вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Второе падение Карса" (продолжение)

09.09.2008 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №5 (14).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Продолжение. Начало читайте в АНИВ № 3 (12) 2007 и № 4 (13) 2007


Б.1.11. Бездарное руководство Армией и министерством обороны Первой Республики

Об этом пишут практически все мемуаристы. В воспоминаниях мы встречаем самые отрицательные характеристики военного командования. Большинство из них делит командный состав на две группы:

1. «Отцы» в армянском офицерстве – русские или говорящие исключительно по-русски.

2. «Новорожденное» армянское офицерство – большей частью бывшие «дьяконы, лавочники, приказчики» или «в лучшем случае, преподаватели приходских учебных заведений» – страдало низкопоклонством перед русскими и русскоязычными офицерами. Согласно Ст. Корганяну, вводящему такое деление, они «мучались, говоря по-русски, коверкали русский язык», «вызывая среди русских иронию и насмешку».

Приведем только один пример бездарного поведения кадровых офицеров. В воспоминаниях командира первого батальона 8-го полка Ай Гндуни описывается его прибытие к генералу Газаряну, принявшему с 28 по 29 октября командование центральным участком фронта: «Командующий не производил впечатление человека, владеющего ситуацией. С безразличием отнесся к нашим докладам, полностью оставив без внимания мое резкое заявление о том, что при желании турок завтра двинуться вперед армянская армия не сможет организовать серьезного сопротивления и Карс падет в тот же день».

На турецкой стороне картина представляла собой полную противоположность командованию армии Первой Республики. Подчиненные Карабекира бросались в глаза своими военными достоинствами. Например, полковник Халил-бек, «очень храбрый, дерзкий» командир, во время наступления на Карс «просил Кязим-бека поменять местами его часть с 12-й армией, чтобы самому атаковать укрепления». Кязим-бек... отказал в просьбе.

 

Сравнение в данном случае несколько некорректное. Армянская Армия только-только пыталась стать таковой, перерасти рамки ополчения и объективно не имела серьезных шансов выстоять против турецкой армии с вековыми традициями, которая практически без перерыва воевала с 1911 года и состояла из ветеранов.

Одна из причин недооценки угрозы в 1920 году состояла в ошибочном восприятии кемалистской армии как повстанческой. Действительно, еще существовала Османская империя во главе с подконтрольным Антанте султаном Мехмедом VI, существовало султанское правительство во главе с великим везиром, которое отдало приказ об аресте Мустафы Кемаля, подписало Севрский договор, отменило закон мая 1915 года о конфискации имущества депортируемых армян. Законная «армия халифата» в апреле 1920 года получила приказ покончить с кемалистским движением, которое все еще рассматривали как разбросанные по разным вилайетам плохо организованные массы повстанцев, способных только на отдельные несогласованные акции. Военно-политические круги не только Первой Республики, но и Антанты упустили тот момент, когда правительство повстанцев в Анкаре реально стало правительством Турции, когда на основе четкой бескомпромиссной идеологии «национального обета» под руководством кадровых офицеров из остатков имперских войск была реанимирована боеспособная регулярная армия.

Возникает вопрос, как же стали возможны Сардарапат и Баш-Апаран. Ответ еще ждет своего исследователя, однако в данном случае уместны сравнения с тем, что называется «классом» или «мастерством», «профессионализмом». Молодая, едва сформировавшаяся армия имеет шанс выиграть сражение, опираясь на волю, порыв, однако, как правило, обречена на длинной дистанции и не способна обеспечить стабильность достигнутого результата. На значительном временном отрезке ей может помочь разница потенциалов мотивации – ведь такая армия обычно обороняет родину, в то время как враг сражается на чужой земле, за цели, которые не всегда ясны рядовому и младшему офицерскому составу. Однако и в 1918 году, и, особенно, в 1920 году мотивация турок была очень велика.

В 1918 году общий дух турецкой армии, так же как и армий других стран Союза Центральных держав, был истощен и подорван, однако на Кавказском фронте уже с зимы 1916-1917 годов не велось активных боевых действий, с мая 1917-го установилось фактическое перемирие, которое формально было закреплено в декабре в Ерзнке. Столь длительная передышка позволила восстановить моральное и физическое состояние войск, а развал Российской империи и российской армии возродил надежды на общую победу. Военные действия против армянских сил рассматривались как часть великой мировой войны, где на карте стояло само существование империи и для победы требовалось, казалось, последнее решающее усилие.

