вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Воин света" - рассказывает Гагик ГИНОСЯН

03.10.2008 Гагик Гиносян Статья опубликована в номере №6 (15).
Комментариев:1 Средняя оценка:5/5
На острове Ахтамар

Предлагаем вниманию читателей одну из бесед с уроженцем Ахалцха Гагиком ГИНОСЯНОМ - ветераном войны в Арцахе, создателем и руководителем ансамбля традиционного армянского танца "Карин", писателем, воспитателем юношества.
 

Мой отец был большим патриотом и меня воспитывал в патриотическом духе. В Ахалцха только в нашей семье дети называли отца hайрик. Нас в детстве даже дразнили за это, но отец придавал таким вещам большое значение. Еще в советское время, когда я был школьником, он говорил в узком семейном кругу, что главным врагом Армении, возможно, был не Талаат, а Ленин.

Во времена Горбачева студентов тоже брали в армию, и я как раз угодил под этот приказ. В армии не раз попадал в передряги из-за своего воспитания. Мне запрещали говорить по-армянски, офицеры объясняли: все равно настанет коммунизм, все вы будете говорить по-русски. Я отвечал: «Пока я жив – если останется хотя бы еще один армянин, я скажу ему «барев», а не «здравствуй».

Потом поспорил с солдатами-азербайджанцами, чье государство больше. Это было еще до начала карабахского конфликта. Они мне стали показывать карту, а я пообещал доказать, что Армения простиралась до Каспийского моря. Попросил родителей выслать мне исторические карты. Мы с азербайджанцами поспорили на чайхану – кто проиграет, тот угощает в чайхане. На следующий день, после того как я доказал свою правоту, меня вместо чайханы повели в КГБ. Оказалось, что в Карабахе уже собирали подписи, а я ничего об этом не знал. Мне хотели приписать националистическую агитацию: «Что ты знаешь про Карабах? С какой стати ты утверждаешь, что Карабах и Нахичеван тоже ваши?» Из КГБ меня спас ереванский друг-сокурсник, который чинил армейскому начальству телефоны: «Гагик неплохой парень, он, видно, неудачно выразился или вам что-то неправильно перевели». Меня выпустили под словесное обещание прекратить «агитацию».


Потом я несколько раз поспорил насчет армянского языка, в результате мне объявили выговор с занесением в личное дело «за распространение национальных распрей в советских вооруженных силах». Очень много было таких передряг, я еле ноги унес из армии – демобилизовали последним, как самого злостного нарушителя.


Империя не только не может быть другом малых наций, но изначально является их врагом.
(Г. Гиносян. «Афоризмы»)



Когда я в 87-м году вернулся из армии, мой студенческий друг, гюмриец Артур показал мне редкую книгу, сказав, что ее надо обязательно переиздать. Тогда практически никто не знал про Нжде. Про Андраника все слышали, а про Нжде – нет. «Только никому не говори, это очень серьезно, может нам повредить. Прочти для начала, а потом подумаем, что делать». Книга оказалась одной из самых трудных для восприятия работ Нжде: «Армянство Америки – род и его отбросы». Старое софийское издание 30-х годов, привезенное из Болгарии. Артур нашел в Бангладеше (район Еревана. – Прим. ред.) какую-то типографию, которая могла один к одному воспроизвести прежнее издание. Потом мы ночами сидели вдвоем и складывали страницы по порядку.

Артур познакомил меня с другим гюмрийцем Жозефом, чья семья после войны репатриировалась из Болгарии, именно ему принадлежала книга, и он хотел создать партию. Первый вопрос: «Что ты понимаешь под словом Цегакрон?» У меня ассоциативный способ мышления, я ответил: «Если народ представить как дерево, то ствол дерева, который не отклоняется, не гнется от ветра, держит все ветви, и есть Цегакрон». Он подумал и признался: «Впервые слышу такое интересное объяснение, мы будем дружить». Два-три года мы приобщались к идеям Нжде, в основном, втроем. Но ни в какой партии я никогда не состоял – ни в советское время, ни потом. Я убежденный беспартийный.


Гарегин Нжде – вот мой пророк, мое учение, кредо и вера одновременно. «…у каждого есть свой видимый или невидимый воспитатель, его роль и влияние на человека продолжаются до самой могилы».
Вот кто такой Нжде для меня его же собственными словами.
Вот мой воспитатель.
Вот мой бог войны и идеи.
(Г. Гиносян. «Мой пророк»)



Вначале появилось такое слово «ашhарhазор» – прямо на вокзальной площади записывали добровольцев. Помню, после женитьбы я приехал в Ахалцха и сказал отцу, что записался в «ашhарhазор».

«Но ты ведь только семью создал. – Ты сам меня так воспитал. – Все понятно, но у тебя должен родиться ребенок. Укрепись немного, а потом делай, что хочешь».

И я тогда не поехал воевать.

Все время сомневался, с кем мне пойти на войну. Очень хотел туда попасть, но не находил подходящих людей. Люди ведь ездили туда с самыми разными целями, не только патриотическими. Одно время хотел отправиться с Татулом Крпеяном. Он танцевал в ансамбле «Маратук», который существует до сих пор, потом создал в университете свою танцевальную группу, куда и я ходил один год. Хотелось изучить как можно больше, узнать самые разные армянские народные танцы.

