вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Жгучий взгляд" - интервью с Антуаном АГУДЖЯНОМ

09.09.2008 Диана Степанян Статья опубликована в номере №5 (14).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

А.Агуджян с фотографией, сделанной в Алеппо, в Сирии – Париж, июнь 2007, фото Д. Степанян

В век цифровых технологий сложно оставаться востребованным и быть всегда на высоте, используя только технику черно-белой фотографии. Пожалуй, это удается немногим профессионалам...
Антуан Агуджян – один из них. Француз армянского происхождения, он живет в Альфорвилле, армянском пригороде Парижа, где мы и встретились. На мой вопрос по телефону «Как я Вас узнаю при встрече?» (так как сам фотограф, в отличие от своих фотографий, не любит быть узнаваемым), он ответил: «Я буду в шляпе!» При встрече я сразу же поинтересовалась: «Как Вас воспринимают в Армении?» Армянин с модными бакенбардами, черными длинными кудрями и крупной серьгой в ухе наверняка большая редкость в армянской провинции! «Обычно, вполне адекватно», – улыбнувшись, ответил он. При общении с ним создается впечатление, что знаешь человека уже давно. Вдобавок этому способствовала домашняя обстановка – беседа проходила в доме самого фотографа.

За годы своего профессионального творчества Антуан Агуджян участвовал во многих фотовыставках, издал не один фотоальбом. Первая его работа – «Огонь подо льдом» – была издана после долгого пребывания в пострадавшей от землетрясения Армении. Потом – «Портреты руин сердца», «Может быть, Стамбул». В 1999 году он издает «Хрупкие мечты» – итог десятилетней работы, посвященной Армении и армянам Кавказа. С этого момента он начинает свой новый проект, который называет проектом своей жизни, – фоторепортажи с мест, где хранится память об армянах. Автор называет их «репортажами» не в смысле отражения актуальных текущих событий – это серии снимков, которые появляются в результате каждой поездки. Он путешествует по Ближнему Востоку через Иерусалим, Ливан, Сирию, Ирак, Иран, Малую Азию и, конечно же, Западную Армению. Его пятый фотоальбом «Жгучие глаза» рассказывает об этих путешествиях. Он умышленно смешал упоминания об армянах разных стран и следы того, что можно назвать сегодня «Арменией без армян». В книге также представлены фоторепортажи из Республики Армении, Карабаха, Джавахка. «Антуан Агуджян увидел тех же людей, те же места, те же вещи в Армении, но он это сделал с талантом внимательного наблюдателя, как художник, который с любовью и не спеша, чтобы от него ничего не ускользнуло, поставил свою восприимчивость на службу искусству. Благодаря ему я заново по ил, увидел и измерил все, что прежде мой взгляд замечал только мельком. Посетил в черно-белом цвете эту древнюю красочную страну», – писал о нем Шарль Азнавур.

Диана СТЕПАНЯН


Монастырь Ктуц - Ван, Малая Азия 2002– Расскажи немного о себе, о своей семье.

– Мои предки – выходцы из Турции, они эмигрировали главным образом во время Геноцида из Эрзрума, Стамбула, Кютахьи. Очень сложно отследить их путь, но переломным моментом стал Геноцид. В конечном итоге, побывав в разных странах – Ливане, Греции, – они даже вернулись в Константинополь и лишь потом прибыли во Францию. А я здесь родился.

Я – представитель третьего поколения, у него есть своя особенность. В наше время «быть армянином» воспринималось в очень метафоричном смысле. Ведь никто не знал об Армении – ее фактически не существовало, она была лишь одной из республик Советского Союза, и для поездки туда одного желания было мало. Те, кто имел счастье там побывать, возвращались очень взволнованными, но для нас Армении больше не существовало. Имел место Геноцид, и внимание диаспоры было сосредоточено исключительно на его признании и возможном возвращении наших территорий. Вот за что мы сражались и на чем нас воспитали. Затем наступили восьмидесятые годы с противостоянием Турции молодых армян, в большинстве своем выходцев из Ливана, что весьма повлияло на наше поколение. Это были молодые люди нашего возраста, которые устраивали покушения на дипломатов и т. д. Тогда впервые о Геноциде упомянули в новостях. Раньше о нем даже не упоминали.

Сегодняшнее четвертое поколение может поехать в Армению, когда захочет, купить там дом и пр. А мы действительно жили с мыслью, что скоро исчезнем. И еще: я знал своих бабушек и дедушек, выживших во время Геноцида, они мне обо всем рассказывали. Сейчас мне 46 лет, а тогда было 10-12, они очень и очень ясно высказывались о случившемся, и мое существование, мое детство было сплошь пропитано этими историями. Это сильно травмировало, так как невозможно «нормальное» воспитание, когда слышишь обо всех этих трагедиях и ужасах.

