вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Пылающие горизонты" (продолжение) - Дживан АРИСТАКЕСЯН

03.10.2008 Дживан Аристакесян Статья опубликована в номере №6 (15).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Продолжение. Начало читайте в АНИВ № 1 (10), АНИВ № 2 (11), АНИВ № 3 (12) и АНИВ № 4 (13)


В приюте случались кражи, но вора поймать не могли. В конце концов, где-то, кажется, на рынке обнаружились простыня и наволочка из нашего приюта. Продавец был местным турком. Его доставили в приют и выстроили всех мальчиков. Турок стал идти вдоль ряда, присматриваясь, и почти сразу указал на одного из старших ребят – Мисака. Тот уже не учился, работал. Вступил в связь с молодой работницей приюта. Она передавала Мисаку вещи, он их продавал. Обоих выгнали.

 

* * *

Нашему классу поручили ремонтные и строительные работы в здании. Кирками и лопатами подкапывали стену коридора. Вдруг Арменак из Баберда воскликнул:

– Ба!

Мы бросились к нему: «Что? Что?»

На лопату намотались золотые украшения с жемчугом, изумрудами. Это был тайник, устроенный перед бегством. Мы все рассовали по карманам, cпрятали за пазухой. Нескольким ничего не досталось, в том числе и мне, как опоздавшему. Сразу же встал вопрос, как спрятать найденное. Но новость уже распространилась.

В городе укрепилось положение турецких властей, и они не оставили нам ни крупицы золота. Все затребовали у епископа, забрали и сожрали. Чье это было богатство? Понятно, что армяне, хозяева дома, едва успели все собрать и спрятать под стеной, перед тем как их увели и утопили в море. Мне вспомнилось золото, спрятанное моим дедом Тацу.

 

* * *

Наш предводитель епархии давно был избран ее главой, он собирался поехать в Эчмиадзин и получить рукоположение. Никак не мог найти подходящее время, потом и сам отъезд усложнился. Так или иначе, он набрался смелости и решил поехать. Кажется, дело было осенью 1921 года. Напоследок его пригласили на обед в честь отъ­езда от имени нашего старшего класса. Этот обед в его квартире-резиденции должен был стать благословением перед расставанием. Нужно было в воспитательных целях провести анализ и дать оценку нашему «Вардановскому мятежу», его последствиям.

Так и вышло. Он сидел с нами за семейным столом как старший ответственный духовный руководитель нашей школы, приюта «Саак-Месропян» и был, конечно, грустен в течение всей трапезы. Кроме него, присутствовали парон Гурген и парон Амаяк. Срок его возвращения оставался неясным, добавлялась история с нашим скоротечным бунтом. Он расценил этот случай как непродуманный шаг, ошибочный порыв страстей. Благословил нас, подчеркнул мой положительный пример. Передал нас под руководство парону Гургену и парону Амаяку – крепить славу приюта «Саак-Месропян» в Трапизоне.

Наш вопрос, почему, за какую вину прогнали парона Вардана, остался без ответа. Затем, не ставя в известность городские власти, србазан незаметно уехал.

 

* * *

Положение страны менялось, колесо водяной мельницы судьбы повернулось в сторону турок. Отдельное здание приюта у нас отобрали, приют и школу пришлось объединить в одном здании. Мы уже ходили в приют девочек – вместе сидеть на уроках. Это было передовой по тем временам общностью братьев и сестер – единственным знаком исправления национального бытия. Прежде девичий приют был для нас закрыт, мы встречались с девочками только на праздниках в церкви. Власть нашего предводителя епархии над ними была ограничена, не знаю, почему.

Признаюсь, я был еще слишком мал, не созрел. Помню только совместные уроки и глядящие на нас глаза – их свет, надежды, даже волнения. Я был как трава, которая не знает, что говорят пчелам растущие среди нее маки. Не помню, сколько всего было девочек. Некоторых я знал по именам. Запомнились Зепюр и Беркруи. Потом им довелось выйти замуж за Асатура и Оника.

 

* * *

Однажды утром мы шли строем под руководством парона Вардгеса в девичий приют на объединенные занятия. Вдруг я услышал, как меня позвали:

– Халил, Халил!

Повернул голову и увидел на правой стороне узкой улочки Шавчи, протягивающего ко мне руки. Того самого Шавчи, старшего сына Али Османа, который так долго искал мою мать (речь о семье курдов, соседей рода Рстак в селе Хнзри. – Прим. перев.).

Я понурил голову.

– Курбан олум (стану жертвой (тур.). – Прим. перев.), разрешите, на минуту обниму, поцелую и пойду. Издалека, из самого Дерджана пришел увидеть его своими глазами.

– Не бойся, подойди, мы подождем, – стал убеждать меня парон Вардгес.