В 90-м после окончания учебы я поступил на работу научным сотрудником в Институт физики, в лабораторию релятивистских частиц. В следующем году увидел однажды на институтской проходной объявление. В Арцахе очень тяжелая ситуация, многое зависит от того, как мы сможем противостоять русским (то есть советским) и азербайджанским танкам. Специалистов по «фаготу» (по ПТУРС-ам) нет, для этого нужно иметь хоть какое-то образование. Желающие понять устройство этого оружия и научиться использовать его могут зайти в такую-то комнату.


Гагик ГиносянНе выходя за проходную, я повернул обратно, нашел нужную комнату – приемную директора института. Подошел к сидевшей за столом женщине и сослался на объявление. Рядом стоял худощавый рослый незнакомец. «А вы кто, из какой лаборатории?» – спросил он. Я молча посмотрел на него – мол, не с тобой ведь говорят. А незнакомец спокойно объяснил, что это он написал объявление. «Я Александр Таманян, мы работали вместе с Леонидом Азгалдяном». К тому времени я уже знал об Азгалдяне, знал, что он с товарищами создавал образцы нового оружия, потому что доступа к современным советским вооружениям у нас не было.

Александр оказался внуком нашего великого архитектора Таманяна. После того как Азгалдян погиб, Александр сказал, что время уже вышло, надо ехать.

Мы занимались на компьютерном тренажере по «фаготу» и успели научиться стрелять. На экзамене выяснилось, что я делаю это лучше всех, у меня был очень хороший прицел. Поэтому всем говорили: «Если что-то случится, пусть Гагик стреляет первым».

Потом вышел призыв Вазгена Саркисяна создать группу смертников. И Таманян предложил мне: «Если ты не против, пойдем вместе – я, ты и еще три-четыре человека из отряда Леонида, которые изучали «фагот». В группе смертников было девять отрядов пехоты, а также артиллеристы, связисты, минометчики – всего 375 человек. Во время подготовки группы мы сами продолжали заниматься «фаготом» и работали инструкторами с ребятами из других отрядов. На тот случай если, не дай Бог, с нами что-то случится, мы обучали стрельбе из «фагота» троих из каждого подразделения – один расчет.

С собой в Арцах мы должны были взять четыре «фагота». Осталось несколько дней до выезда смертников, когда Таманян подошел ко мне и сообщил, что есть секретное оружие, которое мы должны проверить экспериментально. Если я не против и обязуюсь сохранить все в секрете, он возьмет меня в группу. Таманян стал командиром этого нового отряда, который назвали «отряд-Х». Всего там было четыре человека: кроме нас двоих, еще доцент кафедры физики ЕГУ Валерий Пахалов (Бахкалянц) – одноклассник и однокурсник Таманяна и Арам Коцинян – преподаватель оптики на физфаке ЕГУ (сейчас он преподает в Европе). Врачом с нами поехал Гагик, сын бывшего первого секретаря компартии Армении Антона Кочиняна. Я был самым молодым – намного младше остальных.


В конце августа 1992 года мы выехали в Арцах после клятвы на Ераблуре. В день клятвы собралось очень много народу – сами смертники и в два раза больше сопровождающих. И в этот момент Вазген Саркисян прилюдно сказал: «Вы отправляетесь воевать на самых сложных направлениях, где шансы выжить 50 на 50. Поэтому я не имею права скрывать: мы везем с собой секретное оружие». Таманян тогда очень разозлился: «Мы соблюдали секретность, а тут вдруг об оружии сказано во всеуслышание, даже не перед строем, а перед толпой народа».

В первое время мы не имели возможности для экспериментов с секретным оружием, поскольку не было еще стабильных позиций, откуда в чрезвычайной ситуации мы могли бы гарантированно эвакуировать установку, предотвратив ее попадание в руки врага. Мы начали воевать просто как фаготчики. Большая часть смертников отправилась на направление Вагухас, а мы – на члдранское направление.


Дерево смертников в ГандзасареВ Члдране перед нашим приездом было очень много потерь, осталось всего человек 20 бойцов. Азербайджанцы знали об этом и готовили наступление с тем, чтобы взять село. После потери Члдрана наши позиции на фронте могли резко ухудшиться, противник выходил к Гандзасару. В этот момент нас – 80 человек – перебросили на передовую. Командиром был Юра Ованнисян – Ксан Веци Юра, очень хороший парень, физик по профессии, бывший студент Пахалова.

Мы появились в три часа ночи. Темно, видимости никакой, а мне надо выбрать позицию. Для этого нужно знать танкоопасные направления – знать, откуда ожидаются танки. Я помнил инструктаж: нельзя подпускать цель ближе, чем на пятьсот метров. До пятисот метров нет никакой стабилизации полета ракеты, потом подключается мотор, и ракетой очень легко управлять. Я представился командиру фаготчиком и важным тоном спрашиваю: «С какой стороны турки (азербайджанцы. – Прим. ред.) нападут?» Он уставшим голосом отвечает: «Ты сам фаготчик, иди сам выбирай себе позицию».