А.Агуджян в своей фотолаборатории «Papier d'Arménie» – Париж, июнь 2007, фото Д. Степанян– Будучи представителем третьего поколения, ты был воспитан как армянин?

– Я не получил, как бы это сказать, специального армянского образования, но родители ввели меня в армянскую среду. В раннем детстве я начал заниматься армянскими танцами, у меня были друзья армяне. Все это складывалось естественно. Не могу сказать, что меня воспитали в духе активных проармянских настроений, дискуссии на армянскую тематику проходили без политического фанатизма. Все подавалось через армянские лагеря типа «Croix Bleu» («Голубого креста») и «Нор Серунд», армянских друзей, армянские танцы и т. д.

Армянским танцем я начал заниматься с пяти лет. Причастность к нему как к средству обрести свою личность я осознал гораздо позже. Чтобы как-то связать это с моим фото-творчеством, можно сказать, что моя привязанность к армянскому народному танцу кристаллизовала и подстегнула мое вдохновение в фотографиях, все это действительно тесно связано. На моих снимках много деревенских жителей – в армянском танце много от танца сельского, крестьянского. Поистине это два тесно взаимосвязанных мира. И моя жена Кристина в своем мире, в хореографии, переплетает эти вещи.

– Почему фотография? Что повлияло на твой выбор?

– Виной всему различные встречи, а вовсе не что-то определенное. Я очень долго себя искал. Моя учеба в школе была полной катастрофой. Все строилось главным образом на отношениях с учителями, а у меня они редко бывали хорошими, вот почему я ничего не делал. Единственным исключением был мой учитель английского, и по этому предмету я хорошо успевал. Я не задумывался о том, что в школе я делаю все для себя, отношения с учителями меня не должны волновать. В общем, мои школьные годы прошли плохо, я очень долго не мог найти себя.

Годам к 23-24 мне захотелось отправиться в путешествие. Чем сидеть здесь без дела – а я не мог найти работу, которая бы мне нравилась, – я решил попутешествовать. Во время поездок я занялся фотографией. Мне понравилось путешествовать и фотографировать! Нравился сам принцип, оставалось лишь решить, как сделать это своей профессией!

Сперва я побывал в США, объездил Бразилию, затем вернулся во Францию, усовершенствовал свою технику фотографии. Затем в Армении случилось землетрясение, и я в составе гуманитарной миссии поехал туда. Конечно, не без мысли пофотографировать, но прежде всего с целью помочь. Я оставался там около года. Гуманитарная помощь, доставка всех материалов заняли около 3-4 месяцев, затем вместе с одним из моих местных друзей мы основали лагерь для детей-сирот. В этом заключалась моя основная работа в Армении. Помимо медицинской помощи, лагерь служил для детей и школой до сентября 1989 года. Структура существует и по сей день, теперь это неправительственная организация под названием «Пюник». Идея создания «Пюника» стала результатом моей первоначальной работы, а также встречи с Акопом Абрамяном и нашей с ним совместной деятельности. С моей стороны она была немного импульсивной и добровольной, а с его стороны большую роль играло знание людей и страны. Так появился этот совместный проект, который сегодня стал приютом для детей-инвалидов.

Между делом я подготовил фотоальбом, и по возвращении во Францию издал его. Для меня публикация книги стала невероятным шоком. В дальнейшем я каждый раз приезжал в Армению, чтобы фотографировать.

– Какие впечатления остались у тебя об Армении?

– Землетрясение меня потрясло. Для меня наиболее сильные моменты заключаются в действии, в работе! Даже сегодня, имея семью и детей, мне сложно выехать на пару дней на море. Я не люблю бездействовать. Для меня лучшее время наступает тогда, когда я занят каким-нибудь проектом. Я приезжал в Армению в 1983 году, до землетрясения. Это было крайне интересно, положительно. Но моя работа во время землетрясения стала очень сильным опытом. Я никогда не идеализировал… точнее, моя манера идеализировать Армению и армян соответствовала встрече с реальностью. Люди едут в Армению, идеализируя ее настолько, что они неминуемо едут разочаровываться. Их манера идеализировать все армянское и Армению абсолютно не соответствует возможной реальности.