Я подошел. Утоляя тоску, Шавчи поцеловал меня и дал немного денег.

– Не надо стыдиться, ты правильно поступил. Главное, учись, человеком станешь. Ты наследник Мавина, ты возродишь род Рстаков. Я пришел сюда из деревни, чтобы тебя увидеть. Пойду, расскажу Исмаилу (речь о старом курде Исмаиле, усыновившем Дживана после резни. – Прим. перев.). Ну, иди, армяне ждут тебя.

Побежав обратно, я занял место в своем ряду и больше не оборачивался назад.

 

* * *

Узнав обо мне, немногочисленные уцелевшие армяне нашего села постепенно собрались в Трапизон – сюда приехали Карапет и Галуст. В те дни со стороны Батума прибыл большой корабль, полный армянских беженцев, вдов и сирот. Куда им плыть – что могли знать эти гонимые ветром люди? По кораблю прошла весть, что в Трапизоне есть армянский приют. Оттуда начали выкрикивать имена своих потерянных близких. Вдруг послышалось:

– Дживан, Дживан из Дерджана есть?

С берега откликнулись, что есть такой. Тогда несколько моих односельчан сошли с корабля, чтобы обосноваться в Трапизоне. Сина из нашего рода со своими тремя спасенными детьми нашла меня в приюте, устроилась работать здесь прислугой и спасла от голода Югабер, Воски и Овсепа. Сошли на берег и другие, выросла община Трапизона.

По всему Понте росли деревья фундука. Склоны гор, овраги были покрыты посадками и дикими зарослями. И еще груши, яблоки, черные дыни – растущий гроздями, как виноград, очень вкусный аппетитный плод с крупными черными зернами. Инжир в Трапизоне вкуснее, чем в других местах, все фрукты отборные, особенно цитрусовые – апельсин, лимон. Беженцы свободно пользовались этими дарами природы.

* * *

У меня начались страшные боли в боку. Мочился с большим трудом, страдал от приступов, особенно ночью. Лежа в постели, опускал руку и царапал ногтями пол. Матушки в приюте подкладывали под меня разогретый кусок черепицы, боль немного отпускала, и я засыпал. Это продолжалось не день и не месяц. В конце концов, парон Аарон отвел меня к супруге преподобного Степлтона. Она была врачом, но не работала. Расспросила, пощупала больной правый бок и велела парону Аарону:

– Два-три месяца не давайте мальчику никакой еды, кроме фруктов, лучше всего – арбузов.

Мне предписано было держать спину в тепле.

Во время обеда всем давали хлеба и другой еды, а мне – кучу фруктов. Сразу полегчало, а через месяц я мог спокойно ходить в туалет и спать. Потом я понял, что меня мучили камни в почках. Тупая боль в боку осталась на всю жизнь.

Всем нам терли глаза каким-то синим камешком. Другие переносили это спокойно, а мои глаза начинали страшно болеть, не открывались, будто в них песку насыпали. Так у меня обнаружилась другая болезнь – трахома. Американцы очень строго следили за этим. Для больного трахомой двери в Америку были прочно закрыты. Она считалась острой заразной болезнью, к тому же наследственной. Я долго лечился, однако следы остались.

 

* * *


 

Среди нас появился еще один новичок, выбравшийся из адского огня. Однажды вечером, едва стемнело, в ворота постучали. Открыл сторож, дядя Амбарцум.

– Дяденька, я армянский сирота, меня преследуют, приютите меня, я едва нашел этот дом.

Дядя Амбарцум впустил его. Утром нам шепотом сообщили о новеньком. Его переодели и отправили к нам, старшим по возрасту. Мы не могли сразу его расспросить, опасность еще не прошла. Обещал все рассказать вечером.

Вечером собралось несколько ребят, присутствие всех было нежелательно. Взволнованный, он заикался.

– Ребята, спойте тихонько, чтобы я смог начать.

Мы стали тихо напевать гимн Армении «Мер hAайреник», которому нас научил парон Вардан. Новичок сразу стал подпевать, а потом повел песню первым голосом.

– У меня сейчас два имени, Вазген и Мушег, – начал он, наконец. – Когда я сказал об этом, все тут засомневались. Прошу вас, объясните им, в чем дело.

Да, были сомнения по поводу его внезапного появления. Турки могли специально подослать его нам. Но наши сердца, успевшие многое повидать, угадывали в нем своего.

– Нет, теперь мы не сомневаемся, – ответили ему с четырех сторон – Ты сын армянина, а вражеский шпион пусть будет проклят. 