Наконец, нам показали несколько окопов – вот здесь, рядом, копайте себе. Вырыли окоп, утром проснулись: видимости никакой. Мой окоп смотрит в центр села – значит, я увижу танк только тогда, когда окажется в центре Члдрана. Я объяснил Таманяну, что нужно выбирать новую позицию. Мы поднялись выше, к кладбищу, откуда был очень хороший обзор. Сил уже не оставалось: три ночи не спали, последнюю ночь рыли окоп. Решили остаться здесь, но оказалось, что поблизости стоит отряд из Ленинавана. Подходит их замкомандира (командир к тому времени погиб или пропал без вести) и грубо говорит: «Берите свое оружие и уходите отсюда. Танкисты боятся фаготов. Если увидят, что отсюда стреляет фагот, откроют ответный огонь – вместе с вами и мы погибнем».

Сарсангское водохранилище. Вместе с Пахаловым и журналисткой из ФранцииМы с Таманяном взяли «фагот» и отошли подальше от их позиций. Нет ни окопа, ни сил, чтобы рыть. Уснули оба и сквозь сон слышим, как кто-то кричит: «Где-тот лоппаз (хвастун. – Прим. ред.) фаготчик? Хвалился, что танк подобьет, а танки уже в деревню вошли!» Я проснулся и говорю спросонья: «Я фаготчик. Что случилось?»

С нашей позиции танков уже не было видно, они прошли дальше. Кто-то крикнул, что с его места танки видны. Пахалов с нижней позиции уже выстрелил из своего «фагота», но попал в землю, прямо под танк. До этого противник не подозревал, что у нас есть «фаготы» – теперь танк отъехал чуть назад и укрылся за стеной фермы. С позиции Пахалова он уже не просматривался, а с нашей половина танка была видна. Шурик (так ласково называли Таманяна) говорит: «Давай стреляй, у тебя лучше получается». Это был мой первый выстрел боевой ракетой в боевой обстановке. Наш инструктор, полковник запаса по имени Марат говорил, что «фагот» идеальное оружие – ни отдачи, ни громкого звука. Я нажал курок, и послышался слабый щелчок. Смотрю в окуляр и не вижу ракеты. Решил привстать, чтобы увидеть, куда пошла ракета. В этот момент раздался оглушительный хлопок – до сих пор он у меня звенит в правом ухе. Оказалось, что выстрел происходит с секундной задержкой после нажатия курка. Кроме громкого хлопка и отдачи, при боевом выстреле «фагот» отбрасывает назад факел до пятнадцати метров длиной, поэтому нельзя, скажем, ставить его у стенки. Если бы я не встал посмотреть на ракету, меня бы сильно обожгло – надо знать, куда «фагот» выбрасывает факел и с какой стороны ты должен находиться в момент выстрела.

Танк, подбитый мною в ЧлдранеПока я пришел в себя и сообразил, что произошло, ракета уже долетела и развалила угол фермы – теперь передо мной оказалось две трети танка. После моего выстрела наемники-танкисты выскочили и стали убегать. (Тогда в экипажах только механики иногда могли быть азербайджанцами. Все остальные – командиры экипажей, операторы и наводчики – были исключительно русскими или украинскими наемниками. В наступлении использовались техника и личный состав 23-й мотострелковой советской дивизии, которая еще оставалась в Гяндже.) А я не понимаю – стрелять по танку второй раз или не стрелять, чтобы наши смогли захватить его в исправном состоянии? Таманян боялся, что танкисты вернутся, и говорит: стреляй. Вторым выстрелом я подбил танк, но не слишком сильно его повредил. Все равно потом мы его взяли как трофей.

Напротив нашей позиции проходила дорога из Члдрана в Дрмбон. На следующий день по дороге подъехал еще один танк. Мы сидим в полной тишине и вдруг рядом один разрыв снаряда, другой. Вначале я не увидел, откуда стреляют. Потом оказалось, что с опушки леса. Везде переполох – танки, танки! Где фаготчики? Тридцать человек одновременно кричат: «Вон танк – ты что, не видишь?» В такой момент невольно теряешься, особенно при отсутствии боевого опыта. Тут подошел пожилой боец, лет за пятьдесят, и спокойно говорит: «Давай покажу». Спустился в окоп, показал цель. Пока я развернул «фагот», танк спрятался в лесу.

Всю ночь я видел этот танк во сне и вскакивал в холодном поту. Видел, как он выезжает с опушки, а я не успеваю подбить его – танк стреляет, и кто-то из наших гибнет. Утром я сказал себе: «Все равно я его подобью».


У памятника смертникамДо четырех часов дня танк не появился, в четыре опять началась стрельба. Нас в окопе было пять человек. Стало понятно, что стреляют по «фаготу», то есть по нашему окопу – делают обычную «вилку», чтобы выстрелить наверняка. Перед глазами уже стоит смерть.

Говорю Коциняну: «Я пошел». – «Нет, садись». Они были гораздо старше меня и относились ко мне, как к сыну.

«Я должен его подбить». – «Не видишь, какая стрельба? Куда ты лезешь?» – «Если сидеть, нам конец. Они пристреливаются и будут стрелять до тех пор пока не попадут в окоп». Действительно вокруг нас все уже было испещрено ямами от разрывов.