Я поехал туда в сложное время, в пострадавшие регионы, и все, что я переживал внутри себя на уровне восприятия и воображения, я все это нашел и ни в чем не испытал разочарования. И даже сегодня, когда я еду туда, ничто меня не разочаровывает. Я всегда нахожу то, что хочу найти. Это реально найти, пусть не всегда в одном и том же месте, поскольку у меня свое видение вещей. Наиболее важные встречи выстраиваются именно из этого, вместе с этим, вокруг этого… И я всегда осознавал свое видение как очень особенное.

Вообще, каждый армянин, будь он из Армении или извне, имеет свое особое видение Армении, у каждого свое отношение к ней. И любое из этих представлений об Армении имеет право на существование. Даже когда я еду на Средний Восток и встречаю там армян, у меня возникает чувство, будто мы знакомы. Тут что-то очень парадоксальное. Этих людей я не видел ни разу, но, анализируя вещи глубже, начинаешь осознавать, что связывает армян. Они из одной семьи… Ты не судишь кузена, брата, сестру, ты их чувствуешь, потому что они часть твоей семьи. Армяне – часть одной семьи, и куда бы ты ни пошел, кажется, что ты увидел того, кого уже знаешь. Случаются, конечно, и плохие сюрпризы.

Людей связывает прежде всего общность ценностей при разных целях! Кроме того, у всех нас общая история, из-за чего жизненные истории всех армян немного похожи. И это сильно связывает.

Фотопортрет А.Агуджяна, автор Clément Briend– Ты посещал по нескольку раз не только Республику Армения, но и Карабах, Джавахк, прочие регионы, которые населяют или населяли армяне.

– В моей работе есть бессознательная часть. Сегодня я многое делаю интуитивно и все еще не понимаю, куда иду. Но мне все-таки удается понять, что подтолкнуло меня поступить именно так и почему это настолько глубоко сидит во мне. Недавно по каналу АRТЕ была передача про армян. Я лишний раз почувствовал, насколько влюблен в армянскую историю. Эти вещи меня интересуют, я делаю записи, они меня интригуют, преследуют. И преследуют тем более потому, что в отношении армян Нюрнбергского процесса не было, Геноцид не признали, и по сей день убивают журналистов, желающих заговорить об этом Геноциде (имеется в виду убийство Гранта Динка в Турции. – Прим. ред.). Борьба еще продолжается, и абсолютно нормально, что вся эта история навязчиво преследует. Возьмем в качестве примера еврейскую диаспору. Их Геноцид признали, были изданы законы, препятствующие негационизму… И, несмотря на это, даже их навязчиво преследуют те события. Разве можно требовать от армян забыть о прошлом?

Это не мешает моему желанию быть счастливым, жить жизнью, полной радости, образования, творчества… Но тем не менее история меня преследует, я хочу об этом рассказывать. Хочу, чтобы люди через мои фотографии поняли, почему я поехал именно туда или в другое место, почему в моих фотографиях именно такие символы. В конечном счете, я рассказываю историю, это вовсе не работа об армянской диаспоре, и если мне закажут фотопроект об армянской общине Марселя, это не очень вдохновит меня.

Меня интересует весь регион, который составлял часть Оттоманской империи, и все, что там произошло. Это, скорее, работа о памяти армян. Выявить символы, метафоры, где прослеживается четкая аналогия с нашей историей. Я хотел локализовать те или другие места по отношению к истории, именно поэтому в моем проекте участвуют два историка. И все места, где я бываю, на самом деле имеют символическую значимость по отношению к истории армян. Именно этого я ищу.

Эпицентр землетрясения – Спитак, Армения, 1989Теперь я часто бываю в Джавахке, потому что он напоминает мне Восточную Анатолию (таким искусственным термином кемалистская Турция стремится заменить название «Западная Армения». – Прим. ред.) до Геноцида, это армянская часть общей мозаики, как в Анатолии тех времен. Некоторые земли исконно принадлежат армянам. Но вследствие умышленного желания присваивать себе армянские территории возникают случаи вроде обращения наших церквей в православные (имеются в виду попытки грузинских властей и Православной Церкви Грузии фальсифицировать историю и отнять старинные храмы ААЦ. – Прим. ред.). Армянскую общину душат экономически, чтобы они все бросили и разъехались. Здесь я нахожу все черты жизни армян до Геноцида в Восточной Анатолии. Разумеется, я не думаю, что Геноцид снова произойдет, я даже уверен, что этого не случится, но я слышу те же дискуссии между немного фанатичными армянскими активистами и политизированными людьми, работающими на грузинское правительство, – несколько более сдержанными армянскими депутатами. Я словно переживаю вещи, которые уже имели место в истории, которые я никак не ожидал пережить, поскольку для моего поколения Армения была чем-то, обратившимся в прах.

