вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Пылающие горизонты" (продолжение) - Дживан АРИСТАКЕСЯН

06.07.2008 Дживан Аристакесян Статья опубликована в номере №4 (13).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Главы из книги "Пылающие горизонты" Дживана Аристакесяна.

Продолжение. Начало читайте в АНИВ № 1 (10), АНИВ № 2 (11) и АНИВ № 3 (12)


Мы двинулись в направлении Гумюшхане, города на дороге от Баберда к Трапизону. Здесь были серебряные прииски, я вспомнил, как отсюда приезжали покупать зерно у Тацу. И еще здесь были прекрасные яблоневые сады.

Волы сами шли за передними телегами. Если волы впереди ускоряли шаг – мои тоже двигались быстрее, если сбавляли – и мои шли медленнее. Утром мы уже поднялись на плоскогорье БозДаг, отделяющее Баязет от побережья Черного моря. Сюда доходил свежий морской ветер, хотя до моря было еще далеко. Сидя на телеге, я смотрел на наши города и села, оставшиеся внизу. Смотрел и говорил сам себе: «Нет, я – Дживаник, внук моего Тацу. Я армянин, а не турок»…

– Эй, Халил, куда волы идут, впереди бугор! Эй, телега завязнет в арыке, гони оттуда.

Вдруг я заметил, что рядом с нами шагает какойто парень заметно старше меня с большой корзиной на плече. «Интересно, куда он идет?» – промелькнуло в голове. Он не был похож на турка.

Поровнявшись с телегой, парень бросил на меня долгий взгляд. Взгляд был настолько проницателен, что я невольно стал бояться думать на армянском. Он, кажется, все понял. Подошел, но ничего не сказал. Немного отошел в сторону, потом снова приблизился. Казалось, он чтото проверял – то присматривался издали, то подходил ближе. Потом решил завязать разговор:

– Устал. Можно сесть на твою телегу? Я молчу.

– Разреши, присяду или хотя бы корзину положу.

Я хотел, чтобы он сел, но боялся решать самовольно. Он, похоже, догадался.

– Едете в Трапизон?

– Да.

– Если хочешь, сяду в твою телегу, поболтаем. Я знаю много интересных вещей.

– Хорошо, – ответил я. – Только пойди, спроси разрешения у того пожилого курда. Если разрешит, садись.

Мой попутчик быстро сбегал и вернулся.

– Говорит, телега твоя, если пустишь, можно сесть.

– Тогда садись, я не против.

Снова судьба оказалась рядом. Откуда она пришла, как встретилась со мной – не могу сказать…

Какоето время он молчал, потом печально взглянул на меня.

– Ты не турок, ты армянин, армянский сирота. Не бойся, скажи мне правду. Вижу, ты чуть не плачешь. Не бойся, я никому не скажу – я не турок, а грек. Прошу тебя, говори, я знаю армянский, знаю, что здесь армянская страна. Я много чего знаю. Говори, не бойся.

Сердце переполнилось, я не мог вымолвить ни слова. Если бы я заговорил, то обязательно разрыдался бы. Он все видел и понимал.

– Не бойся их, теперь ни они, ни турки не смогут причинить тебе вреда. Теперь американцы собирают армянских сирот в приюты. В Трапизоне тоже есть приют, очень хорошее место. Там школа, баня, водят купаться в море, обучают армянскому. Комнаты и одежда чистые, все сыты. Если заговоришь со мной поармянски, я обязательно отведу тебя туда, передам – и ты освободишься. Я знаю, где он находится.

Опять молчание – его слова остались без ответа.

– Знаешь армянский? Забыл? Армянскому тоже научат.

Школа… свобода…

– Не Тацу ли тебя послал? – заикаясь, тихо спросил я по-армянски, и слезы закапали из глаз. Волы как назло отклонились в сторону, телега сошла с дороги, а мы даже не заметили этого.

– Вот видишь, заговорил поармянски. Что ты сказал?

– О чем ты? Какой армянский? hоhо, езоджан (ласковое обращение к волу поармянски. – Прим. перев.).

– Хлеба хочешь? – обращаюсь я к парню.

– Нет, у меня есть.