Я встал, выбросил «фагот» прямо в поле и сразу залег, чтобы меня не подстрелили. Коцинян мне подсказал: настанет короткое затишье – значит, танкисты меняют обойму, эту паузу нужно использовать. У меня был помощник Газар, который устанавливал ракеты. Я дождался паузы и говорю: «Газар, давай». Из-за страха смерти автоматически нажал на курок. Когда ставишь ракету на рельсы и вдвигаешь до конца, чтобы контакты вошли друг в друга, на «фаготе» срабатывает защелка. Услышав щелчок, я понял, что контакт уже есть, и сразу нажал на курок. Ракета ушла, я припал к окуляру и вижу – траектория идет гораздо правее цели. Если я не успею подправить траекторию, ракета пролетит мимо – а это верная смерть, не только моя, но и всех ребят. Правая рука регулирует «влево-вправо», левая – «вверх-вниз». Корректировать направление полета нужно очень плавно, потому что в «фаготе» есть механизм самоуничтожения: если ты слишком резко меняешь направление и ракета тормозится, механизм срабатывает, и ракета взрывается.

Я еще до этого просчитал расстояние до танка – два километра. Ракета пролетает километр за четыре секунды, то есть у меня на исправление курса оставалось всего восемь секунд. И за эти секунды у меня вся жизнь прошла перед глазами – больше со мной такого не случалось. Потом я прочел в книге, что в некоторые моменты время для человека резко замедляется. Вижу ракету с галогенной лампочкой на хвосте – по этой яркой лампочке нужно управлять полетом. И одновременно перед глазами моя жизнь: как я в пять лет пролил на себя горячий борщ и обжег ногу, как в шестом классе упал со второго этажа, сломал обе руки и так далее. Такая вот раскадровка вместе с полетом ракеты.

Вдруг грохнул оглушительный взрыв. Даже самый лучший снайпер не сможет так попасть, тем более в состоянии страха. Я так сильно крутил регулировку, что ракета в последний момент влетела в стык между башней и основанием танка, где находится обойма. Взорвалась не только сама ракета, рванул весь боезапас. Башня танка отлетела от него метров на сорок. Даже некоторые колеса взлетели в воздух и одно за другим падали на землю. Я попал в состояние эйфории – встал во весь рост и начал крыть врага последними словами. Не понимал, что я делаю – никого не слышал, ничьих слов. Вдруг меня сзади кто-то ударил по затылку, и я упал. Это был Коцинян Арам. Он потащил меня за ногу и втянул в окоп. «Ты что, совсем с ума сошел! Сейчас бы снайпер тебя подстрелил!» Я по-прежнему ничего не слышал и не понимал. Потом очнулся и спросил себя, где я нахожусь.


Не так давно я был внутри того самого танка, пил кофе. Сейчас там растет малина…


Предпочел бы хоть немного набраться силы, терпя поражения в бескомпромиссной борьбе, чем терять боеспособность, побеждая без борьбы.
(Г. Гиносян. «Афоризмы»)

Мы с Пахаловым


Случалось на войне и другое. До сих пор помню тот голос – если я его услышу, обязательно узнаю. Два силуэта наклонились среди ночи к нашему окопу, и голос сказал: «Седьмой день мы воюем в тех же самых окопах, которые вырыли неделю назад. Турки уже узнали их расположение и нанесли на карту. Есть информация, что утром появятся самолеты и все разбомбят. Руководство решило оставить одного или двух пулеметчиков, чтобы создать видимость, что смертники еще здесь. Остальным надо быстрее отходить».

Я разбудил Коциняна: «Ты слышал?» – «Что-то слышал, но ничего не понял. Что за люди были?» – «Кто-то из наших». Тем временем в окопах поднялась суматоха. Слышно, как бойцы переговариваются: время отступать, уходить. И в этот момент проявились личностные качества Ксан Веци Юры. Он встал и спрашивает: «Кто это сказал?» Никто не признается.


«Я командир на этой позиции, и я таких приказов не получал». Но настроение трудно было преломить – один из наших встал и заявил: «Я понимаю, что записался в смертники. Но я не записывался в мученики. Я ухожу». когда один человек встает и открыто такое говорит, это очень плохо действует на остальных – все смотрят друг на друга: что делать? Ни одного человека в окопах не осталось – все спустились к блиндажу комбата. Все ждут, что будет дальше – покидаем позицию или нет.

Еще в окопе, когда я спросонья услышал голос, сразу возник вопрос: кто решит, кому оставаться на верную смерть? Я сразу сказал: «Кто будет решать, пусть сам и остается». Тот человек не захотел вступать в спор и ответил: «Все вопросы к командиру. Мне велели передать, чтобы все спускались к блиндажу».

С "иглой"Потом, спокойно проанализировав случившееся, я понял, что даже среди смертников некоторые боялись. Им неудобно было сказать: я боюсь и поэтому ухожу. Нужно было устроить панику, спровоцировать общее отступление.

Юра вытащил пистолет и сказал: «Я смертником не записывался, как вы, но я солдат своей нации, и у меня приказ – отсюда не отступать, других приказов я не получал. Не дай Бог, кто-нибудь попробует уйти, я сам его застрелю». Вместе с Таманяном, который был уже тяжело ранен, мы объяснили, что нельзя поддаваться панике, тем более что мы считаемся лучшими из лучших. Мы вернулись, и остальные постепенно начали вслед за нами подниматься обратно. 

