вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Второе падение Карса" (продолжение)

06.07.2008 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №4 (13).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Продолжение. Начало в АНИВ № 3 (12) 2007
 

Мы продолжаем публиковать комментарии редакции журнала к сокращенному переводу статьи Геворга Язычяна «Истинные причины падения Карса в 1920 году» из сборника «Вопросы стратегии и безопасности» под редакцией Армена Айвазяна (Центр стратегических исследований «Арарат», серия “Pro Patria», Том 2, Ереван, 2006)


А.3. Возложение надежды на иностранцев

В то время как Турция возлагала надежду главным образом на собственные силы, руководство Первой Республики полагалось на союзников и недооценивало работу по совершенствованию своих вооруженных сил, рассчитывая на дипломатию. Большая часть армянства, в частности, политического и военного руководства Первой Республики, видела ее спасение вовне. Некоторые ждали политической и военной помощи союзников, другие уже мечтали о возврате российской власти.

Даже спустя 20 дней после начала турецкого нападения правительство Республики продолжало надеяться не на собственные силы, а на союзников. На мирной конференции 6 октября 1919 г. председатель делегации Аветис Агаронян от имени Республики Армения представил верховному главнокомандующему союзнических сил маршалу Фердинанду Фошу меморандум, где говорилось, что «правительство Республики Армения считает самым действенным со стороны союзников способом разрушения турецко-большевистских планов взятие Трапизона». Армянское правительство выразило также пожелание о продвижении греческих войск на западном фронте в качестве вспомогательной меры. От имени Фоша на заявление РА ответил начальник штаба объединенных сил союзников, генерал Максим Вейган, направив свое послание председателю Собрания Республики. Он известил, что армянское желание, «каким бы справедливым оно ни было по своей сути», «требует сил, превышающих нынешние возможности Антанты». После этого руководство РА упрямо продолжало гнуть прежнюю линию. В телеграмме от 29 октября МИД Армении инструктирует своего полномочного представителя в Грузии: «Просите у союзников быстрой и реальной помощи – десанта в районе Трапизона, обеспечения боеприпасами и так далее». Получив телеграмму о падении Карса, армянский дипломат встречается с Стокстом, верховным комиссаром Великобритании в Закавказье, и снова поднимает вопрос о помощи союзников. Британский военный чин искренне признается: «...видимо, Антанта не может или не хочет помочь». Стокс и ранее, в ходе визита в Ереван и Карс в дни турецкого наступления на карсском направлении, однозначно сказал, что армяне «не должны возлагать никаких надежд на помощь союзников». Тем не менее надежда на Европу оставалась столь большой, что «поражение или победа в Карсе не считались судьбоносными для Армянского вопроса» (Айк Асатрян). Реальность между тем была такова, что «большая часть армянства устремила свой взгляд на север: спасение ожидалось от России» (Симон Врацян).


Сама апелляция за помощью и поиск союзников среди мировых «центров силы» постоянно имели место в истории, продолжаются сплошь и рядом. В своей борьбе против британской короны за независимость североамериканские колонии обратились за помощью к Франции, традиционной сопернице Британии. Советский Союз помог Северному Вьетнаму выстоять против агрессии США, американцы помогли афганским моджахедам, начавшим борьбу против советского вторжения. Обращение за помощью вполне естественно и рационально. Точно так же естественно и рационально оказание помощи, поддержка «врага моего врага». Экономические, политические, военные союзы и коалиции в качестве инструмента достижения своих целей стары, как мир. Не менее распространены и разнообразные случаи негласной, неафишируемой, тайной помощи – в качестве классического примера можно привести американскую операцию «Иран-контрас», когда деньги от секретных поставок вооружений в Иран отправлялись на поддержку «правых» партизан в Никарагуа.

За вычетом официальной риторики оказание помощи далеко не всегда увязано с идейной, идеологической сферой, речь идет главным образом о передаче материальных и человеческих ресурсов, организационных и технологических навыков. США и СССР оказывали помощь и кровавым диктаторам, и религиозным фанатикам, мало интересуясь их соответствием канонам демократии или марксизмаленинизма. Достаточно вспомнить знаменитый ответ Франклина Рузвельта (иногда эту фразу приписывают другим американским президентам) на вопрос о многочисленных злодеяниях американского протеже, никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы: «Может быть, он и сукин сын, но это наш сукин сын». Соответственно, афганских моджахедов мало волновал вопрос о том, что они получают военную и финансовую помощь от «неверных». Кемалисты, чья идеология зиждилась на крайнем национализме, не колеблясь, просили помощи у большевиков-интернационалистов.

Феномен «ориентации» качественно отличается от обращения за помощью. Ориентация происходит прежде всего в сфере идей и означает в первую очередь духовное подчинение. Иногда ориентацию навязывает сильная сторона. Так, при апелляции Армении за помощью, попытках создать политический союз против персов или арабов Византия всегда увязывала свою поддержку с признанием верховного статуса императорской власти и догматическими уступками Армянской Церкви имперской Православно-халкидонской. При обращениях Киликийской Армении к Западу за военной поддержкой Римский престол неизменно ставил вопрос Унии с Католицизмом.

Пока нация сохраняет духовное здоровье, она категорически противится ориентации, что выражается в политической линии ее элит. Начинается жесткий кратковременный торг или сложная, иногда растянутая на десятилетия, дипломатия с использованием мнимой помощи с одной стороны и символических уступок с другой. В конечном счете шансы обыграть на этом поле мировую державу («центр силы») невелики. В ее активе не только масштабная и притягательная культура, последние достижения технического прогресса, материальные, финансовые и прочие ресурсы, которые могут быть использованы в том числе и для подкупа или запугивания ключевых представителей или структур национальной элиты. В ее распоряжении – функциональные сословия с заданной Центром иерархией и мощные аппараты – военный, политический, административно-управленческий, дипломатический, разведывательный, информационно-пропагандистский и т.д. Впрочем, необходимые для помощи ресурсы иногда столь незначительны в масштабах «центра силы», что он готов ради экономии времени предоставить их авансом, рассчитывая добиться ориентации позднее, через приобретенные поставками рычаги влияния. Иногда его ждет разочарование, как, например, Советский Союз при переориентации египетского руководства на США и в целом – при полном провале надежд противопоставить постколониальную Африку Западу.

В других случаях ориентация формируется на слабой стороне без какого-либо внешнего давления в результате глубокого и продолжительного внутреннего кризиса, опустошившего к этому времени духовные ресурсы народа. Внутренний надлом приводит к отказу от собственного взгляда на мир, добровольному принятию чужого видения и подчинению в важнейшей духовной сфере. Как следствие – право вершить собственную судьбу передается другим. При этом как будто появляются симптомы перелома к лучшему, возникают надежды и даже некие дивиденды.