– Ты «рум»? (так турки и большинство армян называли местных греков. – Прим. перев.) Как тебя зовут?

– Козьма. А свое имя помнишь?

– Халил.

– Нет, твое армянское имя. У армян нет такого имени.

– Когда дойдем до воды, Козьма? Пойди, скажи им, чтобы там телеги распрягли, может, согласятся.

– Козьма – это погречески, ты не знаешь греческого. А я немножко знаю армянский – ор, хац, джур.

– Нашим ничего не говори, прошу тебя. Я сирота...

– Не бойся, я никому не скажу, что ты говорил поармянски, но и ты не передавай своим наш разговор.

Уже темнеет. Неподалеку есть деревня, вы, наверное, остановитесь там на ночь. Если на рассвете двинетесь в путь, до полудня будете в Трапизоне. Там я о тебя позабочусь, но на всякий случай запомни: приют находится возле самой большой в городе церкви, она видна почти отовсюду.

И действительно, когда достигли родника с болотистым озерком, телеги распрягли, волы сразу же поспешили сунуть свои праведные морды в траву.

– Внизу, на входе в ущелье село Джёчлик, оттуда спустимся к морю, к Трапизону, – заранее сообщил всем Козьма. – Здесь остановимся на ночлег, говорят, в ущелье много разбойников, надо быть осторожными.

Всюду вдоль дорог и оврагов выстроились огромные ореховые деревья с пышной листвой. Отсюда брала начало небольшая речка, впадающая в Черное море восточнее Трапизона. Луна спряталась, было темно. Я не знал, где спал Козьма. После ночлега ему уже не разрешили сесть на телегу. Он бросил на меня многозначительный взгляд и ушел. На следующее утро мы уже были в Трапизоне. 

 

* * *

Последуем дальше за моей судьбой. Без ее попечения я уже ничего не мог сделать, как и мой народ.

Я так и не открылся до конца перед Козьмой из-за робости, стеснительности – ты попадаешь под власть этих слабостей, когда перестаешь соответствовать реальности во всей ее суровой наготе. И тут же сатана начинает танцевать над твоей судьбой: быть или не быть.

Я есть, я иду вслед за своей судьбой. Ничего, однажды я подчиню ее себе. Знаете, как бывает просто, когда осуществляешь то, что спланировал: тяжело или легко – это твоя удача. Такой была удача турка – он спланировал и осуществил свой план.

В центр города вела узкая, наполовину мощеная улица. Среди домишек порой встречались одноэтажные магазины. Бросились в глаза пекарня и лавка с большими хлебами, откуда веяло аппетитным ароматом белых ковриг. То, что считалось центром города, находилось в окрестностях дикого сада, откуда разветвлялись дветри улицы. Ниже сада небольшой переулок спускался к берегу и единственной городской пристани.


 

* * *

Уже несколько дней мы были заняты перевозом муки. Доставляли ее из порта в центр города – путь не очень дальний, но везти надо в гору. В день по семьвосемь раз мы проходили этот путь в обе стороны. В мои обязанности входил уход за волами, я приносил им воды и травы, присматривал за мешками. Когда погрузка заканчивалась, погонял волов вверх до самого сада: «hоhо, Мро». Там садился на телегу, если волы чувствовали себя хорошо. Уже который день мы ездили одной и той же дорогой, стали городскими возчиками.

Сад был неухожен, зарос, как наши головы, и никого не прельщал – его не поливали. Я мысленно считал деревья и спрашивал себя, почему их не срубят на дрова.

Однажды в обед мы отпустили волов, дали им травы, а сами сели отдохнуть. Это был последний или предпоследний день, точно не помню. Наши остались очень довольны результатом, работа оказалась легкой и выгодной. Платили нам хорошо, очень хорошо.