 

Секретное оружие мы использовали и в Аскеранском, и в Мартунинском районах. Потом настал такой момент, когда нам запретили его использовать. Хотя такое оружие у американцев уже было, причем лучшего качества, чем у нас, – им пользовались в первую иракскую войну во время операции «Буря в пустыне». Наше, разработанное в Ереване, по характеристикам не уступало американскому, только было менее транспортабельным из-за габаритов. Изготовили целые четыре модификации, которые все время совершенствовались. После использования оружия на поле боя мы, будучи сами физиками, приезжали обратно в Ереван и объясняли разработчикам, какие нужно сделать изменения.

После освобождения Карвачара – апрель 93-го года, Мардакертский район, село Умудлу вблизи Сарсангского водохранилища, я – второй справаПотом мы очень долго ругались, доказывали, что нельзя эту тему закрывать. Даже если не использовать оружие в Карабахе, такие разработки означают развитие науки, новейших вооружений, которые могут пригодиться потом. Нам ответили, что при необходимости государство закупит такое оружие. Полный абсурд – зачем закупать, когда можно самим производить и продавать?

В 95-96-м это направление просто закрыли. Нас было запрещено снимать, есть фильм про смертников, где мы никак не фигурируем.

Заканчивая свою статью о нашем отряде, я задал в конце риторический вопрос: «Чему равнялся X?» 
Наш отряд был отрядом интеллигенции. Он очень хорошо повлиял на тех людей, которые воевали, но все еще сомневались, правильный ли они сделали выбор. Мы доказали, что наша армия не рабоче-крестьянская, как советская, а общенациональная, где рядом с рабочими и крестьянами воюет интеллигенция. Причем какая интеллигенция – внук великого архитектора Таманяна, сын бывшего первого секретаря Кочиняна, которые очень легко могли бы не идти на фронт. Таманяна как-то спросили, почему мы победили в войне. Он ответил: «Потому что сын Алиева не воевал и внуки их великих деятелей культуры тоже не воевали. Мы выиграли, потому что вся нация участвовала в войне».


Из многих вариантов жизнь предназначила мне дорогу, которая называется борьбой.
В этой борьбе у меня один противник – мой вчерашний день.
Каждый день я борюсь со своим вчерашним днем, каждый день, в победе творя сегодняшний день, рождаю завтрашнего противника.
И однажды после очередной победы уже невозможно будет избежать завтрашнего поражения.

Блажен тот, чье поражение оказывается смертельным, ибо только героическая смерть может оправдать поражение.
(Г. Гиносян. «Размышления наедине с собой») 



С "фаготом"Сейчас нет хороших учебных пособий по начальной военной подготовке школьников. Например, в пособиях для трех старших классов я не нахожу слова «патриотизм» – это вообще абсурд. Однажды по телевидению прошла серьезная дискуссия с участием специалистов – директоров школ, представителей управления по военной подготовке. Один из директоров сказал, что вполне достаточно научить молодого человека воевать. Но Нжде недаром писал, что оружие должно находиться в мужественных руках, в противном случае оно становится ни на что не годным куском металла.

Сегодня военно-патриотическое воспитание фактически отсутствует, и это серьезный пробел. Нет ни фильмов, ни литературы, ни других материалов для работы с учащимися. В советское время мы в большинстве своем кое-как, просто по обязанности проходили в школе этот предмет, потому что Советская армия все же не была нашей, Армянской. Прежнее отношение сохранилось и теперь. Но в те времена в патриотическом воспитании большую роль играли другие предметы – литература, история, обществоведение. Сейчас преподаватели говорят: у вас есть отдельный предмет, и нас патриотическое воспитание не касается. Педагог рассказывает об Аварайрской битве точно так же, как о Великой Французской революции. Если ребенок с одинаковым чувством проходит родную историю и, к примеру, историю Франции – это просто трагедия.

Военно-патриотическое воспитание должно быть комплексным. Заканчивая школу, юноша знает о многом – от компьютерных чипов и до строения Вселенной. И может при желании знать глубже программы – найти литературу не проблема. Но если выпускника школы спросить о Трндезе, Вардаваре – он ни слова не сможет сказать. Он не изучает того, что характеризует его как армянина. А патриотизм начинается именно с желания знать самого себя. Нельзя любить то, чего ты не знаешь.

Когда меня пригласили работать в школу, я первым делом выдвинул условие – разрешить мне присвоить кабинету имя Г. Нжде. Дело не просто в конкретном имени, а в распространении таким образом идеологии, воспитании детей на этой идеологии. Кроме обучения основам военной подготовки, периодически нужно обращаться к мыслям великих армян. Например, я за свой счет размножаю «Семь заповедей моим соратникам» Нжде и «Кодекс чести армянского воинства» IV века. Раздаю ученикам тетради для занятий, где на первой странице они видят текст «Заповедей», а на последней – текст «Кодекса чести». Нельзя недооценивать воздействие подсознательного восприятия. Каждый раз, открывая тетрадь, ребенок невольно прочтет хотя бы одну из заповедей.