Однако в исторической перспективе становится очевидно: ориентация – только очередная, еще более тяжелая фаза кризиса. Если говорить кратко, рискуя показаться пафосными: в попытке освободить тело, в залог или на откуп внешним силам отдается душа народа. У Армянства XIX-XX веков мы видим яркие примеры ревностного исповедования чуждой идеологии, почти безоговорочного принятия чужой картины мира. Например, современная исследовательница Светлана Лурье, в целом имеющая довольно смутное представление об армянской истории, культуре, религиозной догматике, достаточно точно описывает кризисное состояние Армянства Нового и Новейшего времени. Она говорит о центральном значении образа покровителя, который в армянском сознании «имеет черты «deus ex machina» из древнегреческих трагедий – божества, спускающегося на землю в критический момент, чтобы разрубить узел неразрешимых проблем». Ее ошибка заключается в абсолютизации отдельных симптомов периодически проявляющейся в истории болезни армянского Национального Духа, придании им статуса нормы, опирающейся чуть ли не на коллективное бессознательное. «Когда эту парадигму нечем было наполнить, народ стал вырождаться», – пишет г-жа Лурье по поводу образа покровителя-союзника и, таким образом, окончательно ставит все с ног на голову. Все верно с точностью до наоборот: именно возрастание значения такого образа и такой парадигмы говорит о крайней степени кризиса и деградации во всех сферах национальной жизни.

Помощь перестает восприниматься как инструмент, средство для решения собственных задач народа. С отказом от своих целей неизбежно размывается и исчезает понимание того, когда, где, как и в каких масштабах можно и нужно ее использовать. Сама помощь в этом случае оказывается чем-то вторичным и даже необязательным. Первостепенным и решающим становится стремление к ориентации – часто просто в ущерб жизненным интересам нации. Некое размытое и неопределенное «духовное единение» в преддверии столь же смутных «великих побед» под руководством державы-покровителя ставится выше реальности сегодняшнего и завтрашнего дня. «Армяне могут сколько угодно рассуждать в газетах о прагматическом союзничестве, на практике оно менее всего прагматично. В него вкладывается приблизительно то содержание, которое на «межличностном» уровне вкладывается в понятие «дружба». Союзничество без дружбы, без личной приязни и даже привязанности для армян не осуществимо. Они просто не умеют вступать в отношения, которые в международной политике принято называть партнерскими. Для них реальна либо глубокая и длительная преданность союзнику, порой в ущерб собственным интересам, либо отношения сиюминутной выгоды», – пишет Лурье. Конечно, армяне далеко не в такой степени альтруисты, как это представляется после общения с ними г-же Лурье. Само восприятие политических, в том числе межгосударственных, отношений по типу личностных – дружбы-вражды, преданностиизмены – характеризует обывательскую точку зрения, характерную для армян в той же степени, как и для французов, русских или китайцев. Проблема в том, что в силу деградации политической жизни армян и падения государственности у нас веками не было и быть не могло иного уровня восприятия политики. Наша политическая культура по сей день несет на себе множество «родимых пятен» обывательских представлений.

В общественно-политической жизни народа адекватная цель может существовать в качестве «флага», но ее реальное содержание выхолащивается. Отдельные представители армянских элит на родине и в диаспоре до сих пор наивно рассчитывают на движение к такой цели на основе чужих «карты» и «компаса». В качестве примеров можно привести попытки легитимизировать НКР в контексте общей ревизии границ на постсоветском пространстве или перевод политического вопроса ликвидации последствий Геноцида в контекст прав человека.

В отличие от средств ориентации на местности, любые «карты» и «компасы» идейного, политического и прочих пространств создаются конкретными пользователями для своих целей и нужд. Использование чужого инструментария ведет к порче своего, подмене цели и собственному перерождению. В качестве примера можно сослаться на ложный принцип бинарной оппозиции. Будучи неотъемлемой частью западного мышления, он навязывается в одинаковой степени всеми глобальными державами и центрами силы Нового и Новейшего времени как идейно-политическая картина мира и происходящих в нем конфликтов. Суть его в том, что в каждом случае реально существуют только две противоположности, два антагонистических полюса и нужно выбирать между консерватизмом или либерализмом, демократией или тоталитаризмом, Востоком или Западом, глобализацией или изоляцией и т.д. Все остальные конфликты и противоречия местного, неглобального значения якобы представляют собой искаженное отражение и проявление глобальных противоречий и конфликтов либо бессистемные вспышки «туземных разборок», в основе которых лежат дикие инстинкты.

Осенью 1920 года у Армянства, конечно, существовало правильное понимание того, что идет борьба с турками и кавказскими татарами (азербайджанцами) за Армению, за единоличное обладание территорией как главное условие выживания нации. Однако слишком часто в сознании политически активной части общества преобладали бинарные оппозиции. Армения представлялась тем или иным форпостом: Запада – в борьбе против Востока, христианства – в борьбе против ислама, единой и неделимой России – в борьбе против ее традиционного державного противника, демократии и социализма – в борьбе против империализма. Что касается последнего случая, о нем можно судить по меморандуму будущего премьера Первой Республики О.Качазнуни, подготовленному в апреле 1918 года для обоснования необходимости согласиться на условия Брестского мира. Например, по поводу издевательского пункта о том, что население трех областей, в том числе Карсской, после занятия их турками будет «свободным волеизъявлением» решать вопрос об их государственной принадлежности, Качазнуни пишет: «Таким образом, Брестский договор устанавливает принцип, против которого как такового Закавказская демократия ничего не может возразить, так как принцип этот – ее собственный лозунг. Конечно, Турция, настаивая на Брестском договоре, рассчитывает на то, что при наличных условиях самоопределение областей сведется фактически к присоединению их к Турции. В данное время, вероятно, так это и будет. Тем не менее нельзя лишать области этого, хотя бы пока чисто теоретического, права. Строго говоря, отвергая договор, мы чиним прямое насилие над областями, предлагая же Турции войти с нами в соглашение относительно полюбовного дележа этих территорий, мы становимся на путь разбоя, ибо договор предоставляет населению право на самоопределение, мы лишаем его этого права, а затем, опираясь на силу, начинаем делить с Турцией земли, нам не принадлежащие». Меморандум с такого рода аргументацией (наряду с рациональными аргументами из области Realpolitik) был зачитан и обсуждался на чрезвычайном совещании армянских депутатов Закавказского сейма, членов правительства, представителей Национального совета и партий. Судя по стенограмме, ни один из тех, кто возражал Качазнуни, не указал на очевидный и неоспоримый факт принадлежности Карса и Карсской области Армении и армянскому народу.

