вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Чувство вины как основа армянской идентичности в диаспоре" - Нэнси КРИКОРЯН

09.09.2008 Нэнси Крикорян Статья опубликована в номере №5 (14).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Нэнси Крикорян

Когда я пишу эти слова в нью-йоркской жаре, я представляю, как произнесу их в октябре в Ереване. Моя аудитория будет большей частью состоять из армян, живущих в Армении, чей родной язык – армянский, из тех, для кого армянская идентичность, по-видимому, неоспоримая и живая реальность. Мне хочется извиниться перед ними – простите, но я не пишу по-армянски. Не пишу ни на западно-армянском языке моей бабушки, ни на восточно-армянском языке этой страны. Простите, но я даже не говорю по-армянски.

В свою защиту я могу указать, что написала два романа – да, оба на американском варианте английского, но действие обоих происходит в армянской общине Уотертауна, штат Массачусетс. Оба имеют отношение к Геноциду армян, его воздействию на уцелевшие остатки армянства Оттоманской империи. К воздействию последствий этой исторической трагедии на детей и внуков выживших, включая проблемы того, что можно назвать «Белым Геноцидом», продолжающимся следствием армянской катастрофы. Речь идет о медленном увядании культуры и языка в раскинувшихся на больших пространствах армянских общинах.

Недавно меня пригласили в Нью-Йорк на выступление перед учащимися лицея Хримян местной армянской епархии. Программа лицея рассчитана на 6 лет субботних занятий и, по словам директора, «должна внушить чувство гордости за свое армянское происхождение, а также воспитать в студентах качества, необходимые для будущего лидерства в армянской диаспоре». Я начала свое выступление с чтения отрывка из моего первого романа «Забелла», основанного на событиях жизни моей бабушки, которая пережила Геноцид и стала невестой иммигранта. Затем я прочла отрывок из эссе о событиях моей собственной жизни, которые вдохновили меня на написание романа. Обычно мне удается захватить внимание слушателей, но этим утром я по какой-то причине чувствовала себя скучной особой, вынужденной наставлять детей. Они были вежливы, но явно утомлены. Поэтому я решила изменить тему на другую, которая занимала мои собственные мысли, в надежде, что она сможет их разбудить. Я спросила: «Если в Америке есть три категории армян – хорошие, плохие и средние, – к какой бы вы себя отнесли?»

Они немедленно оживились. В большинстве своем они сказали, что принадлежат к «хорошим» армянам. В ответ на мой вопрос «почему?» они сослались на армянские занятия, которые посещают, танцевальные коллективы, в которых состоят, армянские пикники, на которые ездят, наконец, на добровольную работу для армянской общины. Это напомнило мне вопрос в конце фильма, показанного нам в детстве пастором Армянской Протестантской Церкви: «Если быть христианином считалось бы противозаконным, хватило бы доказательств, чтобы вас обвинить?» Если быть армянином считалось бы преступлением, этих ребят точно приговорили бы к пожизненному заключению.

Услышав их гордые отчеты о своих стараниях, я подумала: «Ого! Быть хорошим армянином смахивает на работу с полным рабочим днем!»

Согласно армяно-американскому социологу Анни Бакалян, во втором и последующих поколениях диаспоры армяно-американцы более не ЯВЛЯЮТСЯ армянами, скорее они ЧУВСТВУЮТ себя армянами. Они – «символические армяне». Как говорит Бакалян: «Символичное армянство добровольно, рационально и ситуативно, в отличие от традиционного армянства поколения первых иммигрантов, которое было естественной, бессознательной и неотъемлемой частью их натуры». Ощущение себя армянином основано на идентичности, состыкованной с различными элементами принадлежности к армянству, которые человек сам выбирает для себя. Ты чувствуешь себя армянином, потому что говоришь по-армянски, ходишь в армянскую церковь, или потому что ты подписываешься на армянскую газету, печешь чореки, вносишь пожертвования в армянские благотворительные организации, или каким-то образом сочетаешь перечисленное выше.