 

«Турки пришли в Карс (речь идет о втором взятии Карса турками 30 октября 1920 года. – Прим. перев.). Мы, двое друзей, жили в сиротском приюте Карса и не успели выйти из города. В городе начались убийства. Мы думали, как спастись. Сначала хотели притвориться немыми, но поняли, что очень скоро можем попасться. Лучший выход – притвориться турками. Одели турецкую одежду, фески и смешались с группой турецких чете. Нам удалось записаться в их ряды: мне – под именем Ахмеда, моему приятелю – под именем Шаки. Мой друг Мушег был очень начитанным и хорошо подготовленным парнем. Я умел хорошо петь – с детства меня научили петь и на армянском, и на турецком. Мы надеялись освободиться, уйдя морем в Россию.

Узнали, что чете собираются обойти всю Анатолию, «очищая» ее от гяуров, в первую очередь от тех армян, которые еще остались в живых и не были отуречены. Скольких армян они схватили, не считая тех, кого уничтожили в области Эрзрума! Наш «чете-баши» (главарь чете. – Прим. перев.) был из частей Карабекира (командующего Восточным фронтом армии кемалистов. – Прим. перев.). По его приказу мы двинулись к Алашкерту. Куда бы мы не пошли, «чете-баши» брал у мюдиров адреса и имена по всей вверенной им местности, с тем чтобы там не осталось ни одного живого гяура-армянина. У него на руках был особый приказ о предоставлении чете ночлега и пищи.

Четены разделялись по деревням. Вот тогда мы с товарищем находили возможность для тайной помощи. Армян осталось совсем мало, они скрывались разными способами среди курдов-односельчан. Мы узнавали об уцелевших армянах и спешили к ним раньше остальных, будто бы торопясь поймать и убить. Вместо этого мы предупреждали их об опасности, чтобы они успели спасти свою жизнь под видом отуреченных.

Так мы дошли до Сиваса-Токата-Марзвана. В Марзване четены увели группу армянок, женщин и девушек, к оврагу, в сторону мельницы. Мы дошли до оврага. Стало ясно, что четены готовятся изнасиловать и убить их, выбросив растерзанные тела в глубокие овраги. Сердце сжималось от жалости – мы думали, что делать. Только бы их не убили, ведь все там молоденькие девочки, человек десять.

Вдруг Мушег сказал:

– Ты начни петь, отвлеки. Я уговорю этих гиен, чтобы они слушали тебя, веселились, танцевали, а убийство поручили мне. Я уведу девушек вниз и быстро объясню, чтобы бежали в разные стороны, прятались. Когда выстрелю, выстрелишь мне в ответ. Постарайся, чтобы другие тоже выстрелили вместе с тобой, как знак окончания пиршества для волков, которые уже разодрали добычу.

Нам удалось осуществить задуманное. Наступающим вечером мы сами должны были скрыться в сторону Черного моря, к лазам. Девушки растворились в темноте. Мы тоже оторвались от своры чете и пошли на северо-восток по горам и лесам.

Теперь нашей главной заботой была маскировка. Маскировка под ашугов показалась нам самой удобной. Мы оделись подходящим образом, я стал певцом, а Мушег играл на сазе и кяманче. Мы были уверены, что правильно выбрали себе роли, добывали средства к существованию и двигались прямо к цели. Приблизились к понтийским горам со стороны Баберда…


Невозможно забыть случай в местечке Чухурва в Чоруме. Стая чете решила устроить большой пир. Для этого были все условия. Специальный отряд охотников уже собрал нужное число армян. Главной причиной, по которой им удалось с легкостью выполнить свое намерение, был хитрый предлог. Из родных деревень, где им удалось уцелеть, армян будто бы переводят в другие места, где у них нет корней.

Мы все время ходили вокруг собранных армян, пытались сделать так, чтобы они внимательно за нами следили. Например, я что-то говорю, Мушег будто бы смеется надо мной, а на самом деле рукой изображает на моей груди крест. Наконец, одна девушка зашептала достаточно громко.

– Как они похожи на армян.

Другая закрыла ей рот:

– Тихо ты! Разве среди этих волков могут быть армяне! Это аскяры.

Мы побежали к четенам.

– Хотите, чтобы мы вас веселили, пели-играли, дайте нам этих двух девушек, мы отведем их вон в те кусты, а потом приведем обратно.

– Можете забрать хоть трех и обратно не приводить, только поскорее возвращайтесь, – ответили они.

Мы вернулись к пленным и, повернувшись спиной к четенам, стали осторожно совершать крестные знамения и жестами подзывать девушек. Съежившись в недоумении, они повиновались. Мы делали вид, будто силой тащим их в кусты, грубо кричали по-турецки, чтобы нас могли слышать на расстоянии. Одновременно шепотом, по-армянски, успокаивали их, мол, не бойтесь, идите. Девушки догадывались, в чем дело, но не могли поверить. Боялись, что мы ведем их изнасиловать и убить, умоляли о пощаде…

– Еще немного, еще чуть-чуть, – шептали мы по-армянски и кое-как тащили их в заросли ежевики.