Гагик ГиносянНа первом занятии по военно-патриотическому воспитанию чувствуется большое внутреннее сопротивление детей. Начинаешь с того, что мы будем в течение трех лет проходить военное дело, чтобы быть готовыми к воинской службе по защите родины. Кто-нибудь из мальчиков кричит с места: «Папа все равно меня от армии освободит!» Другой кричит: «Когда подойдет время забирать в армию, я убегу в Европу!» И таких очень много. Хуже всего другое: 95-99 процентов ребят собираются идти в армию с таким настроением, с каким идут в тюрьму, на отсидку. Они не идут служить Родине. Из 100 человек в лучшем случае один скажет, что хочет служить, и еще неизвестно, насколько искренне. Остальные собираются отбывать срок – считай, что украл какую-то мелочь из магазина и тебя посадили на два года. Нет желания принести за этот срок какую-то пользу для укрепления обороноспособности Родины, приобрести знания и навыки, которые могут понадобиться в случае войны.

Источник подобных настроений – сама армия, лишенная идеологии. Замполиты фактически занимаются стукачеством. Функция замполита (сейчас эта должность называется «заместитель по работе с личным составом») – донести до начальства, кто куда сбежал, что где украли, кто что сказал про командира. Не только среди солдат в армии нет нормальной психологии, ее нет и среди офицеров, за исключением пяти процентов «белых ворон». Хочешь не хочешь, ты обязан собирать деньги с солдат за поездки домой и пр. и отдавать определенную сумму «наверх». Все имеет свою цену, свой тариф. В армии работает тюремный принцип. Когда человека переводили служить, например, из Гюмри в Горадиз, раньше него туда шла «ксива» – он лезет во все дырки, выносит сор из избы и так далее.

Несколько месяцев я служил в военной части особого назначения, подчиняющейся КГБ. На первом этаже здания казарма, на втором – штаб. Если внизу в свободное время стояли солдаты, они могли видеть тень офицера, появившегося на балконе второго этажа. И как только они эту тень видели, сразу разбегались, как крысы – даже не зная, кто именно из офицеров вышел. На собрании я сказал: если армянский солдат бежит от одной тени армянского офицера, как он сможет драться против врага? Нжде говорил, что каждый полководец способен удесятерить силы своего солдата. Моя обязанность как армянского офицера – не сломать его, чтобы легче было им управлять, а постараться, чтобы он вырос во всех отношениях.



Пока офицерский состав армии нельзя причислить к интеллигенции, армия не может стать полноценной частью общества.
(Г. Гиносян. «Афоризмы») 


На вершине горы ХуступОдна из самых плохих черт армянина – он очень быстро отдаляется от воинского духа. Можно подумать, если война закончилась, она больше не начнется. А ведь мы жили и живем на перекрестке, где воевать будут всегда. На первом же уроке я объясняю тем, кто говорит, что не пойдет служить: здесь перекресток на нескольких уровнях. Религиозный – ислам и христианство, географический и цивилизационный – Европа-Азия, военно-политический – разные блоки. Ни одна из противоборствующих сторон просто так не бросит этот регион, не уйдет отсюда, здесь вечно будут сталкиваться чьи-то интересы. Очень часто война здесь начиналась внезапно и помимо нашей воли – так может случиться и в будущем, к этому нужно быть готовыми. Я рассказываю ребятам, что во время войны с армянской стороны погибло больше пяти тысяч солдат и офицеров и около семи тысяч вместе с мирными жителями. Из этих пяти тысяч примерно 1500-2000 погибли на первой стадии войны, часто по-глупому, потому что мы не знали, как воевать, не понимали, что такое военная тактика, не умели даже ориентироваться на местности. Иногда элементарные знания могут спасти человеку жизнь. Если ты оторвался от своих, важно хотя бы определить стороны света, чтобы не выйти прямо на врага, не оказаться в плену.

Надо пробудить чувство ответственности за Родину, это гораздо важнее, чем формальное обучение стрельбе. Если парень не патриот, если ему плевать на эту землю, он убежит и с автоматом в руке, и на танке. В любом случае пользы от него не будет. У Нжде есть мысль о том, что один паникер, дезертир – это флюгер. Видя рядом бегущего бойца, даже самый героический человек начинает сомневаться. Просто говорить о патриотизме – это очень мало. Важно приводить примеры, тем более если ты их видел своими глазами.

Во время экотура – марз Тавуш, озеро Парз-личТот же народ, который добровольно шел воевать, теперь не хочет даже насильно идти служить. Вот какая деградация происходит в мирное время. Я говорю детям: «Побеждая в войне, мы проигрываем в мирное время». Потому что психологически полностью изменились, стали думать прежде всего о собственной выгоде. Такова и государственная политика – превратить большую часть воевавших в «обиженников», в то время как меньшая находится у власти и при благах. Мало кто смог сохранить тот же нравственный облик, что имел во время войны. Прежде чем слечь от болезни, Таманян занимался испытаниями ракет. Он понимал, что война снова может начаться и на российское оружие нельзя полагаться. Если наша борьба войдет в противоречие с интересами России, оружия нам не дадут. Нужно готовить свой научный потенциал, чтобы при необходимости наладить производство своих воооружений, не зависеть от другой страны, которая в любой момент может перекрыть кран.