Создание независимого государства не могло привести к моментальному перелому в психологии. Вышеуказанные бинарные оппозиции продолжали выхолащивать главную суть борьбы и создавали психологическую основу для поражения. В то время как Кязим Карабекир еще в апреле 1920 года, в канун отложенного по политическим соображениям наступления, в письме Мустафе Кемалю изложил план вооруженных действий против Армении, заключив его четкой и ясной формулой: «В ближайшие дни я должен известить о том, что Армения стерта с карты мира».

При подчинении чужому видению народу фактически больше не нужна помощь, так как он не желает ставить и решать свои задачи, державапопечитель разгружает его от ответственности и проблем самостоятельного существования. Такой народ можно сравнить с человеком, адаптировавшимся к жизни за решеткой, которому психологически тяжело на свободе, – он просто ищет более комфортную «зону», где ему будут спускать сверху правила и распорядок ежедневного существования, нагружать работой и обеспечивать трехразовым питанием.

Феномен ориентации свидетельствует о духовном надломе, тяжелой болезни, «разрухе в головах», и это трезво оценивается «центром силы», на который происходит ориентация. Такая нация, такое государство в кризисных ситуациях никогда не получат эффективной помощи, поскольку военно-политический потенциал больного общества оценивается невысоко. В первом приближении его вообще перестают учитывать, и территорию с «бесплатным приложением» в виде населения воспринимают с использованием таких метафор, как «форпост», «крепость», «плацдарм», «буфер», «пограничная/нейтральная зона», «бордерленд», «перекресток», «мягкое подбрюшье» и пр. Вспомним знаменитое выражение министра иностранных дел Российской империи князя Лобанова-Ростовского «Нам нужна Армения, но не нужны армяне».


Плацдарм, форпост – не только база для наступательного движения или возможность принять первый, самый мощный удар на выдвинутом вперед рубеже. В случае военнополитической необходимости его можно и нужно разменивать, временно или окончательно уступать – подобных примеров достаточно много и в недавней истории: именно так США «сдали своих» во Вьетнаме, СССР – в Афганистане. При этом экономический, культурный и прочий потенциал населения региона, расовое, этническое или религиозное родство с ним не играют практически никакой роли.

В действительности помощь одной стороны и ориентация другой отнюдь не составляют неразрывную связку. Как раз наоборот – отсутствие ориентации, собственный образ мира, своя устойчивая система идеологических ценностей заставляют оценивать национальный потенциал, а значит и способность распорядиться помощью, достаточно высоко. Некоторые историки утверждают, что «левая» риторика кемалистов в начальный период была искренней, другие говорят о том, что большевики дали себя провести фразеологией. Но многие свидетельства подсказывают, что ленинское правительство не ошибалось в отношении кемалистов и прекрасно знало, с кем имеет дело. Почувствовав малейшие симптомы готовности турецкого народа отказаться от самостоятельной роли в истории и перейти к ориентации, оно бы проглотило так называемые «восточные вилайеты» – конечно, не для того, чтобы вернуть туда армянских беженцев, а для того, чтобы организовать еще одну советскую социалистическую республику в исламском мире. Однако оно увидело ясную программу кемализма и готовность не оста новиться ни перед чем ради ее реализации – главные симптомы силы и готовности оставаться субъектом, актором мировой истории. Это позволило достаточно высоко оценить потенциал кемалистской Турции, сделать ставку на учет ее интересов и союзнические отношения в борьбе против Антанты. В таких случаях при всей проблематичности долговременного союза, на краткий период времени он устраивает обе стороны в борьбе против общего противника. В конце концов, на том же принципе работает вся система международных отношений, где нет вечных друзей и противников, только интересы. В этом кроется одна из причин, почему помощь Советской России Турции золотом, оружием, боеприпасами потекла рекой. Недаром в Стамбуле, на памятнике «Основанию Турецкой республики», открытом в 1928 году, где изображены Ататюрк и «группа товарищей», по левую руку от Кемаль-паши стоят в военной форме Климент Ворошилов и Михаил Фрунзе.

Нам могут возразить, что в активе кемализма были длительные традиции государственности, османской армии и управления Империей – именно они говорили о том, что помощь будет адекватно усвоена и использована. Отчасти, да. Но осмелимся утверждать вторичность этого обстоятельства. Какие традиции могли увидеть американцы у афганских моджахедов – взявшихся за оружие крестьян и кочевников-скотоводов? Можно ли было говорить о наличии у Афганистана современной армии или способности ее создать? О наличии хотя бы единого этнического самосознания у множества племен и народностей, населяющих страну? Однако американцы увидели главное: взаимосвязанный комплекс идеи независимости и исламской традиции, который быстро оформился в джихад против вторжения «неверных». Эти ценности не могли быть разменяны ни на экономический, ни на социальный прогресс при опоре на потенциал СССР. Американцы быстро оценили готовность моджахедов сражаться и умирать, именно поэтому афганцам была оказана эффективная поддержка, а вот в Европе такой поддержки не получили ни венгры в 1956-м, ни чехи в 1968-м, ни по большому счету даже польская «Солидарность» в начале 1980-х.

Предоставили бы США такую же помощь, если бы предводители моджахедов провозгласили ориентацию на ценности демократии, плюрализма и пр.? При всей гипотетичности данного вопроса позволим все же себе ответить отрицательно. Века истории Афганистана и его настоящее не позволяли поверить в его глубокую приверженность этим ценностям. Принятие моджахедами таких лозунгов стало бы симптомом их духовной слабости, будущих военных поражений. Именно так в короткий период существования Первой Республики Армения Антанта оценивала ее ориентацию на Запад. Именно так Советская Россия оценивала безоговорочную ориентацию армянских большевиков на Москву. Поэтому Первая Республика не получила запрашиваемой помощи, а армянские большевики со своей марионеточной «партией» не поднялись выше простых исполнителей, послушно уступающих по указке сверху Арцах, Нахичеван, Джавахк.

Когда мы клянем Антанту за предательство наших интересов и последующий «роман с кемализмом», когда мы клеймим за такой же «роман» большевиков, мы должны понимать, что именно перевесило на чашах весов, где прежде принятия решения взвешивался потенциал сторон. Важнейшую, решающую роль сыграло отсутствие у нас и наличие у кемалистов ясной идеи, предполагающей готовность за нее умирать. (Косвенным свидетельством справедливости такого вывода могут быть борьба Нжде и краткая история Горной Армении – борьба не на жизнь, а на смерть была обречена на поражение, но ее все же оценили по достоинству, и Сюник не решились оторвать от матери-родины.) У кемалистов была ясная цель: борьба против иностранного военного присутствия, создание на костях нетурецких народов турецкого отечества и турецкой нации. У нас – идея иностранного мандата на Армению. Кто из политиков Антанты мог поверить, что армянский солдат умрет за мандат, то есть фактически за иностранную опеку страны?