Был вечер. До сих пор я не обращал внимания, куда передают мешки, поскольку этим занимались другие – принимали, отвозили, сдавали, пересчитывали. Я исполнял свои скромные обязанности – следить за повозками и считать их. Когда мы в последний раз подъезжали к станции разгрузки, трое-четверо сорванцов чуть постарше меня, заметив, что я один, стали кидаться камнями в меня и в мою телегу. На улице полно было мелких камней и щебня – я остался беззащитным. Чтобы как-то укрыться, забрался на повозку, но они продолжали швырять в меня камнями и хлестать прутьями моих волов. Старший из курдов, стоявший впереди, заметил, что я в беде, и побежал с палкой к этим сорванцам. Не затем, чтобы ударить – только припугнуть и обратить в бегство. И не успев добежать, закричал:

– Эй, будь проклят ваш отец, негодные щенки, что вы хотите от бедного мальчика? Почему обижаете? Он такой же сирота армянин, как и вы – бегите отсюда, пропадите!

Никто не понял, даже сам господь бог – благую весть объявил курд мальчишкам или выразил свой гнев. Судьба снова сотряслась передо мной. Как? Армянские сироты?


Кто заставил доброго человека произнести спасительные, судьбоносные для меня слова в тот самый момент, когда они, будто на крыльях почтового голубя, смогли полететь куда нужно, точно к адресату. Сердце этого курда было, без сомнения, добрым, но жалость сделала еще больше – наверное, он пожалел невинных беспризорных армянских сирот, сказав, что я такой же, как они, да еще по-армянски. Дети побежали, громко крича: «Армянин-сирота, здесь армянин-сирота!».

– Эй, Турсун, что ты наделал, очаг разорил! – крикнул один из курдов, прежде чем Турсун пришел в себя. Он на миг одеревенел от ужаса.

– Какого я дурака свалял!

Кинулся за мальчишками.

– Эй, щенки! Я вам солгал. Идите сами у него спросите, нет здесь никаких армянских сирот. Пропадите, закройте свои рты – я сказал, чтобы обмануть вас.

– Армянин-сирота, здесь, в телегах армянский сирота! – продолжали вопить дети.

С этими криками они добежали до какогото человека с карандашом и тетрадью в руках. Турсун тоже подошел к нему.

– Бей-ага, они врут, не верь им. Я плохо знаю армянский… Нет у нас никаких сирот, с нами наш сын.

– Хорошо-хорошо… У меня нет времени, я сам решу, есть или нет. Где мальчик?

– Вот он, там, парон (господин (арм.) – Прим. перев.) Агарон.

Обгоняя друг друга, мальчики подбежали ко мне и потащили меня к нему.

– Скажи, скажи, что ты армянин! Цо, ты же армянин! Посмотри на свои глаза, цо, на себя посмотри, цо! Ты не турок, ты армянин! Цо, душа у тебя связана во рту – говори, не бойся, все мы армянские сироты!

– Молодцы, молодцы, – сказал парон Агарон, успокаивая мальчишек и возчиков, которые тоже кричали в ответ. – Что выдумывают эти бродягисироты? Бей-эфенди, кто лучше знает нашего мальчика – мы или эти щенки? Сами спросите у него!

«Я само молчание», – говорю я себе мысленно и действительно молчу, но потом, взглянув на наших возчиков, кивком подтверждаю их слова. Парон Агарон заметил мой умоляющий взгляд и слезы. Взял за руку, внимательно оглядел меня и указал на церковь, видневшуюся вдали.

– Смотри, это церковь, большая церковь… Там нельзя говорить неправду. Не волнуйся, я приду и заберу тебя в приют. Только не надо бояться.

Я слегка улыбнулся и побежал к своей телеге. Уже успел оглядеть все вокруг, заглянуть внутрь приемного пункта – там высилась большая гора белой муки.

Парон Агарон обратился к курдам:

– Где вы ночуете?

– За городом, на другой стороне реки, в глубине Чайлаха.

– Хорошо, идите, я зайду к вам завтра. Все выясню – и если мальчик и в самом деле армянин, я его заберу.

– Ладно, пусть завтрашний день покажет. Пусть все выяснится, бейэфенди, – сказали курды, и они расстались.

А сироты продолжали смотреть на меня и звать изза телег.

– Эй, мы вернемся завтра! Почему ты отпустил его, парон Агарон?

Разгрузив телеги, курды поспешили к ночной стоянке. Только мне было тяжело от душевного смятения, я все время думал: «Почему ты отпустил меня, парон Агарон?»