И каждый раз такие минуты становятся для меня ожившей историей, у меня такое впечатление, что я попал внутрь событий, о которых мне некогда рассказывали, а теперь у меня появилась возможность присутствовать при них. Все это меня возвращает на 91 год назад. Как тогда, в Сирии, где я нашел человеческие кости. Я посетил ту деревню уже после прочтения книги Раймона Кеворкяна про Сирийскую пустыню, сборника свидетельств уцелевших от Геноцида, которые рассказали о том, что они пережили и как им удалось выжить. И в различных свидетельствах часто упоминалась деревня у слияния Хабура и Евфрата. Я нашел место – старый 90-летний араб сказал мне, что армяне похоронены внизу.

В Дейр-Зоре есть известный мавзолей. Там, где я побывал, не настолько известное захоронение, но для меня это стало одним из наиболее сильных впечатлений, и было жаль, что я не мог им в полной мере поделиться. Возникло чувство, что я роюсь и нахожу важные вещи. В последний раз оно возникло в Стамбуле, где я фотографировал мавзолей Талаат-паши, и в нескольких метрах внизу, под землей, лежали его останки. Турки даже возвели мавзолей… Для меня это очень, очень сильные моменты. Мне кажется, я затрагиваю что-то очень человечное, универсальное и, на мой взгляд, полезное. Это дело не завершено, и мне не хватит времени его закончить. Необходимо идти как можно дальше, каждый раз привозить хоть один кадр, получить хоть одно фото. Когда я делаю репортаж, я могу отснять 100 или 200 пленок, а иногда всего 10. Если я привожу с собой хотя бы одну фотографию, я счастлив. Изображение необходимо мне для того, чтобы соединить основу, то есть историческую сторону, с формой (для меня эстетика также важна). Моя школа фотографии – это черное и белое, я учился у великих мастеров фотосъемки. И для меня стопроцентный снимок – стопроцентный образ. Люди думают, что хорошей печатью ты сможешь сделать из плохого снимка красивую фотографию. Это неверно. Думают, что при плохой печати красивая фотография все равно останется красивой – это тоже неверно! Мне нужна красивая фотография, действительно фотография! Красивый образ, который говорит с людьми, мало знакомыми с предметом изображения. Чтобы люди сразу же связали себя с этим образом, и он заставлял их что-то чувствовать даже спустя некоторое время. Плюс красивая печать – это целое ремесло, и очень важно им владеть. У меня есть лаборатория, где я все это делаю.

Апаран, город населенный выжившими после Геноцида сасунцами – Армения 1998– Когда ты едешь в Турцию, Сирию либо Джавахк, как проходит организация путешествий?

– Джавахк – это особая тема. Думаю, именно там я впервые вел себя как журналист, то есть снимал на актуальные темы, связанные с армянами Джавахка. В то время был убит один журналист, я посетил его родителей и т. д. Снимал военную базу…

Такое случается очень редко – обычно я выезжаю на место, имея представление о нем в плане истории армян, представление о национальных фактах, и лишь потом берусь за дело. Снимаю одноместный номер в гостинице. Если не владею языком, стараюсь иметь при себе кого-то, кто им владеет и поможет в случае необходимости. Даже если я один, все равно все хорошо, я иду вперед и фотографирую. Встаю очень рано… Все это длится 2-3 недели или месяц. За мной нет конкретной организации. Я приезжаю не в качестве журналиста и не собираюсь затрагивать журналистские темы. Меня никто не отправляет, я независим.

Когда я приехал на похороны Гранта Динка, там уже было около сотни журналистов. Все они следовали за кортежем, так как за ними стояли средства масс-медиа, обязывающие их уделять внимание особым темам. Я же остался в редакции «Агоса», пропустив толпу, я мог позволить себе сорвать репортаж как таковой, поскольку всем обязан только себе: я сам финансирую свою поездку, я один! Я сам определяю свои действия, как свободный художник, в более авторском смысле, нежели журналист. Прежде всего я редактирую, выбираю фото, печатаю снимки, на это уходят месяцы, и когда репортаж готов, я предлагаю его прессе. Если его купят, тем лучше. Был случай с Le Monde diplomatique («Ле Монд Дипломатик»): они купили у меня репортаж через несколько лет после самих событий для статьи на армянскую тему на развороте. А это издание никогда не принимает чужие фотографии, разве только иллюстрации очень известных фотографов. – Ты сам организуешь свои фотовыставки? – Нет, мне их заказывают. Я не организую свои выставки, сам я вообще ничего не организую. Это не моя работа. Моя задача – финансировать свои фоторепортажи. Выставка – это не спектакль, она нерентабельна. Только власти и общественные структуры могут выступить организаторами и провести выставку. Это могут быть медиатеки (хранилища средств массовой информации), библиотеки, галереи. Это также могут быть муниципалитеты, правда, они больше подходят для предвыборных визитов, чем для фотовыставок. Например, недавно у меня была выставка в Бретани, в галерее, которая называется «Imagerie» («Картинки»). Эта галерея проводит совместные выставки нескольких фотографов. Выставка была посвящена детям, я дал для нее примерно 20 фотографий. Я финансирую свои репортажи с гонораров за выставки. Вот на что сегодня я живу: выставочные гонорары, продажа фотографий, черно-белая печать для других фотографов. Иногда пресса заказывает у меня портреты, но это крайне редко. Я отношусь к фотографам-авторам, поэтому у меня не так уж много заказов от периодики, но если у меня есть хороший репортаж на интересующую их тему, они его публикуют.