Но неармяне – например, американцы шотландского происхождения – могут совершать некоторые или все перечисленные действия. Достаточно ли этого, чтобы такой человек стал армянином? Каким образом принадлежность к нации становится чем-то похожим на приверженность бейсбольной команде, то есть чем-то таким, что можно выбрать? И когда армянская идентичность становится призванием (а для некоторых – профессией), не доказывает ли это факт ее превращения в нечто, что можно выполнять лучше или хуже? И если кто-то выполняет плохо, не возникает ли чувство вины?

Около десяти лет назад, во время рекламного турне по поводу романа «Забелла», меня пригласили как «особую гостью» на званый ужин, организованный объединенной Женской Гильдией четырех армянских церквей Филадельфии. Когда я начала отвечать на вопросы, одна женщина удивила меня, с горечью спросив: «Что мы можем сделать, чтобы сохранить наших детей армянами?» Уже не помню, как именно я ответила ей, но четко помню настойчивую потребность ответа в ее голосе и внезапный укол вины, который я почувствовала. Как могу я – наполовину армянка, едва говорящая по-армянски, вышедшая замуж за чужого, – ответить на этот вопрос?

Пока я снимала слой за слоем в своем собственном ощущении вины – чувстве, мотивирующем многие мои поступки и препятствующем мне обрести некоторые разновидности свободы и удовольствий, – я задумывалась над теми способами, какими армянская диаспора на уровне семьи, церкви и других организаций зачастую вкладывает это чувство в своих членов. Как сказал мне один мой друг, психолог армянского происхождения: «Думаю, это чувство вины есть часть нашего поведенческого стереотипа, закладываемого в глубоком детстве».

Я читала о «вине выживших» – комплексе, распространенном среди спасшихся от Холокоста, их детей и внуков, и спрашивала у своих друзей среди американцев армянского происхождения о той вине, которую ощущают они, конкретно об их чувстве вины перед армянской диаспорой и своими армянскими семьями. Травматический опыт Геноцида армян и их последующего рассеяния по земному шару создал целую культуру вины. Вины по поводу того, что же значит быть армянином, по поводу армянского языка, по поводу культурного выживания.

Похоже, армянское чувство вины не выполняет ту мемориальную функцию, какую оно выполняет среди переживших Холокост и их потомков. У выживших во время еврейского Холокоста и их детей есть чувство ответственности перед погибшими. Это бремя памяти и возрождения. Иногда дети, названные именами погибших, фактически были призваны их заменить. В некоторых случаях ребенок становился «поминальной свечой», выполняющей функцию связи потерянного прошлого, настоящего и будущего. Однако, согласно одному исследованию, посвященному психологическим последствиям Геноцида армян, армянское чувство вины связано с обязательствами по отношению к живущим, а не погибшим, что, вероятно, продиктовано большим акцентом на загробную жизнь в армянской религиозной традиции.

Отклики друзей и знакомых на мое отнюдь не научное исследование, подтвердили эти догадки. Темы, которые периодически всплывали на поверхность, были связаны с сохранением армянского языка, религиозных и культурных институтов, подверженных исчезновению под давлением ассимиляции в американской культуре. Продление жизни этого общего наследия воспринималось как персональное бремя.

Одна подруга рассказала мне о том, как армянка, почтовая служащая в пригороде Нью-Джерси, знакомая ее покойной матери, буквально заставила ее пойти на встречу в Армянском Красном Кресте:

«Голос вины во мне говорил, что я эгоистична и неотзывчива, поскольку не участвую в достаточной мере в армянской деятельности, которая составляла значительную часть жизни и идентичности моей матери. Что теперь моя дочерняя обязанность – помогать армянским организациям так же, как это делала она. Еще голос говорил, что если я перестану это делать, армяне исчезнут, будто бы наша культура зависела от моей единственной субботы в месяц или решения какой-то ближайшей задачи».