Там Мушег тотчас объявил:

– Ты оставайся здесь, а ты беги назад, будто сбежала от нас. Потихоньку скажи вашим, чтобы женщины шли к четенам, умоляли отпустить их искупаться, мол, они грязные. Если не разрешат, все вместе – женщины, дети, девушки – возденьте руки к небу, повторяйте: «Аллах, Аллах!» и проклинайте их на турецком. Тогда они разрешат. Пойдете искупаться, назад не возвращайтесь. Бегите все в разные стороны, кто спасется – тот спасется. Если останетесь, всех расстреляют. Ничего другого мы для вас сделать не можем. Про нас, смотри, ничего не говори.

С другой распрощались – беги, спасайся. Она поцеловала нас, напоследок спросила: «Как вас зовут? Всю жизнь буду вспоминать ваши лица и имена». И убежала в слезах, спотыкаясь на каждом шагу.

Вернувшись к четенам, мы стали жаловаться. – Слишком грязные. Расстреляли, и конец.

– Расстрелять всегда успеем. Что, у нас времени нет? Пусть пойдут, помоются.

Им разрешили пойти группами. Первая группа поступила по нашему совету, остальных зарезали…


Исчезли сильные, жизнерадостные, самобытные понтийские армяне. Опустели многочисленные деревни с армянскими общинами.

Мы ходили с песнями по Понту. Я с детства знал много песен, потому что слегка заикался, и пение помогало правильному произношению. Пришли в Шизу, маленькое приморское поселение. Всех здешних армян утопили в море, остались брошенные дома, бесхозные сады. Неделю мы отдыхали то там, то здесь. Спланировали, как перейти к русским. Узнали, что по пятницам можно найти прогулочную лодку. Нашли одного доброго, любящего армян лаза, который ругал, ненавидел турок. Постепенно сблизились с ним и открыли наше намерение. Он взялся помочь, подвез нас к устью Чороха. Но дальше везти не решился. Мы сами должны были искать выход, вплавь перебраться на другую сторону. Он все объяснил нам, показал, не взяв себе никакой награды.

Мы знали, что нас преследуют, мы были приговоренными к смерти беглецами. Чорох следовало переплыть любой ценой. Ночью нельзя – верная гибель. Решили переплыть под вечер. Нужно было держаться вместе, помогать друг другу. Самым трудным оказался вопрос одежды. Все, что могли, сняли, повязали себе на головы – и просчитались. Именно это нас и выдало. Нас заметили, поняли, что мы бежим, начали стрелять. Случилось предначертанное судьбой: мой друг, мой брат, родной мой Мушег был ранен в голову и утонул. Я ничего не смог сделать, течение унесло его к Черному морю. Мне пришлось вернуться и сдаться.

Когда пришел в себя, шея болела от удара прикладом. Приоткрыв глаза, я увидел нескольких аскяров. Меня бросили на повозку и доставили в Шизу, в тюрьму с почерневшими стенами при полицейском участке.

Окошко камеры смотрело в сад. Там находилась резиденция нашего «сераскира». В других камерах тоже сидели заключенные. Со мной был только один. Едва меня втолкнули в камеру, как он понял, что я армянин. Подошел и спрашивает:

– Кто ты, откуда, как остался в живых?

Я рассказал. Он выслушал, после чего поведал мне свою историю. Он дезертировал с военной службы.

– Все равно тебя расстреляют. Ты предатель-армянин. Может, мне убить тебя и загладить свою вину?

Я понял, что спасенья нет – с четырех сторон когти смерти. Задумавшись, невольно начал бормотать. Заметил, что сильно заикаюсь, ничего не могу сказать. Стал напевать какой-то бред. Мне повезло – мое ашугское пение случайно услышал начальник тюрьмы, лаз по национальности. Он был в хорошем настроении – позвал меня к себе, послушал и отвел к сераскиру.

– Ты хорошо поешь, аман. Слышал, что ты здесь единственный армянин. Мы получили телеграмму, что ты – армянский предатель и беглец. Скоро расстреляем. Как тебя зовут?. – Ахмед.

– Ахмед, Махмед – неважно. Захочешь стать турком, отпущу на свободу.

– Эфенди-бинбаши, позвольте мне спеть людям, неважно – турки они или армяне.

Начальник тюрьмы потребовал исполнить несколько лазских песен и танцев.

– Если есть инструмент, сыграю. Будет еще лучше, – добавил я, в надежде спасти жизнь.

Им и так очень понравилось.

– А где твой друг, юный ашуг?

– Убили.