В 1920 году, когда Османская империя была уже потеряна, когда войска победителей находились в Стамбуле, Смирне, городах Киликии, когда стало ясно, что на востоке по Севрскому договору и арбитражу Вильсона Республика Армения должна получить значительные территории, уничтожение молодого армянского государства представлялось чуть ли не единственной возможностью сохранения национальной независимости новой Турции.



Б.1.12. Возложение надежды на неприступность укреплений Карса

На это возлагали свои надежды многие – от высшего командования до политической элиты Республики и населения Карса. Но если отсутствует воля сражаться, сопротивляться и побеждать, даже самые неприступные укрепления не помогут избежать горечи поражения. Правда состояла в том, что «огня одних только орудий укреплений Карадага хватило бы не только для защиты города, но и для того, чтобы не подпустить турок близко к крепости», – писал Гарегин-србазан. Однако Его Высокопреосвященство забыл, что пушки приводят в действие люди, которые должны иметь непоколебимую веру в победу.

Часть комсостава не верила даже в укрепления Карса. «Назарбекян считал, что под давлением противника придется оставить Карс и, сохранив живую силу, привести в порядок наши полки, вооружить их, одеть и только потом тягаться с врагом». Такой же точки зрения придерживался начальник генштаба генерал Ованнес Ахвердян. Правительство отвергло это предложение, чтобы избежать общего упадка духа. К. Сасуни считает предложение Назарбекяна правильным. «Самой большой ошибкой была надежда на Карсскую крепость и ее камни». «Карсская крепость стала главной причиной трагического падения Карса».

Еще более возмутителен тот факт, что наплевательское отношение к укреплениям Карса проявлял даже сам комендант крепости Даниел-бек Пирумян. С самого начала не было единства в вопросе, надо ли сохранять Карс как город-крепость или нет. Как и другие вопросы, этот тоже остался нерешенным, оставленным на потом. «Крепость существовала и не существовала. Назначили коменданта крепости, начальника артиллерии, но не сформировали гарнизон». И только с началом войны был поспешно отдан ряд распоряжений, предприняты меры, которые, однако, не могли выправить бедственного положения, сложившегося из-за халатности в течение месяцев. В последнюю субботу октября (напомним, что отдельные бои происходили на фронте с начала сентября, а 28 сентября турецкая армия перешла в общее наступление. – Прим. ред.) наконец-то начинают приводить в порядок «многочисленные опрокинутые пушки», восстанавливать телефонную и телеграфную связь, выполнять прочие необходимые работы, разыскивать офицеров-артиллеристов.

 

Такое отношение к крепости и городу Карсу, к другим опорным пунктам есть не только недооценка их оборонно-стратегического значения. Оно отражает проблемы национально-освободительного движения, которое говорило в первую очередь о правах армянского народа и отстаивало именно их. Понятие об Армении, с ее городами и селами, горами и долами, об ее неотъемлемой принадлежности армянскому народу было выражено несравнимо слабее. Это отражает не столько ущербность национальной идеологии конца XIX– начала XX веков, сколько объективное неравенство сил.

Перевод национально-освободительной борьбы в контекст борьбы трудового народа против угнетателей был призван создать брешь между антиармянскими настроениями турецкого и курдского населения и антиармянской программой османских властей, что оказалось достаточно наивной и обреченной политикой.

Постоянно и настойчиво провозглашать Ван, Карс, Муш и др. армянскими городами на армянской земле было совершенно необходимо с точки зрения долгосрочной стратегии борьбы, однако не только армянское общество в Османской империи, но и национально-освободительные силы еще не были готовы к радикальной постановке вопроса и десятилетиями продолжали говорить не об исключительных правах армян в Армении, а о равных правах нашего народа с остальным населением. Доминировали опасения, что Армянство в массе своей не готово вновь после многовекового перерыва быстро усвоить представление о своих законных правах, а для местных турок и курдов такая постановка вопроса станет сигналом к началу массовой резни. После Мец Егерна, к 1918-1920 годам идеология неотъемлемой территории отечества не могла быстро возникнуть и утвердиться.