Армянство даже декларативно не приняло ничего похожего на кемалистский «национальный обет», в центре которого стояла идея неотъемлемой территории турок. Даже символическая декларация мая 1919 года о Единой, Независимой и Свободной Армении без уточнения ее границ вызвала не только правительственный кризис, но и проблемы с Нубар-пашой, его политическим кругом, представлявшим интересы западного Армянства в Париже. И Антанта, и большевистская Россия увидели в Армянстве отсутствие представления о своем исключительном и абсолютном праве на землю. «Основная особенность восприятия армянами политического пространства, на котором они действуют, состоит в том, что оно является как бы двухуровневым, а именно: одновременно воспринимается, с одной стороны, и как пространство, принадлежащее армянам, а с другой – как территория, где происходит борьба сил, являющихся для Армении внешними (что само по себе еще не означает – враждебными). А потому территория современного армянского государства лежит не на твердой почве, а на зыбком основании раздираемого в разные стороны полотна, не земле, а «геополитическом пространстве» […]. Итак, пространство и свое, и в то же время чужое […]» – приводя эту цитату, мы снова должны отметить, что это не армянская специфика, как считает г-жа Лурье, а крайняя степень болезни, которая в начале XX века поставила под вопрос само существование Армянства: оно действительно утеряло представление о своем неотъемлемом, исключительном и единоличном праве на определенную территорию.

Армянская патриотическая мысль нередко грешит иной, противоположной, чем у г-жи Лурье, крайностью – идеи независимости, государственности объявляются чуть ли не органичными для армянского сознания. О каждой эпохе нужно говорить отдельно, но в период Первой Республики это было не так. Для тысяч и тысяч голодных и холодных, страдающих от эпидемий людей – в том числе множества беженцев – такие ценности, как независимость и государственность, были еще слишком «высокими материями», оторванными от окружающей реальности. В условиях переживаемой катастрофы горизонт неизбежно ограничивался задачей физического выживания – самого человека и его семьи.

«Мы испытываем чувство глубокой горечи, приходя к выводу, что в теперешнее время просто плетью хотим привить нашему народу идеи свободы и независимости, – пишет в своем дневнике неизвестный участник армяно-турецкой войны 1920 года. – Наш народ настолько привык к игу того или иного мироеда, чужого сильного племени или народа, что нам приходится плетью выводить его из-под ярма. Без плети и насилия он своими собственными руками берет это тяжелое ярмо и радостно подставляет под него шею». Подтверждением этому служат рассыпанные по дневнику упоминания об армянских крестьянах, которых большевики мешками муки и лживой пропагандой с легкостью вербовали в ряды воюющей против Армении Красной армии, о том, как армия Первой Республики в преддверии турецкого наступления противостояла на другом фронте, в Казахе-Шамшадине «русско-армяно-татарским атакам», о полномочном представителе вражеской стороны, Советского Азербайджана, направлявшимся в Ереван для ведения переговоров о прекращении огня – человеке по фамилии Довлатян, о главе азербайджанской контрразведки Согомоне Григоряне-Ованнисяне, успешно дезинформировавшем армянскую сторону (ниже мы приведем подробную цитату).

Если обратиться к концу XX века, национально-освободительное движение в Арцахе началось даже не как апелляция за помощью, а просто как обращение к Центру, к Москве за легальной переменой своей участи, как ходатайство об изменении своего статуса в правовом поле Империи. Иначе и быть не могло – Союз только-только начал выплывать из тени тоталитаризма, и простой выход на несанкционированную демонстрацию уже был мужественным актом. С началом конфликта карабахцы стали обращаться к Москве за помощью или, по крайней мере, по поводу прекращения репрессий Центра против армянского населения. При этом резня в Сумгаите, Баку, другие жертвы среди армянского гражданского населения значительной частью армянского коллективного сознания рассматривались как удобный шанс и повод для апелляции к Москве – но не как к сторонней силе, а как к некоей общей силе, в создании которой армяне принимали участие вместе с другими советскими народами.


Сейчас, по прошествии времени, можно однозначно сказать, что удовлетворение Центром чаяний Армянства при всех краткосрочных дивидендах нанесло бы огромный урон национальному самосознанию, усугубив его тяжелую болезнь. Пожалуй, провал апелляций к Антанте в 1920 году, крах идеи с американским мандатом на Армению можно рассматривать как такой же горький, но полезный урок. Ценой огромных потерь – человеческих, территориальных, экономических – мы, по крайней мере, получили шанс понять всю пагубность идей ориентации и насущную необходимость духовного самостояния нации. Тогда, в 1920 году, мы еще не смогли усвоить этот урок, но в конце века в Арцахе произошел перелом – народ наконец-то осознал, что спасение Армении – в руках самих армян. Этот прорыв был осуществлен не тогдашним политическим руководством РА, не людьми, от которых мы слышали циничные фразы о том, что «у меня в кармане нет Карабаха». В критический момент истории сработали инстинкты самосохранения, которые позволили вчерашним крестьянам, учителям и рабочим взять в руки оружие и защитить свои дома, свое право на жизнь и землю предков.

Б. Военные причины падения Карса

Каро Сасуни делает чудесное сравнение: «Армию можно уподобить заведенной машине, чье упорядоченное движение приведет человека в восхищение и заставит пристально наблюдать. Но если какой-то винтик этой огромной машины сорвется и выпадет, машина остановится или ее части разрушатся, сталкиваясь друг с другом». Почти то же самое пишет и Степан Корганян: «Правительство не имело государственного курса (подчеркнуто автором)… когда все части сложной машины дополняют друг друга и по отдельности ничего собой не представляют, только таким курсом можно добиться гармоничной деятельности правительственного аппарата». Для эффективной работы административного аппарата важны не только высокая боеспособность армии, но также и соответствующий морально-психологический уровень самой армии и общественности в целом.

 

Б.1. Сугубо военные причины и ошибки

Б.1.1. Военная неподготовленность

Неготовность к войне отмечается многими мемуаристами, в том числе Симоном Врацяном и Каро Сасуни. Руководство Первой Республики ошибочно считало, что обеспечение армии оружием и боеприпасами, продовольствием и снаряжением, топливом и деньгами достаточно для поддержания ее боеспособности. При этом совершенно не учитывался уровень морально-психологической подготовки, который был довольно низким. Армянская армия, своим героическим сопротивлением в мае 1918 года отбросившая турок на левый берег Ахуряна, и армянская общественность в целом переживали пору пораженческих настроений. До 85% государственного бюджета тратилось на нужды армии. «Офицеры и другие военнослужащие получали лучшие оклады. Правительство старалось в первую очередь обеспечить нужды армии и только потом думало о других нуждах народа» (Арташес Бабалян). Но бойцы оставались раздетыми, голодными и заброшенными.