– Ты будешь жить, я тебя не убью. Отправлю в Трапизон.

Обращаясь к своему чаушу, он сказал:

– Юсуф повезет почту. Передашь с ним мою записку. Пусть отведет этого ашуга, желающего принять ислам, в медресе при мечети. Они уже, как полагается, введут его в ислам и сделают своим служителем. Только пусть привезет мне документ о том, что его приняли, чтобы я сохранил эту бумагу у себя.

Мы с Юсуфом добрались на моторной лодке до Трапизона. Он отвел меня в мечеть Джами и сдал ходже, руководившему муллами. Меня приняли, и я остался при мечети. Наблюдал за жизнью оставшихся в Трапизоне армян, узнал, где находится сиротский приют. По-прежнему мечтал освободиться. Целую неделю меня не выпускали со двора мечети – я должен был молиться, чтобы принять ислам в чистоте. В пятницу ходжа послал меня к своему знакомому лавочнику. Дал монету в один пара и корзину, отправив со мной какого-то маленького мальчика. На мое счастье мы вошли в магазин, когда двое покупателей спорили и чуть не перегрызлись друг с другом. Один говорил: «Ты не приносил!», а другой отвечал: «Приносил, обманщик!» Дело дошло до драки, появились полицейские. Свистят в свои свистки, выясняют, кто виноват. Так получилось, что меня взяли в свидетели. Я с удовольствием принял эту роль. По дороге спорщики нежданно-негаданно помирились и вернулись обратно, я остался один, без внимания.

Сразу сообразил, что это судьба – надо спрятаться, и мой след потеряют. Неделю прятался по разным местам, истратил тот пара, который мне дали. Я знал, где находится приют, но не пошел сюда. Понимал, что в первую очередь меня будут ждать поблизости. Почему они до сих пор не пришли – не знаю. Теперь я, наконец, в безопасности – здесь, в приюте, среди армянских сирот. Никому и нигде не говорите обо мне».


Мы заботливо спрятали Вазгена и внесли его в списки задним числом. Даже звонки на урок с трудом могли оторвать нас от его рассказов, хотя он по-прежнему сильно заикался.

 

* * *

Тем временем в Трапизоне объявился кровожадный Топал Осман (Хромой Осман, знаменитый своей резней христиан вначале на Балканах, потом в Карсе и Понтийском регионе. В 1919 году разыскивался военным трибуналом за массовое уничтожение армян и греков, в том же году был назначен командиром личной охраны Мустафы Кемаля. В 1983 году президент Турции генерал Кенан Эврен, торжественно открыл памятник «национальному герою» в Гиресуне, родном городе Топал Османа. – Прим. перев.). Он был диким разбойником, предводителем чете. Стая под его командованием превышала численностью батальон. Он сам определял свои воинские полномочия, сам себя обеспечивал, не считаясь ни с какой властью. Занимался «полной зачисткой» Турции – это дело стало своего рода высокой миссией, источником славы и авторитета. И вот знаменитый изверг вошел в Трапизон. Самым лакомым куском для него был, конечно, сиротский приют. Приют не ускользнул от жадного взора Топал Османа, но местные власти не дали ему возможности нами заняться, еще слишком много было в городе чужих глаз – иностранных представителей. «Твой кинжал для провинций, там совершай свои набеги сколько душе угодно, очищай Турцию от гяуров».

И он отправился вглубь страны, около недели пробыв в Трапизоне со своей стаей. Я сам видел его, не помню, в какой части города. Он слонялся в окружении своих телохранителей – низкорослое, приземистое существо с турецким одутловатым лицом, глазами навыкате и не очень длинными усами. Он слегка хромал на одну ногу, на рукаве носил знак отличия. Впоследствии я стал путать Кязима (имеется в виду Кязим Карабекир. – Прим. перев.) с Топал Османом, они были очень похожи, только первый был немного светлее.

В то время стало признаком высокого авторитета иметь при себе группу отуреченных, исламизированных армянских детей. Топал Осман тоже не лишен был этой склонности. Всю неделю мы прожили в страхе. Именно поэтому поначалу отнеслись настороженно к истории Вазгена. Думали, что его подослал Топал Осман – укрыв его у себя, мы рискуем дать повод для посещения этого зверя.

После ухода Топал Османа стало ясно, что Вазген свой. Никогда он не переступал порог приюта – новое армянское поколение стало сообразительным и осторожным. Очень быстро вышел в лидеры, после уроков именно он нами руководил. Благодаря нему наш репертуар так расширился, что мы могли бы дать концерт на несколько часов. Некоторые из песен я помню до сих пор: «Смело товарищи, в ногу», «Подобно орлу», «Вы жертвою пали», «Марсельеза», «Песня пахаря», «Скучаю по твоим очам», «Черные глаза», «Песня моряка», «Темные, черные тучи», «Ожерелье Шамирам», «Когда поднимаются волны…», «Мое имя Кукуян Саркис», «Мы – честные солдаты», «Летите, журавли, к Армении», и так далее.