В частности, по этой причине мы крайне редко видим в 1918 и 1920 годах отчаянное стремление во что бы то ни стало удержать тот или иной город, тот или иной рубеж. Это говорит не о недостатке военной храбрости, а об отсутствии идейной основы для лозунга «ни шагу назад». В фокусе борьбы, в фокусе войны оставалось Армянство, а не Армения, и слишком сложно было быстро изменить ситуацию.

Есть и другая причина, тесно связанная с первой. Главные центры армянского социума, формировавшегося на территории Кавказского края, находились в Тифлисе и Баку. Армянская государственность строилась вне этих центров. Здесь армянское общество было еще настолько рыхлым, что никакая «вертикаль» кроме диктатуры не способна была управлять им, удерживая от распада, держать под контролем неизбежные антисоциальные и деструктивные инстинкты. Такого рода инстинкты, разрушающие социальные ткани и инфраструктуру общества во имя мизерных сиюминутных выгод отдельных личностей, группировок или кланов, типичны во всех случаях, когда общество формируется или трансформируется одновременно с государством. В начале 90-х годов при власти АОД именно эти инстинкты правили бал в Армении, как и в большинстве других постсоветских государств. В отличие от тогдашнего антинационального руководства, власти Первой Республики нельзя упрекнуть в недостатке патриотизма, но значительный удельный вес «борьбы за свободу» в идеологии национальной борьбы в конце ХIХ – начале XX века не позволил ни обществу, ни элитам выдвинуть и поддержать идею жесткой авторитарной власти – в полном смысле слова диктатуры, которая имела шанс предотвратить деградацию и хаос.

Данный подход был реализован в НКР, где в условиях внешней агрессии в результате достаточно напряженной внутренней борьбы и открытого политического противостояния победила линия введения военной диктатуры и соответствующего временного органа – Государственного Комитета Обороны (ГКО) во главе с Робертом Кочаряном, который сконцентрировал в своих руках всю полноту исполнительной, часть представительной и судебной власти. Армия Обороны во главе с Министром обороны Сержем Саркисяном в этих условиях могла себе позволить сосредоточиться на вопросах координации, военном управлении и решении чисто военных задач.

Третья Республика могла реализовать аналогичную политику, она была бы оправдана в начале 90-х, однако безнадежно устарела уже во второй половине десятилетия – в 1996 году. Тогда теряющее власть АОД предприняло попытку ввести в стране чрезвычайное положение, ввергнув тем самым РА в состояние перманентного правового кризиса – Президент неизбежно становился кризисным Президентом, личностью, которая непрерывно должна балансировать на тонкой грани мира и войны, гражданского и военного общества. Это было ошибочным не только по времени, но и по характеру предполагаемой власти, поскольку власть с особыми полномочиями может быть только надпартийной, нацеленной не на сдачу позиций на всех фронтах, реальных и символических, но, как минимум, на их удержание.

Будучи адекватным инструментом в состоянии войны, диктатура может стать более чем опасной вне войны и военного положения. Это прекрасно поняли и Маннергейм в Финляндии, и Пилсудский в Польше: отстояв и укрепив независимость в переходный период после Первой мировой войны, оба уступили руководство страной гражданским властям, а затем вновь вернулись к управлению авторитарными методами в пору военной опасности.



[Б.1.13 Катастрофическое положение на армянской железной дороге]

Б.2. Военно-психологические причины и ошибки

Б.2.1. Психологическая неготовность к войне, пренебрежение турецкой опасностью или, как минимум, ее недооценка, а также переоценка собственных возможностей


По нашему убеждению, это главный фактор падения как Карса, так вслед за ним и Первой Республики. Психологическая неготовность к войне и даже к ее угрозе неизбежно ведет к ослаблению боевого духа. «Для правительства и парламента турецкой опасности не было или же она не представлялась серьезной угрозой», – пишет министр Арташес Бабалян. Это психологически объяснимо. Первая Республика получила Карсскую область весной 1919 года легко, без больших жертв, с помощью британцев. А то, что достается легко, обычно недооценивается, как недооцениваются значение и опасность потери доставшегося.

