какие испытания проходила воспрявшая жизнь армянских колоний в спюрке.

Новое разрушение покоренного народа, неужели это их стихия? Не хотелось верить. По отношению к ним Кайцак Арам олицетворял истинное величие. В его личности, овеянной славой побед, могли бы уместиться целых две. В конце он стал владельцем кафе рядом с Фиксом, на обочине дороги на Фалерон. Один раз он нам продемонстрировал иронию жизни: «Вот посмотрите, я хозяин этой материальной основы. Захочу, обниму и поцелую свою пианистку», – он в самом деле обнял и поцеловал ее. «Сыграй какой-нибудь вальс – парни, веселитесь, танцуйте». Он хотел сказать, что мораль этого мира зависит от материального. Этим материальным армянский народ был распят и повешен...

Когда я репатриировался в Армению, он нашел меня и сказал: «Правильно делаешь, Дживан. Хорошо выучись, стань храбрым воином отечества. Как бы я хотел поехать с тобой, но меня и там съедят, так же как и здесь». Таков был Арам Кайцак.

Зоравар Торгом и Арам Кайцак одновременно были героями и греческого офицерства. Правительство назначило им пожизненное пособие. Зоравар Торгом стал глашатаем исторической миссии на Востоке. «В Карине учреждаем независимое армянское правительство! Да здравствуют вооруженные силы Армении!» Но не спали Тифлис, меньшевики, предатели. Торгома нейтрализовали, он едва смог унести ноги, как и Андраник. Он был искушен в военной стратегии, прекрасно владел французским языком. Когда он шел, казалось, он идет в атаку, печатая шаг. Каждое слово произносил как боевой приказ. «Вы усыпляете воинский дух Айказянского рода, который враг никогда не мог сломить! Я не нахожу общего языка в ваших кабинетах». Он в самом деле совершенно не общался с партийной сворой. Появлялся так же неожиданно, как и исчезал. Всегда тщательно следил за собой, всегда ходил в военной форме – тоже несчастный, оставшийся в одиночестве герой. Постепенно его внешность менялась, он выглядел все более осунувшимся.

* * *

Теперь продолжу автобиографическую часть.

Наше объединение «Кнар» проводило дневные и вечерние мероприятия в пределах своих возможностей. Финансовых средств у нас не было, работали на общественных началах. Руководство квартала предоставляло нам клуб с имеющимися удобствами. Мы успели даже дать театральные представления. Примечательным было представление о Вардане и Васаке. Все беженцы собрались, яблоку негде было упасть. В два раза больше людей, чем в самом клубе, стояли снаружи и слушали.

Вардана, если не ошибаюсь, играл Масис, я хорошо помню свою роль – Васака. Не знаю, почему, но еще с Трапизона этот образ казался мне реальнее и ближе, чем более героические личности. Я находил в нем хитроумие и дальновидность дипломата, осмыслившего как текущие, так и грядущие события родного мира. Вот почему моя игра вышла за границы точного воплощения образа. В тот день я вкусил овации, поздравления, признание по артистической линии.

Между прочим, нам удалось привлечь в свою группу девушек. Знаете, какой неразрешимой задачей это было?

* * *

В самой Греции начался политический хаос. Монархические «Василевские» власти сменились республиканскими и снова монархическими. Политические столкновения, кровопролитие в Афинах. Король заранее скрылся под предлогом заграничной поездки. Я с напряженным вниманием наблюдал за уличными боями в Афинах. Видел, как постепенно в течение дня республиканцы, в чьих руках была армия, занимали важные объекты и той же ночью с большими жертвами захватили королевский дворец, выбив оттуда гвардейскую стражу в старинной национальной форме.

* * *

Шел 1926 год. Постепенно лагерь в Фиксе во всех отношениях становился органической частью города. И в Греции, и за ее пределами в лагерях беженцев налаживалась жизнь, как новый рассвет после потопа. Жили общими политическими и экономическими интересами. Те, кто собирался уехать в другую страну, уезжали. Особенно часто в Южную Америку, в Аргентину. Остальные заботились о подыскании постоянного места жительства на бедных, но чарующе прекрасных греческих берегах. В Фиксе, Гокинии и других лагерях начали класть кирпичи, строить из них дома вместо палаток.

Выстроились маленькие одноэтажные магазины, образовались центр и окраины, возникло расслоение в обществе – ремесленники, рабочие, торговцы и пр. Открылись столовые, киоски, начала работать баня. При клубах стали устраивать библиотеки.

Наш Масис тоже открыл киоск, Ерванд со своим братом Норайром основали магазин. Асатур построил себе рабочий домик. Наш ловкий и опытный водитель Айк облицевал свой дом кирпичом, покрасил снаружи в белый цвет. Оник уехал в Америку. Гевонд с матерью нашли себе постоянную работу и жилье. Аарон открыл столовую. Нашей опереточной группе «Аршин мал-алан» удалось попасть в Южную Америку.

* * *

Однажды мы услышали о покинутом больном фидаине и зашли вместе с другом в клуб дашнаков. В дальнем углу сидел опустившийся слепец с невидящим взглядом, устремленным к двери. Он почувствовал наше приближение.

– Я плохо различаю, вы армяне?

– Да, храбрый фидаин. Что с тобой случилось?

– Я при смерти, дни мои сочтены. У меня туберкулез, легких уже не осталось, не могу дышать. Хоть бы кто воды подал… Я был гайдуком, оставил семью и дом, ушел в армянские горы. Мы защищали села, мы рычали, как львы в Сасуне, Васпуракане, Зейтуне… Для кого из командиров я не был светом очей? Разве дрогнула хоть раз моя рука над головами палачей моего народа? Принесите тетрадь, карандаш, я запишу наши богатырские дела. Я написал уже несколько отрывков, но потерял… А теперь – кем я стал, армяне, до чего докатился?

Мы сходили и принесли ему хлеба, мацуна, молока, поставили рядом воду. Хотели дать его одежду на стирку, но никто не взялся. Вскоре он угас, его тело швырнули в какую-то яму, где закончилась святая жизнь армянского фидаина.

* * *

Моя жизнь, как и жизнь многих других, все еще не вошла в русло будущего. Я оставался в подвешенном состоянии. Дашнаки прозвали меня тунеядцем. И действительно, почему я должен служить в конторе правления по делам беженцев, чтобы мне там платили зарплату? Мое пребывание на этой работе все равно зависело от чьей-то прихоти. В любой момент мне могли сказать: иди своей дорогой, на твое место берем другого. Уже зародились такие мысли. Нет, я сам должен уволиться, найти свое дело и заработок.

Еще до этого ходили слухи о начале репатриации в Армению. В Афины прибыл Дануш Шахвердян. Я узнал об этом от Тагвора, который работал в советском консульстве и поддерживал с нами связь, чтобы иметь представление о жизни общины. Дануша Шахвердяна принимали в редакции газеты «Нор ор» («Новый день»). Он стал рассказывать о Красной Армии, представляя ее высокоорганизованной освободительной армией. Было ясно, что он ищет хоть какой-то поддержки в этой чужой стране. Мы сразу же оказали ему поддержку. Предложили выступить с лекцией и рассказать, с позиции очевидца, о боевой силе нового мира, его исторической миссии – открыть двери новой заре человечества.

(Окончание следует)

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>