 

* * *

От нашего епископа не было никаких известий, мы знали только, что он задерживается. Преподобный Степлтон был весьма озабочен – дела шли плохо, молитвенный дом оставался без присмотра, он занимался распространением евангельских молитв в переводе на турецкий.

Наконец, к весне вернулся наш предводитель епархии, епископ Гарегин Овсепян. Никакой пышной встречи – мы даже не заметили, как и когда он тихо вошел в свое жилище. Он походил на ощипанную птицу, вернувшуюся в свое гнездо. Появился перед нами спустя несколько дней, грустный и мрачный. Всех охватила печаль, молчали и учителя. Он все проверил, но не сказал ни слова. Позже мы узнали, что он был рукоположен епископом и едва избежал надвигающихся опасностей.

Наконец, он собрал приют в полном составе в просторном школьном фойе, начал перечислять события и объяснять их. По его словам, установился новый порядок (речь идет уже о советизированной Армении. – Прим. перев.). Клочок земли вокруг Еревана назывался теперь Арменией, масса голодных, несчастных людей – ее народом. Трагедия Армении и армянского народа продолжалась. Религиозные гонения, эпидемии, вызванные голодом. Правда, над жизнью людей не висела угроза турецкого ятагана. Нужно было только преодолеть голод и болезни. Трупы, сироты, несчастья – мало осталось свободной земли для захоронений.

– Нужно помочь, чем можно, нашему многострадальному народу, обреченному на исчезновение, находящемуся на пороге отчаяния. Ожидать со сложенными руками агонии нашего народа в пропасти – значит стать предателями, отступниками от своей нации! Мы тут сыты, а там – трупы людей, погибших от голода! Нужно отправлять братьям-соотечественникам половину нашего ежедневного пропитания. – Станем собирать с завтрашнего дня! – был наш немедленный ответ на призыв пастыря. Так и поступили. В течение трех месяцев отправляли половину нашего суточного содержания. Свою долю помощи вносили все армяне Трапизона. Но кто ее отправлял? Кому? Времена были смутные.

 

* * *

Геноцид продолжался. Постепенно спадало наше воодушевление. Прошел слух, что победоносный командующий Восточным фронтом Кязим Карабекир-паша въедет, увенчанный славой, в Трапизон. Это могло стать роковым не только для нашего приюта, но и для армян всего города. Чего ожидать – избиений или пощады? Наш епископ Гарегин был вынужден принять дипломатические меры. Приказал готовиться к притворному праздничному концерту. Григор должен был нарисовать большой портрет Кемаля, как нового турецкого лидера, а портрет Кязима должен был нарисовать, кажется, Олти, парень из Российской Армении, которого прозвали по месту рождения. Оба портрета должны были иметь одинаковый размер, представляя двух доблестных сынов Турции, две ее опоры на востоке и западе. Григор долго промучился над изображением стеклянного глаза Кемаля. У нас были специальные карандаши для рисования теней – с их помощью след черного карандаша превращался в мягкую черную тень, которая при необходимости светлела или темнела.

Весь Трапизон был на ногах – готовились к торжественной встрече. Греческая община – с участием высшего духовенства и видных светских лиц, армянская – с преклонением перед своим палачом, турецкая – с роскошью и великолепием, лазы – с танцами и плясками. На рассвете, в Зайшапе, где заночевали наши повозки, мы стояли в рядах встречающих. Мы подготовили марш:

– Яша-яша, Кязим-паша!
Гюнаш байрах вердын биза.

(«Да здравствует Кязим-паша! Солнечное знамя он нам несет» (тур.). – Прим. перев.)

Встреча прошла с блеском. Довольный и важный Кязим-паша сидел на лошади, как мешок с головой. Говорил он густым голосом, немного пофыркивая, запах его одеколона напоминал запах крови. В его свите был отряд из 73 исламизированных маленьких мальчиков. Все они были хорошо накормлены и одеты, каждый имел свой кинжал. Они были предметом гордости – Кязим хотел показать, как сеет пантюркизм среди неверных, как возводит его на костях армянства.

Что будет решаться за стенами мэрии Трапизона, какая судьба уготована нашему приюту – вот о чем беспокоились наш пастырь и преподаватели. Предводитель епархии пригласил в наш приют детский отряд Кязим-паши. Тот великодушно разрешил. Нужно было снова готовиться к встрече. Как принимать их с радостными лицами и горечью в сердцах, как мы должны общаться, подружиться с ними, хвалить подвиги их предводителя, зная, что перед нами дети армян?