Чемпионат – Джавахк, Республика Грузия. 1998– Что для тебя искусство фотографии?

– Искусство фотографии… Я бы скорее поговорил об искусстве в целом, о творческом настрое – когда что-то кого-то подталкивает к действию, неважно – за плату или нет. Художник – это тот, кто думает, созидает, не подчиняет себе вещи, но углубляет их понимание, потому что они внутри него, а не приходят извне. Они должны выходить, рваться из его груди. Вот что такое художник! А все остальное, будь то скульптура, фото, танец, живопись, пение или музыка, все это медиумы, средства. Но ими надо владеть, тут важно мастерство. Необходимо освоить средство выражения! Иначе получится писатель, не сведущий в грамматике. Чтобы отражать вещи, надо быть мастером. Вот что для меня фотография! Я мало вращаюсь в среде мастеров фотографии, редко хожу на выставки, практически вообще не хожу. Есть места, где фотографы собираются, но я там не бываю. Я занимаюсь своим делом!

– Ты относишь себя к фотографам или к художникам?

– Не знаю, скорее, тут художественный подход: размышление, побуждение, желание начать, вовлеченность, жертвы… Да, скорее творческий подход. Ну, разумеется, я отношу себя и к фотографам тоже, поскольку хорошо владею техникой, хорошо обучился этому мастерству. Я способен сделать любое фото под заказ. И я принимаю заказы без всяких комплексов – меня это не беспокоит, у меня есть свой собственный проект. Всегда приятно иметь дело с людьми, с идеями. Поэтому я и фотограф, и художник. Художественный проект направляет всю мою жизнь, и так будет всегда!

– На Ближнем и Среднем Востоке мастерство фотографии всегда было особенно развито у людей армянского происхождения. Будь то в Египте, Иране, Османской империи…

– На мой взгляд, все дело в том, что в мусульманском мире очень сложное отношение к изображению. Они его не признают… А у армян и вообще у христиан отношение к изображению очень развитое. У нас есть целая культура изображения. Мы отображаем нашего Бога, Сына его Иисуса, Деву Марию. В наших церквях полотна отображают образы. Именно поэтому известны, в основном, христиане-фотографы Востока, и в большинстве своем это армяне Иерусалима, Египта, Ливана.

– Свое фотоателье ты назвал «Papier d’Armonie» – «Бумага Армонии» (Игра слов, основанная на схожести звучания: Harmonie – гармония, Armenie – Армения. – Прим. Д.С.). Откуда такое название?

– Да, ателье, или скорее фотолаборатория. Название – это намек. Вы ведь слышали здесь, во Франции, о «Papier d'Armenie» («Бумаге Армении»), это ароматизированная бумага, но в самой Армении о ней не знают. («Papier d'Armenie» производится во Франции с 1885 года. В конце XIX века Огюст Понсо открыл для себя, что армяне жгут росный ладан, чтобы ароматизировать и освежать воздух, а при необходимости – дезинфицировать помещение. Эту идею он решил применить во Франции совместно с фармацевтом Анри Ривьером. Анри Ривьер растворил росный ладан в 90-процентном спирте и пропитал им промокаемую бумагу. Эта «алхимия» увенчалась огромным успехом на выставках по гигиене 1888 и 1889 годов! «Papier d'Armenie» до сих пор производится и продается во Франции, главным образом в магазинах парфюмерии – Прим. Д.С.)

А «Бумага Армонии» – это фотографии, изготовленные на высоком уровне печати, собственными руками, с использованием серебра, где все гармонично: гармония контрастов, гармония плотности. Поэтому тут прослеживается аналогия: «Бумага Армении» – «Бумага Армонии». В своей лаборатории я – единственный печатник.