Печальный факт неготовности к войне наблюдался повсюду – в экономической, политической, дипломатической и других сферах, особенно в психологической подготовке к войне армии и общества. Периодическая печать РА была наводнена статьями о добрососедских и даже дружественных отношениях с турками и их восточными соплеменниками, притупляя осознание армией и народными массами своего врага.


Правительство Первой Республики доcтаточно четко представляло себе, что армия есть гарант государственности. Выделить 85% бюджета на армию в экономически обескровленной стране, большая часть населения которой состоит из беженцев, – есть признак политической воли, довольно четкого понимания конкретной ситуации и теории государственного строительства.

Источник проблем армянской государственности находился не столько в сфере государственного и военного управления, сколько в духовном состоянии общества – в неготовности самого общества повседневно на разных уровнях плести ткань государственности и любой ценой эту государственность защищать. Даже сейчас у значительной части Армянства сохраняется иллюзия, что тысячелетние традиции высокой культуры могут компенсировать в этом случае постепенную утрату за долгие века государственного инстинкта. На примере Турции мы видим как раз обратное – для политической жизни нации устойчивый государственный инстинкт может компенсировать скудость культурных традиций, бедная содержанием идентичность может быть отчетливо выраженной и практически эффективной.

Следует признать, что к 1920 году независимое государство не стало для народа абсолютной ценностью. Первое время оно рассматривалось скорее как средство – средство выжить, получить международную помощь, справиться с голодом и разрухой, наладить существование. С конца 1918 года до весны 1920 года как в регионе, так и на политической карте мира отсутствовали две державы, которые играли здесь ключевую роль на протяжении последних веков. Затем стало ясно, что они вернулись в новом обличье – большевистской России и кемалистской Турции – уже не как противники, а как союзники, враждебные армянской государственности.

Таким образом, большинство населения уже не могло рассматривать Первую Республику в качестве единственного средства выжить и наладить сносное существование. Более того, все больше армян, принадлежавших к различным социальным слоям, начинало отдавать предпочтение большевистскому «проекту», рассматривая независимую РА и ее власть как источник враждебности соседних народов и государств к армянскому населению. В этом, конечно же, есть большая доля вины самой Первой Республики. Однако решающую роль сыграли застарелые духовные болезни Армянского мира.

Включились старые психологические и поведенческие стереотипы, действовавшие на протяжении долгого времени у гражданского населения, – бегство от турок, поиск защиты у России. В тех условиях, когда добровольцы, убежденные фидаины, составляли небольшой процент личного состава армии, психология рядовых солдат фактически совпадала с психологией гражданского населения.


[Б.1.2 Отсутствие военного плана и карт]

[Б.1.3 Игнорирование принципа концентрации и рационального использования вооруженных сил]

[Б.1.4 Отсутствие военных маневров]

[Б.1.5 Пренебрежительное отношение к использованию преимуществ местности]

Б.1.6 Ужасное состояние разведывательной и контрразведывательной работы


Об этом свидетельствуют все мемуаристы, в целом характеризуя состояние армянской разведки и контрразведки как «плачевное», «неудовлетворительное», «одно из наших самых слабых мест», «очень плачевное», «бесконечно бесцветное, бесконечно жалкое», или в ироническом смысле говорят о «высоком, преданном делу учреждении». Карсское подразделение под командованием полковника Медведева «было не серьезным учреждением, а каким-то посмешищем». Приходишь просто в замешательство, когда читаешь следующее свидетельство: «Некоторые из видных турок, жителей Ардагана и Карса... до начала войны даже посещали полки, призванные охранять передний рубеж, и таким образом были осведомлены о всех наших проблемах военно-государственного характера» («Марткоц» от 3 ноября 1932 года.)

С другой стороны, согласно Ай Гндуни, «Ереван не предпринимал и даже не пытался предпринять никаких серьезных усилий, чтобы проникнуть в планы и расчеты враждебной Турции». Он же сообщает, что армянская разведка и контрразведка «были просто забыты, пренебрегаемы полномочными и ответственными должностными лицами армянской армии». Этот орган «ничего не знал, был занят интригами и сведением счетов, но никак не сохранением своего высокого государственного предназначения... Наше командование понятия не имело о том, что происходит по другую сторону границы. Оно также не знало настроения страны по поводу переживаемого момента». В своих докладах в Ереван это подразделение опровергало разведывательные данные, получаемые губернатором Карсской области от главы Ардаганского района Кадимова и курдской знати.

По причине практически полного отсутствия армянской разведки высшее командование и Генеральный штаб вплоть до окончания войны не имели представления о реальном состоянии турецких сил и их планах. Турецкая же разведка работала на армянской территории практически без помех и очень плодотворно. Такой достоверный источник, как священник Корюн Котанжян, который оставался в захваченном Карсе два года и покинул город одним из последних среди армян, приводит слова командира 9-й турецкой дивизии Хюсни-бея: «Обо всех речах на ваших собраниях и всех секретных военных решениях нам сразу становилось известно благодаря нашим армянским друзьям и молоканам».

Возможно, турецкий военный преувеличивал, однако для этих слов имелись определенные основания. Армянское большевистское отребье открыто призывало к уничтожению армянского государства и шпионило против интересов своего народа и государства в пользу «братских», «интернационалистских» турок. Можно ли было рассчитывать на разведку, преданную интересам Армении, если разведотдел Генерального штаба (на который были возложены и контрразведывательные функции), как, впрочем, и другие отделы, создал офицер российской армии полковник Зинкевич, первоначально неофициальный представитель генерала Антона Деникина в Армении. Он организовал Генштаб Первой Республики по образцу такого же органа Добровольческой армии Деникина (чьи отделы, в свою очередь, копировали соответствующие отделы штаба русской царской армии). На все ответственные должности в разведывательном отделе были назначены неармяне. Все докладыотдела – излишне говорить, что они были написаны не на государственном, а на русском языке – готовились в двух экземплярах. Один посылался министру-председателю (премьеру), второй – ...Деникину. И только во второй половине 1920 года, когда незначительные армяно-турецкие столкновения начались наступлением армии Первой Республики на Олти, а Добровольческая армия Деникина терпела одно за другим поражения от Красной Армии на Северном Кавказе, правительство Армении попыталось изолировать преданных Деникину офицеров от «непосредственного участия в разведывательной деятельности, которую они вели однобоко, приспосабливали, в основном, к интересам Добровольческой армии Деникина» (Ваник Вирабян). Кстати, «армянская разведка показала свою традиционную бездарность и на армяно-азербайджанском фронте» (Ваге Арцруни). Другой трагический факт: в тех редких случаях, когда армянской разведке удавалось добыть важные сведения, политическое руководство не уделяло им должного внимания».