Преуменьшению турецкой опасности сопутствовала безосновательная переоценка собственных возможностей, «так как мы были победоносными, начиная с первых дней нашей независимости», имели «хорошо вооруженную и экипированную, прославленную в боях под Александрополем превосходящую по численности армию», «были сильны по сравнению с другими государствами Закавказья». Согласно Каро Сасуни, «армянская самонадеянность основывалась на кажущемся преимуществе по численному составу». Забегая вперед, отметим, что данные замечания поразительно похожи на оценки после Арцахской войны и до наших дней.

Согласно достойному доверия свидетельству епископа Гарегина Овсепяна, армянские войска «состояли почти что из толпы». Большая часть призывников пришла из деревень, где был самый разгар страды, и деревенского юношу не могли не заботить естественные для крестьянства проблемы: побыстрее вернуться назад и помочь семье сделать запасы на зиму, отложить немного на черный день.

Большинство призывников были сыновьями бедняков и бездомных. Часть сыновей тех, кто имел покровителей или мог дать взятку, сбежала за границу (в основном, в Тифлис), другая часть устраивалась у офицеров, подальше от боевых действий. Губернатор Карса Ст. Корганян делает вывод, что призыв можно приравнять «позорному банкротству».

Другой грубой военно-психологической ошибкой было смешение таких призывников с обученными войсками, следствием чего стало ощутимое падение боеспособности последних и распространение среди них паники.

 

Становление армии – болезненный и долгий процесс, необходимое для этого время только до определенных пределов может быть сжато за счет личной энергии, организационных способностей руководства и пр.

В 1918-1920 годах в Армении приходилось одновременно решать задачи формирования государства и общества, ведения войны и становления необходимых военных институтов. Наряду с армянскими солдатами бывшей регулярной российской армии и бойцами-фидаинами, в Армянской Армии действительно оказались вчерашние крестьяне, и требовалось время для формирования из них рядовых. Процесс превращения вчерашнего крестьянина в воина требует создания целой системы военного обучения и подготовки. Речь, безусловно, идет о подготовке рядового состава, не более, так как задача полноценной подготовки офицеров тогда в принципе не могла быть поставлена и решена. Первая Республика не имела для этого ни организационных, ни финансовых, ни, главное, кадровых возможностей.

Необходимость создания системы обучения и подготовки, соответствующих учебных центров удалось достаточно быстро понять в Арцахе, она формировалась при решающем вкладе генерала Иваняна практически параллельно с ведением боевых действий. Только после окончания Арцахской войны Армения оказалась в состоянии приступить к созданию Военного Института, в рамках которого обучаются будущие армянские офицеры, и, вероятно, только через поколение можно будет ставить вопрос о создании собственной Военной Академии.

Вернемся к началу века. Практически во всех регулярных армиях времен Первой мировой войны рядовой состав формировался из вчерашних крестьян. Проблемы Армянской Армии к 1920 году заключались не только в отсутствии системы подготовки. Армия как социальный институт является закрытой организацией, к которым можно отнести тюрьмы и другие исправительные учреждения, привилегированные ведомства и учебные заведения. Одна из характерных черт такой организации – жесткая иерархия. Попадая в ее ряды, новобранец оказывается на самой нижней ступени и должен пройти своего рода длительный ритуал инициации. В армейских сообществах данную атмосферу среди рядового состава создает офицерский состав, ее повседневно поддерживают старослужащие, ветераны, которые помогают новобранцам войти в армейскую организацию, ее социальный организм. При этом жестко обрываются, уничтожаются все прежние социальные связи, связывающие новобранца с нормальным сообществом, социумом. Это вполне объяснимо, так как армия – специфичный социальный инструмент эффективного уничтожения противника. Нормой выступает анормальное для обычного человека поведение, и армия должна выдавить естественные инстинкты страха, самосохранения и пр. Чтобы заставить новобранца убивать себе подобных и убить в себе самом страх смерти, его необходимо поместить в особую среду, в крайне жесткие рамки. История показывает, что эффективность армии напрямую зависит от жесткости этих рамок и обезличенности механизмов.