15 лет я проработал в ведущей лаборатории, которая называлась «Pictorial service» («Графический сервис»). Создатель лаборатории Пьер Гассман (Pierre Gassmann) сам был одержимым фотографом, постоянно участвовал в интеллектуальных движениях послевоенных мастеров фотографии, таких как Картье-Брессон (Cartier-Bresson), Дуано (Doisneau)… Создав лабораторию фотопечати, он стремился помочь своим друзьям-фотографам. В те годы печати снимков приходилось ждать неделями. И вот он претворил в жизнь свой собственный творческий проект, который впоследствии стал очень серьезным заведением. В «Pictorial service» Пьера Гассмана приезжали фотографы всего мира, желая напечатать там свои работы. Разумеется, он обучил целое поколение великих печатников. Моим воспитанием занялся знаменитый Войя Митрович (Voya Mitrovic), один из талантливейших печатников в мире, православный боснийский серб. Он обучал в духе черно-белой печати, так что моя школа – это черное и белое. В моих планах была реализация собственного проекта по фотографии, я не чувствовал свое призвание в том, чтобы надолго оставаться в этой структуре и сделаться печатником, но я все же провел там больше десятка лет. И вот настал день, когда появилась возможность уйти оттуда, к тому времени я уже обзавелся семьей…

Поначалу я хотел попробовать, насколько рентабельной окажется моя собственная лаборатория, позволит ли она мне осуществлять свои проекты. Сегодня у меня несколько клиентов – лаборатория дает возможность принимать заказы, зарабатывать на фотопечати. Я работаю не только на других фотографов, но и на себя, печатаю свои собственные пленки, так как по-прежнему работаю с серебром и не собираюсь от этого отходить.

– У тебя красивая семья, твоя супруга Кристина также из творческих кругов…

– С Кристиной мы познакомились во Франции. Когда я поехал в Армению во время землетрясения, она с семьей иммигрировала во Францию. Она родилась в Ереване, училась танцу в Государственной консерватории, работала с двумя величайшими хореографами Армении: Ванушем Ханамиряном и Азадом Гарибяном. Когда ее семья покинула Армению, для нее это оказалось травмой, наказанием, так как там она находилась среди своих творческих друзей, да и было-то ей тогда меньше 20 лет! А ведь всем хорошо известно, что детство и юность в Армении – это рай!

Во Франции я танцевал в труппе «Навасард» («Navasard»). И наша труппа, так же как и любая общественная структура, была потрясена землетрясением. На землетрясении в Армении было сконцентрировано наше внимание, и вся армянская диаспора видела перед собой лишь одну цель! Труппа «Навасард» стала испытывать недостаток в участниках, поскольку большинство – и я в том числе – уехали работать в Армению либо разошлись по организациям помощи. Было не до танцев!

Так вот, когда Кристина приехала во Францию, ее взяла к себе наша труппа, дабы хоть как-то попытаться восстановить танцы и заново отработать элементы. Я вернулся, все пошло своим чередом, через пять лет труппу удалось поставить на ноги, нам предлагали выгодные и очень важные контракты. На десятый год Кристина предложила открыться современным веяниям, но на совещании труппы натолкнулась на отказ тех, кто был против ее подхода. Осознав невозможность своего проекта в рамках труппы «Навасард» (которая и сейчас существует), она создала «Ераз» («Yeraz»)! В 2000 году она собрала команду, куда вошел и я, и реализовала свой проект, в котором воплощает все свое творческое воображение. Венцом ее усилий стал успех в зале «Олимпия» в мае этого года!

На первом этапе в течение пяти лет, начиная с 2000 года, я репетировал с мальчиками труппы «Yeraz», что также увенчалось огромным успехом на спектакле в Парижском казино (Casino de Paris). Но вскоре должен был начаться Год Армении, и я был вынужден уделять все свое время выполнению крупных выставочных заказов.

Теперь я решил бросить всю другую работу и больше заняться своими репортажами. Время работает против меня! Я не намерен в 70 лет разъезжать по Среднему Востоку, я знаю, что на реализацию моего проекта через репортажи у меня есть всего 10 лет и надо успеть отснять как можно больше. Поэтому я немного приостановил обучение мальчиков танцам, но зато больше внимания стал уделять постановке световых эффектов, иконографии представления… То есть изображение проецируется на большой экран, а затем вместе выстраиваются сценография и иконография. Изображение должно сопровождать и словесную часть. Оно должно соответствовать речи, существует целый ряд принципов выбора иконографии, согласованной со всем остальным представлением.

Но и армянский танец – для меня это целый мир!