Аргументы г-на Язычяна по поводу Генерального штаба Армянской армии выглядят неубедительными. К началу XX века уже существовало четкое представление о структуре и функциях Генерального штаба в эпоху индустриализации. Появление массовых армий требовало органа управления, способного координировать деятельность столь сложного организма. Военная наука и история признают, что наиболее эффективным оказался германский Генеральный штаб, структура и функции которого шлифовались в течение десятилетий. Позднее он был скопирован практически всеми европейскими странами, включая и Россию.

Неверно говорить о несостоятельности Генштаба армии Первой Республики как копии Генштаба русской армии и связывать данный факт с несовершенством его структуры и функций. Проблема заключается в его работоспособности, а это вопрос атмосферы, духа, витавшего как в самом Генеральном штабе и армии, так и во всей Республике. Здесь такая же грань, как между апелляцией за помощью и ориентацией. Вопрос использования оптимальных технических и организационных решений необходимо отделять от вопроса идеологии. Модернизируя в середине XIX века свои вооруженные силы, японцы скопировали французский опыт и пригласили французских инструкторов, поскольку именно французская армия считалась на то время сильнейшей в Европе. После поражения Франции от Пруссии в 1870 году японцы отправили домой французских военных специалистов, выплатив им положенную денежную компенсацию, и начали выстраивать армию по немецкому, точнее – прусскому, образцу. В Японии просто не стоял вопрос о том, что вместе с европейскими принципами и опытом будут усвоены чуждые дух и мировоззрение. Гарантией был самурайский дух, переориентированный со служения частному лицу, феодалу, на служение государству и императору. Переход с французских принципов на германские произошел так же просто, как замена устаревшей детали в механизме. В Генеральном штабе Армянской армии отсутствовал дух штабной касты с ее идеологией служения своему государству – дух, призванный обеспечить четкость и эффективность работы. При отсутствии такой касты и такого духа любая организация с идеальной структурой не в состоянии нормально функционировать.

Состояние разведдеятельности также было следствием более важных проблем и деталью общей катастрофической картины. И здесь, как в случае с Генштабом, отсутствовали кастовые традиции. Кадровые разведчики не формируются за год-два, и со сменой удостоверений разведчик Российской империи или СССР не может стать в одночасье кадровым специалистом для Республики Армения. Мало того, армянские «кадры» руководили разведработой против своей Родины. Мы уже упоминали о таком руководителе, который лично провел успешную операцию по дезинформации армянского военного руководства в преддверии решающего советского наступления на Первую Республику совместно с кемалистами. Вот некоторые подробности из дневника неизвестного автора, участника войны: «Вчера к нам приехал руководитель контрразведки Советского Азербайджана, уроженец Гандзака Согомон Григорян-Ованнисян. Состоялась встреча с Сепухом, продолжавшаяся два часа. Он сообщил достаточно важные и правдоподобные сведения о деятельности большевиков в целом и Большевистского Азербайджана в частности. Он, кажется, поборол наше недоверие к большевикам и заверил, что настоящие коммунисты – русские и других национальностей – очень хорошо настроены по отношению к Армении и совершенно не имеют намерений выступать против нее. Однако скрывающиеся под личиной большевиков мусаватисты и выкидыши из лона армянского народа не останавливаются ни перед чем для разрушения Армении. Не осталось провокаций, невероятной лжи, которую не распространяли бы эти отверженные, лишенные совести и чувства справедливости люди устно и через печать о положении в Армении, царящем там терроре и репрессиях, о непрерывных восстаниях рабочих и крестьян, которых якобы угнетают самым варварским образом. Согомон Ованнисян также сообщил: если большевики концентрируют силы на границе Армении, они делают это не для нападения, но для защиты своих границ из-за опасений, которые вызывает Армения. Таким образом, если верить сведениям Ованнисяна, большевики считаются с нами». Вполне профессиональный образец дезинформации, когда важная ложь подмешана в несущественную правду.

Б.1.7 Запоздалая замена бездарных командиров и снисходительное к ним отношение

В середине октября, после неудач на правом фланге карсского фронта изза бездарного командования полковника Николая Корганяна, этот офицер был заменен на данном участке Сепухом с частью его бригады, что стало достаточно запоздалой мерой. В течение 15 дней (с 20 сентября до 5 октября) правый фланг фронта вообще не имел командующего. Еще более преступной была запоздалая замена генерала Овсепяна, терпящего постоянные неудачи, генералом Газаряном. Она произошла только 28 октября, когда ситуация вокруг крепости значительно осложнилась. Вместо предания Овсепяна военному суду его назначают на очень ответственную должность – руководство фронтом Арагаца, ставшего после падения Александрополя новой линией обороны. Генерал Овсепян проваливает дело и здесь, и в середине ноября на должность назначается его подчиненный, полковник Мириманян, сохранивший за собой командование четвертым полком. Только в середине ноября за серию последовательных провалов генерал Артем Овсепян по приказу военного министра Рубена был вызван в Ереван для суда, однако не был наказан, его отпустили на свободу по желанию нового военного министра Дро.

Необоснованно снисходительное отношение к бездарным высшим офицерам в дни армяно-турецкой войны приняло особо позорный характер. Большую роль играло покровительство, связанное с партийностью офицеров, кумовством, родственными и дружескими отношениями и, конечно же, мздоимством. «В наших вождях гораздо сильнее революционный пыл и родственные связи, чем понимание жизненных интересов государства», – свидетельствует дашнакский деятель Ваге Арцруни, находившийся с апреля 1920 года в Карсе. В таких условиях говорить о дисциплине в армии было бессмысленно. Приведем несколько примеров.

Подполковник Гондахчян, встретив у Ахуряна курдский конный отряд, бежал и оставил врагу боеприпасы. Хоть он и был отдан под суд, «но остался безнаказанным и был назначен на новую должность» (Арташес Бабалян). Зять генерала Пирумяна, полковник Мирзоев, без боя бежит в Александрополь, заранее перебросив туда свое имущество. Рубен не отдает приказа посадить его под арест.


Здесь и в некоторых других местах у гна Язычяна происходит своего рода «расфокусировка» текста. В силу определенной иерархии процессы на верхних уровнях во многом определяют процессы на нижних – в частности, политика направляет и оформляет войну. Безусловно, нижние уровни также влияют на более высокие. Поэтому тактические бои и даже взятие отдельного дома, убийство одного солдата могут оказать влияние на сферу политики, однако историк не имеет возможности проследить причинно-следственные связи между данным событием и событиями в политической сфере. Все, что более или менее доступно историческому анализу, – попробовать выявить закономерности и связки между «соседними» уровнями, сферами, не более. При рассмотрении процессов в сфере политики и стратегии вы имеете право обращаться к операционному уровню, то есть уровню театра военных действий, армий и дивизий. Попытки «спуститься» на тактический уровень, уровень отдельных батальонов и там искать обоснование и причины провалов, имевших место на политическом, стратегическом уровнях, имеют очень мало шансов быть адекватными.