На школьных занятиях очень важно говорить об исторических фактах. Например, о том, как побеждал армянский полководец. Нжде цитирует по этому поводу одного из наших древних историков. Когда армянский полководец понял, что проигрывает важную битву, которую не имеет права проигрывать, он сбросил с себя доспехи и с незащищенной грудью бросился в гущу врагов с единственной целью – добраться до предводителя противника и поразить его. Единственное, в чем он был уверен – армянские воины не оставят врагам его тело. Получив множество ран, он все же смог исполнить свое намерение. Воодушевленное его геройством войско, казалось, потерпевшее поражение, атаковало врага, чтобы вырвать у него из рук тело своего вождя. Вот так армянский полководец сотворил победу. Таким был облик настоящего армянского полководца, настоящего воина, который мы, к сожалению, утратили. Если рассказать об этом ребенку, он совсем по-другому поймет, что значит Родина и как нужно за нее сражаться.

Помню, один из директоров ироничным тоном говорил мне: можешь сколько угодно рассказывать такие истории, но сегодняшний школьник не хочет быть похожим ни на Монте, ни на Леонида, ни на других твоих героев. Он хочет стать генералом Манвелом, он хочет водить джип, и ты не сможешь этого изменить. Говорят, что извне финансируют разрушение нашего государства. Но даже без этого положение хуже некуда. Один парень сказал: о каком военно-патриотическом воспитании вы ведете речь, если я свою оценку получил за бутылку водки. Я ответил, что мы говорим не об отдельных личностях, а об идее. Если два или двадцать два негодяя могли выставить тебе оценку за бутылку вместо того, чтобы выгнать тебя из школы, это не означает ошибочности системы и метода.


Думаем ли мы о поколении, которое придет после нас? Кому мы вместе с нашим отчеством, нашим именованием, передаем нашу историю и наш облик? Думаем ли мы о том, что они – наше отражение в зеркале. И очень часто мы сами превращаем эти отражения в зеркальные изображения комнаты смеха, а иногда, разбив эти обобщающие зеркала на мелкие кусочки, создаем сегодняшнюю неустойчивость. (Г. Гиносян. «Мы»)



Гагик ГиносянВ одной школе по решению министерства начали в порядке эксперимента преподавать мой предмет не с восьмого класса, а с седьмого. Вы не представляете, какой подняли шум, какую трагедию устроили. В газетах писали о милитаризации общества. Столько было воплей, что устроили, наконец, «круглый стол».

«Вы портите детей!», «Вы лишаете их детства!». Активнее всех выступал человек из какого-то общества по защите прав ребенка. Я разозлился, встал и спрашиваю: «Ты любишь детей?» – «Конечно, и т. д. и т. п.» – «Когда азербайджанцы обстреливали Степанакерт и в день погибало десять детей, где ты был? Если завтра Ереван начнут обстреливать – ни ребенок, ни выпускник школы не знают, как себя вести при обстреле. Как ты их защитишь?»

Никто ведь не учит школьников, что мы должны нападать, подчинить себе весь мир. В таких малых государствах, как наше, патриотизм – необходимая и обязательная вещь. Ребенок так или иначе должен любить Родину, иначе мы очередной раз окажемся перед лицом полного краха. Если ты не любишь Родину, какая разница, где ты живешь – здесь или в Лос-Анджелесе?


Вместо того чтобы строить гениальный храм для чужих, положи хоть один камень в стену твоего полуразрушенного храма, даже если придется похоронить собственный гений в скрепляющем этот камень растворе. (Г. Гиносян. «Афоризмы»)

Нжде говорил, что земля становится Родиной, когда в ней похоронены герои народа. Периодически нужно посещать с детьми Ераблур. Часто мы там встречаем родителей кого-то из погибших, общаемся с ними. После этого очень многое меняется в отношении детей к родине, к воинскому долгу. Помню, при Министерстве обороны проводили собрание по военно-патриотическому воспитанию. Выступающие зачитывали оптимистические данные, цифры – ни слова об идеологии. А ведь патриотизм – это не цифры, а в первую очередь психологическое состояние.

Наши государственные мужи заняты разрезанием лент на самых разных торжественных мероприятиях. В Армении всего 14 человек получили звание Национального героя, из которых половина – семеро – погибли в Карабахе. Кому из них торжественно установили памятник в Ереване, чтобы ленту на открытии разрезал кто-то из руководителей государства? Бюст Леонида Азгалдяна уже был готов, а государство целый год не могло ни копейки выделить на установку. Владелец близлежащего магазина утверждал, что мы «своим памятником» мешаем его бизнесу. Наконец, после целого года борьбы, когда каждый из нас использовал все свои связи, мы смогли установить памятник. На открытии не появились не только руководители государства, не было ни министра, ни мэра города, ни даже главы районной администрации. Как я объясню это детям, которых взял на открытие памятника одному из немногих Национальных героев? Чего стоит для государства павший герой, если ни одно официальное лицо не соизволило поучаствовать в церемонии открытия?