Прием был организован до мелочей.

Настал назначенный день. Мы выстроились двумя группами в школьном дворе, держа в руках цветы, портреты Кемаля и Кязима, турецкие флаги.

Встретили гостей песней:

– Добро пожаловать, товарищи по судьбе.
Вы опора великому победителю,
Вы достойны грядущей славы.
Станем же добрыми друзьями –
Армяне будут вместе с турками.
Будем вечно жить в своей стране.

Сразу смешались с ними, стали знакомиться. Вместе с жизнерадостными беседами мы представляли им тот родной духовный мир, к которому нас приобщила школа. Тут многие из них просто опешили – а что еще им оставалось? Наше влияние было абсолютным. Под конец мы сфотографировались все вместе, у кого-то должна сохраниться эта фотография.

Этим дело не закончилось. Нашему руководству удалось углубить наши отношения. Состоялось еще одно «братское» мероприятие – футбол на равнине «Боч-Тепе». Мероприятие было организовано в честь общественности города, во славу победоносного полководца Кязима. Весь город поднялся наверх – там было прохладно. Сыграли мы весело, с детским озорством. Получился зрелищный для всех досуг. Что и говорить – победа была нашей.

Новость о торжественной встрече войска Кязима распространилась за пределы города и стала поводом для зависти. Говорили даже, что Кемаль строго приказал Кязиму предстать перед ним и повиноваться. Сначала Кязим не хотел подчиниться, но потом поехал. Кажется, он потом был убит по приказу Кемаля или даже его рукой (Кязим Карабекир умер в конце 1940-х годов. – Прим. перев.)

 

* * *

День за днем вокруг становилось все мрачней, зловещей. В Трапизоне больше не появлялись воинские подразделения иностранных государств. Внешний мир съежился и пропал. Было лето. По улицам ходили только турки. С каждым днем их оживление возрастало. На море царило спокойствие, ни одного военного корабля не было видно. Однажды нас разбудили звуки зурны и барабанов. На улицах, в садах города с каждым часом все громче ликовали турки.

Что случилось? К полудню послышались крики погромче: «Победа!», «Йох олсун юнан!», то есть «Долой греков!»

Случилось то, что победоносное греческое войско было разбито в пух и прах, кемалисты перешли от обороны к наступлению, хлынули до берегов Средиземного и Эгейского морей. Теперь там свирепствовали кемалистские погромы – грабеж, огонь, никакой пощады и никакой жалости к христианам. Вычистить, уничтожить всех гяуров, и конец. Успехи греческого войска, дошедшего за три месяца до высот близ Анкары, были уничтожены и потеряны за три дня. Опьяненные кровью турки снова пировали повсюду. Больше нельзя было выходить, свободно передвигаться. Если узнают, что ты армянин или грек, сожрут на месте. Мы жили в страхе – чем все закончится, придет ли избавление?

С этого момента Мустафа Кемаль-паша превратился в святыню. Хочу с гневом отметить: он все сделал правильно. Не бывает, не должно быть таких командования, стратегии, дипломатии, такого руководства, которое имели обанкротившиеся греки против правильно предугадывающих события кемалистов – начиная с короля и до премьера Венизелоса греки ничем не отличались от наших Хатисяна-Агароняна-Назарбекова. В этом случае говорят: мне бы твою удачу, Храбрый Назар. Если скажем врагу: мы не такие, мы не делаем все, что захочется, противник несомненно должен ответить: а я такой – я делаю то, что должен сделать. Разница очень велика. Против вола, тянущего ярмо, вражеская кошка превратится в пантеру. Уподобишься взнузданному коню – противник станет тигром. Ты должен быть человеком с львиной грудью, а не с ослиными ушами. Кому бы ни сказали: «Мы бежим, вы пожните урожай», – конечно, в этом случае вместо травы враги скосят массы народа.

Так и случилось, целые нации сбросили в море. Исконные основы сожгли, остальное разрушили.

Местное греческое население также подверглось резне. Кто дорожит жизнью, пусть на следующий день оставит турецкие земли, пропадет, уберется прочь. Турция – туркам, кто остается – турок. Вассалам. Это и есть новая Турция.

Закон, разум природы никогда не защищают слабого, сильный является хозяином положения, то есть существования – это нерушимый закон роста и исчезновения. Человек тоже природное существо и не может этого избежать. Разум желает, однако жизнь независимо от этого есть борьба не на живот, а на смерть. Ночь – обратная сторона всех видов света в мире – кто поверит, что ночью будет светить солнце, что облако не прикроет солнечный свет тенью? В точности таково и положение людей в отношении к их природному существованию. Некоторые народы, люди прислушиваются к внутреннему голосу человечности. Именно они в первую очередь становятся жертвами. Надо подождать: пусть положение исправится, пусть все человечество отдалится от животного, скотского состояния, станет человечеством мысли, совести. Само собой это произойти не может, как и Земля не сойдет сама со своей орбиты. Что должно произвести этот переворот: сознание, которое играет подчиненную роль? Тогда подождем, пока оно не станет главенствующим – когда, у кого, где? Где достигшие этого миллионы?