Теоретически такие изыскания возможны сегодня для больших стран с соответствующими потенциалом и возможностями современных информационных технологий. Они предпринимаются, например, США, Россией на основе формального аппарата теории сложных нелинейных систем и создания непрерывно обновляющихся баз данных кризисов. Но они исключены, когда речь идет о достаточно давних событиях – в этом случае по определению ограничены источники информации, свидетельства, архивные документы, находящиеся в распоряжении исследователя. Фокусируясь на том или ином тактическом событии или эпизоде, мы неизбежно теряем из виду общую картину, которая расплывается и становится нечеткой.

Б.1.8. Подчинение множеству вышестоящих командиров и копирование российских шаблонов в этом вопросе

Как сама диспозиция, так и относительно малые масштабы карсского фронта требовали сосредоточить управление в руках одного командующего – видного, умелого, способного увлечь подчиненных и лично служить для них положительным примером. Однако в данном вопросе были допущены грубые ошибки. Центральное направление фронта подчинялось генералу Артему Овсепяну, чьим вышестоящим командиром являлся начальник гарнизона Карса и фактический командующий фронтом генерал Даниел-бек Пирумян. Непосредственный начальник последнего и номинальный командующий фронтом генерал Мовсес Силикян находился в 70?км от театра военных действий, в Александрополе. Силикян, в свою очередь, подчинялся главнокомандующему вооруженных сил генералу Товмасу Назарбекяну, находившемуся в Ереване. Таким образом, сложилась четырехступенчатая система командования – одно тело и четыре головы. С одной стороны, это было связано с принципами российской многоступенчатой системы верховного командования, с другой – было сделано ради удовлетворения честолюбия переполненных завистью и ненавистью друг к другу генералов. Каждый командующий, конечно же, имел свой штаб с многочисленными офицерами. В таких условиях было невозможно принимать оперативные военные решения, готовить приказы и доводить их по назначению, координировать боевые действия. Если добавить, что телеграфная и телефонная связь часто пропадала, порой на длительное время, картина будет полной. Имеется много свидетельств о том, что отдельные подразделения фронта не имели данных о происходящем с флангов, даже в соседних подразделениях. Не могла не сказаться на боевых действиях атмосфера в командирской среде, полная зависти и взаимных интриг. «В то время как против нас была одна воля, один командующий – Кязым Карабекир паша».


Хаос и неразбериха, называемые на языке военной науки «трением и туманом войны» (fog and friction of war), представляют собой вполне объективное явление. «Трение и туман войны» во все времена несут с собой непредсказуемость и являются неотъемлемым атрибутом всех войн и любых боевых действий. Достаточно вспомнить «дружественный огонь» современных войн.

«Все на войне просто, но простейшие вещи представляют трудности, – пишет Клаузевиц. – Последние, накапливаясь, вызывают в итоге некую разновидность трения, которую не может представить себе человек, не видевший войны... Совокупность бесчисленных мелких случайностей, которые нельзя предвидеть, снижает общий уровень исполнения, и действие всегда не дотягивает до намеченной цели... Военная машина – армия и все, что к ней относится, – в основе своей чрезвычайно проста, поэтому кажется, что ею легко управлять. Нужно, однако, иметь в виду, что ни одна из ее частей не сделана из цельного куска: все составлено из отдельных индивидов… самый незначительный из которых может замедлить дело или каким-то образом привести к неправильному его исполнению… Это колоссальное трение нельзя, как в механике, свести к немногим точкам, оно всюду взаимодействует со случайностью и вызывает эффекты, которые невозможно заранее учесть, так как они по большей части обязаны своим возникновением случайности».

Что касается многоступенчатой системы управления, она сама по себе была вполне логичной и адекватной реалиям Первой Республики. Поскольку Армения находилась во враждебном окружении, военные угрозы исходили практически со всех направлений. Чтобы справиться с ними, имея возможность концентрировать силы на том или другом театре военных действий, вооруженные силы Первой Республики обязаны были иметь сложную и многоступенчатую систему управления войсками.

Военная система предполагает жесткую командную иерархию, когда метафора «одно тело и четыре головы» становится просто неуместной. Однако, возможно, метафора соответствует реалиям того времени – это значит, что командная вертикаль в армии Первой Республики частично или полностью была парализована и не работала.

Г-н Язычян, скорее всего, верно оценивает причины паралича. Единственным действительно критическим параметром в данном случае выступает отсутствие спайки офицерского корпуса – беспрекословного исполнения приказов вышестоящего звена, старших по званию, взаимного доверия и уважения, кодекса чести и правил поведения не только на службе, но и в быту. Именно спаянность офицерского состава сверху донизу критически важна для достижения успеха и является залогом дисциплинированности и боеспособности рядового состава армии.

В новорожденную армянскую армию невозможно было перенести в неизменном виде как традиции национально-освободительной борьбы, фидаинского движения, так и традиции имперской армии. Не освященные традицией присяга, звания, ордена, полковые знамена, погоны и прочие атрибуты не воспринимались с трепетом и воодушевлением, как нечто сакральное. Имея в виду «офицерство старого российского режима», неизвестный участник войны 1920 года пишет в своем дневнике: «Больно то, что подавляющее большинство нашего офицерства считает независимость Армении временным явлением и со дня на день ждет, что придут русские и завладеют нашей страной».