Нужны новые книги, учебники по военной подготовке, чтобы на каждом уроке уделять пять-десять минут разговору о патриотизме. Сейчас этого нет. В начале каждого пособия одна-две страницы посвящены истории. Написаны они с множеством серьезных ошибок. Больше всего места отведено тому, как при царе Петре I в составе российской армии были созданы первые армянские боевые подразделения, которые «увенчали славой армянский народ» в войне то против персов, то против шведов. А ведь незадолго до этого воевали Давид-бек, Мхитар-спарапет – на армянской земле, за ее свободу. Об этом вообще ничего не сказано, даже имена не упомянуты. Не говорю уже о грубых ошибках в отношении недавней истории. Пишут, что в 1991 году после 600-летнего перерыва в Армении была создана Третья республика. Выходит, что Вторая республика существовала 600 лет назад.

Рядом с портретом кисти народного художника Армении Карена СмбатянаЕще одна важная ошибка. Пишут, что наш теперешний герб – это герб Первой республики, созданный в 1918 году замечательным армянским художником, уроженцем Ахалцха Акопом Коджояном. Но это ведь не так. По крайней мере, три важные вещи в теперешнем гербе изменены в худшую сторону. У Коджояна пасть льва и клюв орла раскрыты – в теперешнем гербе они закрыты. У Коджояна лев рычит, и это важно. Я привожу детям простой пример. Если идешь по улице и видишь рычащую собаку, ты настораживаешься и осторожно проходишь мимо. Тем более – рычащий лев: один неверный шаг – и он схватит. Теперешний лев напоминает льва в клетке, у которого уже раскрошились или выпали зубы. То же самое относится и к орлу. Третья деталь – в нижней части герба был изображен меч, разрубающий цепь. Меч – символ мощи нашей десницы. Кровью наших ребят, наших воинов мы освободились от оков. Теперь меч скрыт, спрятан за щитом герба, видна только рукоятка, опутанная, связанная кольцами цепи. Кому было это выгодно, кто при Тер-Петросяне занимался восстановлением герба, кто возомнил себя более гениальным, чем Акоп Коджоян? Если это сделали обдуманно, тогда все понятно: три важных символа мощи и силы изъяты. Я говорю ребятам: если завтра кто-то из вас придет к власти, может быть, нас тогда уже не будет в живых, но вы должны вернуть настоящий герб, потому что такие символы мистическим образом воздействуют на народ. Если ты видишь в гербе силу, та же сила обнаруживается в тебе самом.

Из всех искусств архитектура самое важное. Можно не читать книг, не смотреть фильмов, не слушать музыку, не посещать картинные галереи, но архитектура помимо твоего желания постоянно у тебя перед глазами, постоянно на тебя воздействует – положительно или отрицательно. Я считаю, что на площади, на месте памятника Ленину, нужно воздвигнуть Триумфальную арку. Я много видел разных арок и почувствовал, какую силу они дают, как возносят человека вверх, возвеличивают. Точно так же и горы наделяют человека силой. Подготовлены два эскиза, два варианта арки – классический и восьмигранный в сечении. Наверху сделать смотровую башню – откуда можно было бы наблюдать внизу рельефное изображение Армянского Нагорья.


Горький урок нашей истории диктует – впредь вместо хачкаров-надгробий и мемориалов жертвам геноцида воздвигать триумфальные арки.
(Г. Гиносян. «Афоризмы»)

 

Военный танец Ярхушта (Друг, Соратник по оружию)



Во многих случаях молодежь из Спюрка лучше воспитана в национальном духе, чем наша. В советское время нас воспитывали на советской идеологии, сейчас идейное воспитание вообще отсутствует. Нет идеологии независимой Армении, не воспитывается чувство гражданина страны. Есть два отношения к стране – быть ее жителем и быть ее гражданином. У нас большинство чувствует себя жителями, то есть иждивенцами. Они постоянно на что-то жалуются: это плохо, то плохо. Если ты гражданин, ты не жалуешься, а делаешь что-то ради лучшей жизни своей и окружающих, лучшей жизни страны.

Один из моих знакомых как-то приезжает на новом УАЗе. Оказывается, к ним в деревню привезли гуманитарную помощь, он имел к ней доступ и частично продал. А сам всегда ругал на чем свет стоит и Тер-Петросяна, и Кочаряна, и правительство. «Как же ты у голодного ребенка отбираешь то, что ему полагается?» – «А когда еще шанс представится? Как можно сейчас без машины?» – «Ты еще никакого кресла не получил, только маленькую привилегию, и уже начал воровать. А что будет, если ты окажешься на месте президента?» Либо человек продается, либо нет. За две копейки или два миллиона – значения не имеет. Если ты продаешься, значит, одновременно продаешь страну. Поэтому так важно воспитать новое поколение на образах Леонида Азгалдяна, Александра Таманяна – не просто героев, но людей, бескомпромиссных в мелочах.


Жизнь всякого из нас – это настоящее, чья главная и даже единственная цель – стать мостом между прошлым и будущим. И мост лишается смысла, если хоть один из берегов не укреплен, не уплотнен.

Чем меньше мостов связывают два берега, тем большая тяжесть ложится на каждый из них.
(Г. Гиносян. «Размышления наедине с собой»).

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>