Они не видели меня два года. С того момента, как меня заменили профессиональным танцором-преподавателем, я сказал, что больше туда не пойду. Но не могу, это сильнее меня – эта атмосфера, выступления. И я вернулся (смеется), вот уже несколько месяцев, как снова хожу на репетиции! 

– В рамках Года Армении прошла выставка твоей работы под названием «Жгучие глаза». О чем она?

– Книга «Жгучие глаза» – это результат встречи с Робером Дельпиром (Robert Delpire). В 2005 году я много слышал про Год Армении и подумал: было бы неплохо, если бы книга вышла к тому времени. Хотя у меня сохранялось чувство, что работа еще не закончена, я сказал себе, что покажу ее издателям. Я предложил ее разным издательствам, в том числе и Роберу Дельпиру (издательство «Photo Poche» – «Карманное фото». – Прим. Д.С.). Он сказал: «Привози мне фотографии каждого своего репортажа». В таком ключе продолжались наши отношения с 2004 по 2006 год. Из каждой поездки я привозил дополнительно еще 3-4 фото, и как-то заметил, что к Году Армении было бы хорошо издать книгу. Он ответил: «О-кей, я сделаю тебе книгу». Потом перезвонил и сказал, что с книгой будут сложности, но зато он издаст меня в серии «Карманное фото». У меня есть друзья фотографы, в частности, один друг из Португалии, чье мнение для меня очень важно. И я спросил, что он об этом думает. Он ответил: «Конечно же, соглашайся». Исключительный шанс – быть опубликованным в серии «Photo Poche» Робера Дельпира! Работа была издана, и все мои последующие выставки вышли из «Жгучих глаз».

«Жгучие глаза» – выражение из предисловия, написанного Атомом Эгоянoм, там он упомянул жгучие глаза пастуха. А я позаимствовал эту фразу для названия!

Уже два года я хотел сделать выставку… В апреле я провел 3-4 выставки, это просто великолепно! Я напечатал много фотографий… По завершении Года Армении все должно немного успокоиться, мне не на что жаловаться, все прошло просто здорово, я счастлив!!!

Исламизированные потомки выживших после Геноцида армян - пустыня Дейр-Зор, Сирия, 2001– Есть ли фотографы, которые тебя вдохновляют?

– Нет, меня вдохновляют не фотографы, а поступки людей. Но я могу назвать несколько имен: Жорж Колон (Georges Colon), научивший меня обработке пленок, Войя Митрович (Voya Mitrovic), обучивший меня печати, а также Паоло Нозолино (Paolo Nozolino) – португальский фотограф, который помог мне понять, что в рамках печати в плане художественного выражения можно позволить себе все. Его снимки получаются темными, очень контрастными, у него своя особенная манера интерпретировать фотографию. В то время как меня обучали печати под строгим контролем… И однажды, сделав снимки для Паоло Нозолино, я понял, что печать – это самовыражение, что все здесь позволительно, и применил это к своему пониманию выразительности печати. Если говорить чисто по-человечески, надо следить за тем, чтобы не возникло острого желания стать очень видным и знаменитым!

У меня есть свои «важные люди» (улыбается), и когда у меня возникают сомнения, я им все рассказываю, советуюсь с ними. Но моя привязанность связана именно с людьми, чужие фотографии не рождают у меня никакого вдохновения. У меня свой проект, мне трудно воспринимать работы других, а поскольку я не люблю критиковать, то не выражаю своего мнения. И не люблю, когда другие критикуют мои работы, не поняв их.

Я не хожу на выставки, не ссылаюсь на других фотографов, я ссылаюсь только на человеческие отношения. Mне интересны слова, высказывания, философия… Я не могу объяснить, чем для меня является фотография, потому что для меня это всего лишь инструмент. Инструмент! И то, что я печатаю, я не вижу больше ни у одного фотографа. Сказываются мои пятнадцать лет работы в лаборатории… Редко какой фотограф остается в лаборатории на 10-15 лет. Такие люди хотят стать самостоятельными, лететь с собственными крыльями, так что у меня немного особенный путь! Чтобы стать хорошим печатником, надо лет 10, и я, печатая работы других, сумел все это объединить!

Суть не в том, что никто больше не способен так сделать, просто ни одна коммерческая структура не позволит мастерам из лаборатории целую неделю работать над одним снимком. Это нерентабельно! Я же порой могу целых две недели работать над одним снимком, чтобы достичь желаемого результата. Ни в одной организации я бы так не смог! В коммерческих лабораториях необходимо ежедневное производство.