Вина и даже стыд очень сильны среди людей, которые больше не говорят по-армянски, но все еще чувствуют себя армянами. Один человек сказал об этом так:

«Каждый раз, когда кто-то представляется мне по-армянски, мои уши краснеют, мозги каменеют. Я хочу продолжить этот объединяющий нас армянский разговор, но у меня иссякают слова. И я думаю в который уже раз: что ты за армянин, если не можешь говорить по-армянски?»

Люди также выражают свои страхи и вину из-за брака вне армянского сообщества и появления детей-полуармян, на четверть армян или, в самом худшем случае, в некотором смысле вообще не армян. Один знакомый беспокоился, что своим нежеланием иметь детей он подводит своих дедов и бабушек, переживших Геноцид, своих родителей и всю армянскую общину.

Возможно, моя выборка американцев армянского происхождения была тенденциозна по отношению к чувству вины, так же как тенденциозен пример образцовой «армянскости» учащихся лицея Хримян. Большинство людей, охваченных моим неформальным исследованием, были артистами, писателями, научными деятелями, то есть людьми, подверженными самоанализу и одновременно способными взглянуть на вещи со стороны. Правда, один профессор истории в ответном письме сообщил, что не испытывает никакого комплекса вины в связи с чем-либо армянским, но я объяснила это его отличным знанием армянской истории, языка и наличием армянской жены.

Нас остальных, возможно, делает армянами именно вина. Этот способ быть армянином означает испытывать вину за то, что ты в недостаточной степени армянин. Это превратилось в идентичность, основанную на ее отсутствии – отсутствии, вызванном неисчислимыми историческими, культурными и материальными потерями в результате Геноцида.

август 2007, Нью-Йорк
(перевод Карэна РУСИНЯНА)

 

В качестве комментария:

Я родился в смешанной русско-армянской семье в Москве. Могу подтвердить: комплекс вины, обозначенный Нэнси Крикорян, существует. Причина одна: отдаление от Армянства и ассимиляция, которая воспринимается как предательство своих корней. Конкретные формы переживания вины разнообразны и индивидуальны. Как показывает жизнь, наиболее остро переживается факт смешанной семьи, то есть физического растворения в чужом народе и культуре либо себя самого, либо своего потомства. Однако и в несмешанной армянской семье, живущей вне Армении, отход от языка, культуры, традиций, зачастую сам факт жизни вдали от Родины вызывают чувство вины. Вариации этих причин не столь существенны, как их прямые последствия – тот комплекс переживаний тоски, обреченности, уныния, фатальности, который все мы называем болью. В данном случае болью утраты своей причастности к Армянству.

Вина в обыденной жизненной ситуации порождает стыд, но редко когда – боль на грани физических страданий. Обычная вина может быть заглажена, искуплена, наконец, прощена или забыта. Но в случае ассимиляции нет того конкретного человека, которому ты причинил обиду, нет того, кто бы смог тебя простить, отпустить грехи. Здесь не с кем договориться о заглаживании вины. Да и отход от корней, ассимиляция происходят не в виде акта, который можно исправить, – это состояние, сопутствующее всей жизни. И зачастую оно не приобретено, а рождено вместе с тобой. Никто не хотел родиться в диаспоре – так получилось. Забыть же о своей вине и боли нельзя, так же как нельзя забыть на весь отмеренный век, что ты армянин, находящийся в состоянии ассимиляции, то есть исчезновения, гибели.

Можно ли переложить эту вину, а вместе с ней и боль, на турка, распылившего нас по лицу земли? Турка, оставившего нам ту Армению, территория и окружение которой автоматически выталкивают из себя часть населения в поисках лучшего применения себя, лучших жизни, карьеры? Нет, обвинение турок во вчерашнем Геноциде не умаляет твою боль от созерцания сегодняшней эрозии твоего национального облика, зияющей пустоты и холода, ждущих тебя завтра.