Там, где настроения солдат-новобранцев имеют возможность влиять на общую атмосферу, армия превращается в вооруженную толпу и антисоциальный организм, не способный успешно вести войну, зато способный разрушить социум своего же государства. Ответственность за расползание, развал единого военного организма вплоть до массового дезертирства и вооруженных банд мародеров ложится не на юнцов из крестьян, а на кадровый офицерский состав и солдат-ветеранов. Почему кадровые офицеры не смогли создать и поддержать необходимую атмосферу, позволяли «разговорчики в строю»? Возможно, не в последнюю очередь в силу языкового, культурного и прочего отчуждения от солдат, гражданского населения. Оно отнимало у них уверенность в собственном праве на предельную жесткость дисциплины. О чем можно говорить, если Симон Врацян в своих мемуарах свидетельствует, что на момент турецкого наступления часть солдат с разрешения командования была временно отпущена по домам для окончания уборки урожая? Вновь окунувшись в деревенский быт, эти солдаты возвращались обратно не укреплять, а разлагать армию. Приведенный факт не только характеризует положение вещей в армии, он показывает огромный дефицит людских ресурсов на фронте и в тылу. Урожай жизненно важно было убрать полностью для предотвращения голода, но вместо того, чтобы разваливать армию, стоило каким-то образом мобилизовать безработное гражданское население. Однако, и тогда, и теперь армянское общество, способное терпеть самые тяжелые. условия существования, крайне негативно воспринимает любые идеи массовой мобилозации населения Армянским государством для полезной, даже жизненно необходимой деятельности. Неспособное подняться над поверхностным слоем реальности, оно упрямо видит в государстве достояние не свое, а правящей партии или клана.

Возможно, проблема состояла в том, что в армии присутствовал третий значительный элемент – фидаинские отряды со своими традициями партизанской войны, добровольческого движения. Без их опыта, их осознанного отношения к войне Армянская Армия обойтись не могла. Но, с другой стороны, их присутствие в войсках создавало зоны, изъятые из общеармейского порядка, и дополнительно расшатывало сам неустоявшийся порядок. Для армейского организма, при необходимости жесткой иерархии и вертикали власти, такого рода зоны могут быть не менее губительными, чем действия противника.

Прежде чем стать настоящим солдатом Армянской Армии, армянский новобранец должен был пройти через болезненную и жестокую школу, «курс молодого бойца» и стадию винтика военной машины. Проблема заключается в том, что самой машины, военной организации к 1920 году еще не было, наряду с этим требовался более кардинальный, чем в России или Турции перелом в психологии новобранцев. Если военное ведомство Первой Республики пыталось по мере возможности сымитировать устройство императорской армии, то российские большевики камня на камне не оставили от заведенных в прежней армии порядков. Осталось, однако, правильное восприятие армейской службы, которое поколениями укреплялось в крестьянстве демобилизованными солдатами, возвращавшимися после многолетней службы в родную деревню, церковными проповедями войн «за веру, царя и отечество». Неважно, что теперь предстояло сражаться за «мировую революцию» – отношение к службе в армии и исполнению воинского долга лишь в небольшой степени зависит от целей войны. Именно поэтому ни отказ от такого важного символа, как офицерские погоны, ни другие радикальные армейские реформы не помешали властям Советской России решить задачу: к 1920 году Красная Армия уже начала превращаться в военную машину.

Не последнюю роль сыграла здесь бескомпромиссная идеология, положенная в основу новой армии, – идеология беспощадного уничтожения врага внутри страны и перехода к военным действиям за ее пределами в рамках «мировой революции». Большевистская идеология того времени была фактически идеологией перманентной войны, и комиссары, прикомандированные к каждой части, зорко следили за ее претворением в жизнь. Вдобавок бывшая Российская империя представляла собой огромное хранилище материальных ценностей, сжигая которые в топке войны можно было одновременно разгонять военную машину и достраивать ее на полном ходу.

В Армении, экономически крайне слаборазвитой в довоенное время и превратившейся после Первой мировой в большой лагерь беженцев, в этой топке было нечего сжигать.