— В качестве фотографа ты участвовал в создании некоторых фильмов…

— Да, в качестве фотографа на съемочной площадке. Прежде всего, я представил свои навыки, для меня это всегда приятно. Я трижды работал на одну и ту же киностудию! В первый раз это был фильм Робера Кешишяна «Арам». Пригласили меня благодаря Симону Абкаряну, моему приятелю. Затем эта же киностудия пригласила меня на съемки фильма Сэма Карманна (Sam Karmann) «Изо дня в день» («A la petite semaine»). А потом еще на один фильм Сэма Карманна, который шел во Франции этим летом, – «Правда или почти правда» («La verite ou presque»).

Для меня это всегда интересно: ты должен вести себя как фотограф. Одно неудобство: ты чрезвычайно много ждешь! В день снимают одну-две сцены, твое участие невелико. Тем не менее это интересно, и если люди тебя приглашают, значит, им нравится твоя работа! Но для меня ожидание смерти подобно! Вот единственный недостаток.

— Ты в очень хороших отношениях с Симоном Абкаряном, давно вы с ним дружите? Как вы познакомились?

— Я познакомился с Симоном, когда он только ушел из «Театра солнца» (Teatre du Soleil ) Ариана Мнушкина (Arian Mnoushkine), до этого все 10 лет он был у Ариана Мнушкина культовым актером. Театр он покинул, стремясь усовершенствовать свое актерское мастерство. У него были режиссерские планы, я танцевал, Кристина тоже – у нас были схожие проекты, и мы очень сблизились до его первой постановки. Далее последовала его первая постановка в Cartoucherie de Vincennes (бывший завод по производству вооружений и патронов в Венсенском лесу в 12-м округе Парижа. В 1970 году Ариан Мнушкин преобразовал его в место постановок «Театра Солнца». Сегодня он стал синонимом имени Мнушкина и высоких театральных идей. – Прим. Д.С.) – спектакль назывался «Муки утраченной любви».

Мы с ним часто видимся. На каждый новый проект он зовет нас к себе, я еду туда фотографировать, а Кристина сотрудничает с ним в качестве актрисы-танцовщицы. Симон – настоящий друг. В «Олимпии» он выступил с большой речью, ставшей вступлением к спектаклю труппы «Ераз» «Ароматы Армении». В моей жизни он поистине очень важный человек.

– Как фотограф ты побывал в местах, сохранивших следы армян. Твое творчество посвящено памяти об армянах. А сам ты в своей повседневной жизни часто бываешь в армянской среде?

– Кроме танцевальной школы, не слишком. И потом, смотря, что ты понимаешь под армянской средой. В ансамбле «Ераз» я бываю часто. Но не занимаюсь активной деятельностью в армянских политических организациях. На мой взгляд, артист должен вести себя только как артист. Он должен концентрировать свое мышление на личности. Мой политический настрой выражается посредством моего творчества, например, в том, что касается Геноцида армян. Но я стараюсь не обобщать, не распространять на всех и каждого армянскую борьбу из тех простых соображений, что в Турции у меня есть друзья, как и в Ираке есть друзья-курды – у меня всюду есть друзья. В своих размышлениях и анализе я принимаю во внимание всех этих людей! Я мог бы охватить сообщества людей, но прежде всего меня волнует личность. Думаю, артист в своих суждениях должен уделять большее внимание индивидууму, а не общим понятиям!

– Твои дети, воспитанные в творческой среде, считают себя больше армянами или у них смешанная самоидентификация?

– Моя жена армянка. Часто выбор за ней: армянская школа, армянский танец… У наших детей армянское образование. Они говорят и пишут по-армянски лучше меня (улыбается), у них товарищи армяне. С другой стороны, нам бы хотелось, чтобы их это дополняло, а не было чем-то исчерпывающим. Я не хочу, чтобы однажды они заявили, что они только армяне или только французы. Они и то, и другое! Если говорить о культуре, нам повезло жить и работать во Франции. Это необыкновенная страна, которая зачастую стоит далеко впереди других в своем понимании человеческой сущности. Я искренне так считаю. И очень хочу, чтобы дети также воспользовались этим наследием.

Я бессознательно был воспитан под армянским протекционизмом, мне было сложно общаться с французами. Я не хочу, чтобы такое произошло с ними, хочу, чтобы они были свободными, пользовались своей двойной культурой. Эти культуры должны дополнять друг друга, а не вступать в яростное противоборство. У них отличное армянское образование, они в раннем детстве уже были в Армении, и еще поедут. У них там родственники, двоюродные братья и сестры…

– Благодарю тебя и желаю дальнейших успехов!

– Да, я буду продолжать свою работу. Определю места, где чувствую потребность побывать, дабы осветить историю, которую мне очень хочется рассказать. Грузия, Турция, Кавказ… Этот регион очень притягивает меня!

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>