Еще раз можно посетовать на отсутствие личности, способной сплотить армию и все общество – волевыми решениями сформировать жесткую структуру, в рамках которой привыкло существовать кадровое офицерство, ясно и наглядно воплотить в себе дух новой государственности и новой армии. Это было проблемой не только Первой Республики, но большинства новых государств, образовавшихся после распада империй в Первой мировой войне. Исключениями, о которых мы уже упоминали, были Маннергейм в Финляндии и Пилсудский в Польше. Если Маннергейму пришлось перебороть в себе кадрового офицера российской армии, то Пилсудскому – революционера-социалиста. Последний, не имевший ни военного, ни государственного опыта, уже в преддверии Первой мировой войны сумел сплотить поляков, готовых воевать за независимость родины, сумел совершенно прагматично, избегая ориентации, получить помощь от одной из поработивших Польшу империй – Австро-Венгрии, сформировать в составе австро-венгерской армии польские национальные легионы в качестве кадров для будущей польской армии. «Свой расчет я строил без всяких сантиментов и говорю откровенно, что если бы тогда я на минуту был уверен, что в какой-либо иной державе – угнетательнице Польши это будет сделать легче, я бы без колебаний поехал туда, не обращая внимания на то, был бы это наш восточный сосед или даже Германия», – рассказывал впоследствии Пилсудский. Были, конечно, и другие польские офицеры, подобные армянским офицерам из бывшей императорской армии, о которых пишет Язычян. Один из таких – польский генерал австрийской армии – рапортовал начальству, отвергая представление Пилсудского к награде: «Он со своей бригадой представляет тот элемент, который, стремясь к совершенно свободной и независимой Польше, считает австрофильское направление лишь средством для достижения этой цели, готов в любую минуту принять иную… ориентацию». Речь шла о сугубо прагматическом использовании помощи одного врага против другого, главного на тот момент времени. В самый решающий период Пилсудский смог стать непререкаемым авторитетом не только для солдат, как военачальник, но и для большей части общества, как лидер, вождь, воплотив в себе идею польской независимости. То, что стало удачей для Польши, оказалось закономерностью для нового турецкого национализма, опиравшегося на военные традиции империи, организованного на государственном уровне джихада. Можно с уверенностью предположить: не будь Мустафы Кемаля, в турецкой армии нашелся бы другой Ататюрк.

Б.1.9. Запущенное состояние с призывом

Отношение к важному делу призыва со стороны руководства Первой Республики, согласно Ай Гндуни, было «поверхностным и, в сущности, школярским».

Согласно оценке Симона Врацяна, призыв и тыл в целом не были «хорошо организованы». По мнению губернатора Карсской области Степана Корганяна, это ответственное дело «было такой суматохой, таким хаосом, которые даже представить сложно», и «находилось в руках неумелой, бездарной администрации». Начальник тыла генерал Микаел Арешян был бездарным человеком и «вместо того чтобы организовать для отправки на фронт переданные ему новосозданные силы, предпочел дезертировать в Грузию» (Ваге Арцруни). Мобилизационное управление армии возглавлял русский полковник Макавиев. В областях этими очень важными мероприятиями занимались русские или полностью отчужденные от армянства офицеры. Даже если они и были специалистами в данном вопросе, они тем не менее не могли принимать его близко к сердцу. Для русских офицеров Республика Армения не была родным государством, многие армянские офицеры также не воспринимали его в душе как свое, родное.

Отсутствовал план призыва, во всяком случае о нем ничего не знал губернатор Карсской области Степан Корганян, на которого был возложен областной призыв. Полковник с армянской фамилией, не знавший ни слова по-армянски, который должен был непосредственно организовывать призыв, «интересовался армянским делом в той же степени, в какой меня и вас может заинтересовать прошлогодний ветер», – иронизирует губернатор в своих воспоминаниях.


Данный раздел оставляет двойственное впечатление и достаточно хорошо отражает общую ситуацию, уровень подготовки как гражданской, так и военной администрации Первой Республики. Печально сознавать отсутствие у губернатора провинции Карс понимания элементарной истины – ответственность за организацию призыва ложится как на военную, так и на гражданскую администрацию. Обе стороны несут равную ответственность как за ее успешное проведение, так и за ее срыв. Первой Республике просто негде было взять профессиональных государственных чиновников даже среднего ранга, поскольку с начала 1890-х годов именно армяне считались в Российской империи самым неблагонадежным элементом на Кавказе и вычищались со всех государственных должностей. Еще при главноначальствующем на Кавказе Голицыне «мало-помалу всех армян уволили с государственной службы или заставили уйти по собственному желанию до тех пор пока не осталось всего лишь несколько инспекторов по налоговым сборам», как писал в 1906 году Луиджи Виллари после своего путешествия на Кавказ. Поэтому провалы не только в деле призыва, но и во всех других сферах были неизбежными.

До августа 1920 года действовали различные виды брони и освобождений от призыва. Это разлагающе влияло на рядовых солдат, новобранцев, укрепляя восприятие воинской службы как повинности, от которой страдают в первую очередь неимущие слои. Изменения в правилах призыва должны были повысить эффективность мобилизационных мероприятий Первой Республики и оказать влияние на общественно-политическую ситуацию в стране, однако неизбежная инерция не позволила добиться быстрого результата.

Безусловно, для перелома негативных общественнополитических тенденций решающую роль могла бы сыграть внутренняя мобилизация в правящей партии. Такое решение было принято, однако его четкому проведению в жизнь мешала в том числе партийная структура «Дашнакцутюн», исключающая принятие и реализацию быстрых, молниеносных решений – решений военного времени.

На фоне полупаралича государственной мобилизационной системы дополнительную дезорганизацию вносили местные мобилизации и демобилизации, проводимые отдельными командирами. «После того как Джил перешел в руки противника, командир Сепух объявил мобилизацию в этом районе, которая, помоему, была совершенно лишней, так как взятие Джила не создавало серьезной опасности. Воздействие мобилизации падает, когда она объявляется при всяких незначительных боевых действиях, а затем, как только положение восстанавливается, происходит демобилизация», – читаем мы в дневнике неизвестного автора. Такого рода факты недвусмысленно свидетельствовали о начале грозных процессов дезорганизации в Армянской Армии.

Во время недавней войны в Арцахе организация мобилизационной работы не вызывала каких-либо серьезных проблем. Арцахское армянство четко осознавало, что речь идет о спасении Родины, семей, домов. Фактически все население Арцаха оказалось, так или иначе, втянутым в войну. Близость боевых действий, непрерывные артобстрелы и авианалеты затягивали в жернова войны всех – от грудных младенцев до глубоких стариков. В черно-белой жестокой картине войны у человека был только один выбор: стать защитником Отчизны или дезертиром. Естественно, были и последние, но они физически покинули Арцах.

Несколько иной была ситуация в Республике Армения. Патриоты-добровольцы (азатамартики), которые составляли меньшинство, ясно осознавали, что в Арцахе решается вопрос жизни или смерти всего армянского народа и армянской государственности. Большей частью населения РА арцахская война не воспринималась как непосредственная угроза жизни, дому и благополучию семьи. В РА речь шла о воинском долге и его выполнении определенной категорией граждан страны. Нет сомнений, что мобилизационные мероприятия оздоравливали общественную атмосферу, у общества не создавалось впечатления «жирующего тыла». Спюрк, не имевший ни организационной, ни какой-либо иной базы для проведения подобных мероприятий, естественно, не мог их осуществить, отсюда отправились на фронт только добровольцы-азатамартики. Пожалуй, возникновение и упрочение понятия воинского долга и его реализации с началом войны на родной земле должны стать главным критерием состояния патриотизма в Спюрке.

Перевод и комментарии Рачьи Арзуманяна и Карена Агекяна.


Продолжение читайте в АНИВ № 5 (14) 2007

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>