Если говорить о вынужденном «сплаве» ополчения и классической военной организации, аналогичные процессы происходили и в Арцахскую войну. Армия Обороны только после победы могла себе позволить реформирование и полный отход от фидаинских методов организации боевых подразделений и, главное, фидаинской психологии. Нам удалось понять и принять ограниченность малых организационных форм при ведении полномасштабной войны и совершить качественный скачок к классическим большим воинским подразделениям.

Очевидно, что управление такой военной организацией было возможно только при наличии жесткой диктатуры, позволяющей внешними обручами скреплять и сцеплять в единое целое Армию Обороны, не давая ей превратиться в отдельные боевые части тех или иных полевых командиров. Вероятно, именно в этом огромная заслуга и историческая роль Командующего Армией Обороны тех лет Самвела Бабаяна. Помимо критически важной способности быстро учиться и адаптироваться в стремительно меняющейся обстановке, Бабаян не мог не нести в себе и отрицательные черты народного героя. Но во многом благодаря ему АО оставалась единым военным организмом и осуществляла болезненный переход от армии ополчения к кадровой армии, живущей по уставу.

Это единственно возможный подход в том случае, когда приходится следовать за разворачивающимися социальными процессами, которые зачастую очень сложно назвать нормальными. Направлять их и загонять в некоторые рамки и канву, используя энергию, которая зачастую является энергией разложения, для выживания и выхода из глубочайшего кризиса. Именно таковой была Армения и во времена Первой Республики. Как раз в попытках придерживаться теоретических конструкций и схем, попытках навязать их ситуации, которая напрочь им не соответствовала, и заключалась основная ошибка ее политического руководства. Попытки следовать логике и нормам обычного европейского общества после Геноцида, в условиях катастрофы, были делом заранее обреченным.

В Арцахе Армянскому миру удалось осуществить прорыв и понять, что апеллирование к советскому или западному опыту лишено смысла, необходимо приступить к выработке своей собственной концепции и своего собственного пространства с опорой только на самих себя.

Б.2.2. Полное незнание со стороны командования качественного состояния войск или его сознательная переоценка

Командование армии Первой Республики либо не интересовалось, либо было не в курсе реального положения дел в войсках, либо закрывало глаза на его отрицательные стороны. Губернатор Карса Ст. Корганян метко замечает, что войска и командование «были двумя чуждыми и противоречащими друг другу, взаимоотрицающими частями». В этом смысле достаточно примечательно свидетельство руководителя действовавшей в Первой Республике Армянской партии Рамкавар, редактора газеты «Ван-Тосп», а впоследствии одного из руководителей партии Рамкавар-Азатакан Артака Дарбиняна. Прежде чем покинуть Ереван осенью 1920 года, он встретился с премьером Амо Оганджаняном и своим школьным другом Рубеном Тер-Минасяном, запросив у них информацию для передачи общему собранию представителей Армянской партии Рамкавар. «И Оганджанян, и Тер-Минасян убеждали меня, что эти разговоры (вокруг турецкого нападения. – Прим. Г. Я.) преувеличены». Рубен добавил: «Сегодня, когда Армения и кемалистская Турция находятся в состоянии войны, мне фактически неизвестна количественная и качественная сила нашей армии».

 

Политическое руководство Первой Республики обязано было адаптироваться и адаптировать имеющиеся в его распоряжении рычаги управления страной к реальности, что исключало опору только на классические государственные механизмы и требовало применения революционных, новаторских во всех смыслах подходов. Парадокс заключается в том, что АРФ (Армянская Революционная Федерация) «Дашнакцутюн» оказалась совершенно не готова к таким методам работы на национальном, государственном уровнях. Она не смогла столь же успешно, как большевики, перейти от подпольной борьбы к государственному управлению.

С другой стороны, не следует слишком жестко обвинять высшее руководство Первой Республики в невладении информацией о реальной обстановке в стране и за ее пределами. Эта задача сложна даже для состоявшихся государств с нормально функционирующим государственным аппаратом, достаточно вспомнить хрестоматийные ошибки Сталина перед началом Великой Отечественной войны или американцев в Перл-Харборе. Хаос и нечеткое представление ситуации есть норма кризисных времен и тем более войны.

 

(Перевод и комментарии Рачьи Арзуманяна и Карена Агекяна к статье Георга Язычана.)


Продолжение следует

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>