Таким образом, насколько иррациональна вина, возникающая в результате своего отхода от корней, настолько же иррациональна и боль, связанная с нею. Однако большинство диаспоры живет с этой болью, большинству все-таки удается поддерживать иллюзию внутренней устойчивости – ради того, чтобы прожить еще один обычный день своей жизни в заботах о хлебе насущном. Это достигается через табуирование травмирующих тем, но не становится избавлением. Потому что однажды ты опять окажешься наедине с собой. За окном будет дождливая ноябрьская ночь, рядом с тобой давно уснувшая жена (или муж, если речь о женщине), а в колыбели ребенок. «К чему все это? Если не я, то мой ребенок, если не он, то его дети. Какая ирония, что они еще будут нести какое-то время в будущее мою армянскую фамилию…»

Табуирование этих тем, блокирование «нехороших» мыслей, отрицание, самоотрицание…. И так до тех пор пока в один прекрасный день ты не осознаешь со всей кристальной ясностью, что вся твоя жизнь до сих пор – одна сплошная потеря, ее усердное отрицание и пронзительная боль, как приговор самому себе, вынесенный совестью.

Что же делать? Возможно ли смириться с унизительным диктатом чувства вины, утраты, неполноценности? Нормально ли то, что твоя жизнь превратилась в зону бедствия? Что пока ты терял, все вокруг только приобретали? Допустимо ли, что ты, теряя, продолжал щедро одаривать окружающих теплом армянского духа, в то время как в твоей собственной душе бушевал мороз?! От щедрости ли ты это делал или же в расчете на сострадание и понимающий взгляд, на признание твоей добродетели? Мне кажется, именно с этих мыслей и начинается переоценка себя и возвращение к своим корням. Как рывок к свету, как выход из порочного круга страданий, вызванных любыми причинами – плохим знанием или незнанием языка, культуры, отсутствием общения с соотечественниками, и прочее. Это не хобби, а осознанная необходимость. Это противопоставление себя разрушительным обстоятельствам и спасительный рывок, способный прекратить страдания.

Для меня перелом наступил в 26 лет, когда я понял, что боль от собственной неполноценности достигла своего апогея и дальше так продолжаться не может. Я поклялся, что ради сохранения своего человеческого достоинства я обязан положить конец этому бесконечному потоку потерь, этому опущенному взгляду при встрече с «настоящим» армянином, который лучше меня владеет языком предков и обладает большим количеством необходимых «процентов» крови. Изучение родного языка стало для меня приоритетом. Почему я разговариваю на английском свободнее, чем на родном?

С тех пор прошло 4 года. Впервые в жизни я способен с чистым сердцем сказать – наконец-то боль и стыд начали отступать. Теперь я во много раз лучше говорю и читаю на армянском. Я постоянно расширяю свой словарный запас – благо есть еще сотни непрочитанных книг на родном языке. Решение проблемы языка частично решило и другую проблему. Читая по-армянски, я начал проникаться теми языковыми конструкциями, аллегориями, словесной образностью, за которой кроются этнопсихология и народный дух. Я начал понимать, как думает армянин, что он чувствует, как он выражает свои мысли и эмоции. Я проникся этой энергетикой. В редкие моменты, когда я остаюсь дома один или когда домочадцы уже спят, я читаю по-армянски вслух. В такие моменты я наслаждаюсь не только божественной мелодией родного языка, но и тем, что певцом этой мелодии, наконец, стал я. И теперь моя песня льется ровной и широкой рекой, не дробясь, как ранее, на слоги и не останавливаясь над разгадыванием незнакомых букв.

Красота армянских букв, слов, речи, музыки – вот то, что в значительной степени наполняет наше психологическое содержание армянским духом. Надеюсь, армянские телепередачи, принимаемые по спутниковой антенне, компенсируют недостаток живого слова. Теперь я уверен: когда подрастет мой ребенок, я смогу общаться с ним по-армянски и научить его основам языка. И тем более смогу научить своих внуков!

Был выбор: победить, став частью армянской команды, или проиграть в одиночестве. Выжить как часть или погибнуть как осколок. Я выбрал победу.

Карэн Русинян
ноябрь 2007, Москва

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>