 

* * *

Власти отобрали у приюта большое удобное здание, как прежде отобрали найденные нами драгоценности армянских хозяев особняка. Нас выгнали в другое покинутое армянами жилище, оно находилось выше городского сада, в узеньком переулке, где мы теперь выставляли охрану. На дежурство заступали по ночам, чтобы турецкий сброд неожиданно не напал на наш беззащитный переулок.

Исчезли греческие соседи, город очистили и от греков. Исчез наш сосед – инвалид-грек, окна которого выходили на школьный двор. На пляже пустовали «армянский» и «греческий» камни. Навсегда замолчали многоглавая греческая церковь на вершине прибрежного утеса и большая армянская в центре города. Русскую пушку, военный трофей из крепости, установили на мысе, вдающемся в море, и использовали в случае малейшего подозрительного движения на горизонте.

Хоть школа и продолжала действовать, однако на повестку дня встал вопрос самого нашего существования, возможность новой резни. Все висело на волоске, зависело от воли наместника и его советников. Они дважды совещались, решая, как поступить с нами – перерезать или изгнать. Мы жили в ужасе, затаив дыхание. Утихли споры и разногласия между епископом Гарегином и преподобным Степлтоном. Теперь они совещались об одном – как спасти сирот. Вели переговоры с «доброжелательными» руководителями, просили нескольких дней на то, чтобы найти европейский или американский корабль, всем кое-как втиснуться на борт и пропасть из виду, удалиться из Турции – туда, где удастся получить убежище. Пристанища не было нигде, кроме Греции, где царил полный хаос.

 

* * *

Не знаю, на каких условиях, но нашелся большой итальянский торговый корабль. Еще до этого местные армяне спасались из города разными способами, в основном, морским путем.

Главной заботой пастыря стало спасение приютского архива тем же кораблем, который увозил нас. Ему удалось аккуратно собрать и доставить в порт документы в сундуках и перевязанных стопках. Но шансов было мало. Окончательные требования при выезде звучали так: во-первых, нельзя вывозить никаких материальных ценностей, во-вторых, каждый будет подвергнут строгому обыску, в-третьих, никаких посторонних – выпускать будут только по разрешенным, проверенным спискам без всякого имущества. Встал вопрос о вывозе Мушега-Вазгена. Ему удалось благополучно пройти турецкий контроль благодаря записи, сделанной задним числом.

Вот так, осенним, ненастным, дождливым днем, один за другим по списку, мы, заплаканные воспитанники приюта «Саак Месропян», вместе с архивом отправлялись к убогим греческим берегам под опекой благотворительной организации «Near East Relief».

На причале целая стая турецких военных и гражданских должностных лиц ожидала последней возможности пограбить. Наш пастырь епископ Гарегин Овсепян, педагогический и обслуживающий персонал и часть примкнувшего к нам местного населения едва вырвались из их когтей. Что разрешили вывезти, что забрали – не могу сказать. Знаю только, что ни грамма золота провезти не разрешили – снова ограбили. Знаю еще, что архив был погружен на судно.

Наконец, мы спаслись от этого ада. Только мы, корабль и открытое море. До вечера море было спокойно, однако к полуночи в его глубинах началось волнение. Корабль качался, как игрушечный. Меня мучила тошнота – как ни удивительно, от нее страдали немногие.

Молодые моряки с охотничьим нюхом подходили к нашим уже созревшим девочкам. Перед глазами и сейчас стоит Нвард. Она была настоящей красавицей и не могла не разжечь в моряках природные желания. Итальянцы хотели поцеловать ее и утащить в сторону. В нас заговорило чувство собственного достоинства, мы стали следить за ней. Дело дошло до драки. Почувствовав наше азиатское ожесточение, моряки постепенно уступили и успокоились.

Меня по-прежнему тошнило, я не находил себе места ни на носу судна, ни в трюме. Наконец, к полудню море успокоилось. О, какое это было красивое зеркало!.. Мимо Самсуна мы проехали ранним утром, теперь находились возле Знсхул-дага. Рыбы плыли наперегонки с кораблем.

Мы плавно вошли в гавань Полиса, в бухту Золотого Рога Полиса-Константинополя.


© – Сасунит Аристакесян, © – К.Агекян, Р.Арзуманян, перевод, 2007

Продолжение читайте в АНИВ № 1 (16) 2008

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>