Был вечер, мы приближались к своей стоянке. У возчиков есть хороший способ устроиться на отдых или ночевку. Везде они делают одно и то же – поднимают оглобли телег вверх, развешивают на них циновки, разное тряпье, паласы и садятся под навесом. Получается шатер – хочешь, ночуй, хочешь, отдыхай днем. Я лег рядом со своей телегой, между волов, и заснул. Вдруг я услышал, как среди ночи ктото зовет меня по имени:

– Дживан, Дживан…

Меня зовут по армянскому имени… Я оглянулся, напряг слух – тишина. Повернулся, чтобы опять заснуть. Только смежил глаза, как снова слышу: «Дживан». Я встал и стал еще внимательнее прислушиваться, обследовал все вокруг – никого. Так я несколько раз просыпался и засыпал. Курды разбудили меня, хотя еще не рассвело:

– Торопись, гони животных на выпас и обратно. Бежим отсюда, пока тебя не увели.

Старший курд был озабочен – ночью они совещались, что делать, чтобы не отдавать меня. Я притворился безразличным. Удивительная вещь: в такие кризисные моменты человека охватывает ледяное равнодушие от прозрачной ясности соприкосновения с предстоящим. Понимаешь, в какой точке ты находишься, но сможешь прыгнуть или нет – не знаешь.

Уже стучит сердце, слезы жгут изнутри, но наружу не выходят. Пока не пришли... И не придут... Уже рассвет, новый день – зачем мне возвращаться, куда?

«Нет, – подумал я, – нужно чтото придумать, чтобы оттянуть наш отъезд.

«Решайся, Дживаник, пришло время», – сказал я себе и сжал руку стоявшего рядом со мной паренька. – Знаешь, что я подумал?

Ты гони волов на ту сторону дороги, а я пойду куплю в ларьке хлеба и вернусь. У меня есть пара (мелкая денежная единица в Турции. – Прим. перев.), потом поедим вместе, ладно?

Скажет он «да» или «нет» – на незаметном волоске висит все будущее, вся новая колея моей жизни. Прояснилось ли для меня хоть чтото важное – нисколько. Снова то же самое – о, судьба 
(Յա՜բախտ).

– Ладно, пойди принеси, я отведу волов.

Поворотный пункт бывает везде и всюду, но станет ли поворотным пунктом этот мой шаг? Иду, ноги несут меня.

Что из этого получится, кто зовет меня, ведет к армянству? Я остро ощущал, что мне может понадобиться оправдание, хотя бы мнимое. Поздно вернуться назад или еще нет? Скажу, не было магазина… хлеба не было… скажу, было закрыто… Не поверят? Вперед!

Позади пропасть, уже поздно. Солнце встало… Привет тебе, солнце, дай мне сил. Не смотрю в сторону Черного моря, иду вперед. Где это место, где много ковриг хлеба?

Уже вошел в город. Вот поймают сейчас и спросят – что ты здесь делаешь, где волы? Знать бы, что сейчас с телегами, стоят на месте или волов уже запрягли? С каким лицом вернусь, что скажу этому парнишке? Вот и сад – именно здесь я окончательно решил, что назад не вернусь. «Будь что будет, – думал я, – теперь главное – уйти как можно дальше». Но куда? Я не знал города, не знал, где церковь, однако страха не было, я просто шагал, быстро удаляясь. Шел и думал, что, возможно, поступаю нехорошо, думал о дедушке Исмаиле (курд-односельчанин, усыновивший Дживана. – Прим. ред.), понимал, что причиню ему боль, но не мог не идти. И шагал навстречу своему армянству.

Главное – спешить, выиграть время… Вот на этой дороге в город я видел пекарню-магазин, где лежали большие белые ковриги… Вдруг поймал себя на том, что бегу, убегаю… От продолжения пути зависело, останусь ли я армянином...

Ах, парон Агарон, парон Агaрон, где церковь, на которую ты мне указал? Я бродил по городу и не мог сориентироваться. Чем больше спешил, тем больше плутал и терял след. Решил спуститься к морю, но боялся, что наши окажутся там. Однако другого выхода не было. К самой воде не спустился, прошел по ровному месту ниже сада по вчерашнему следу телег, но попрежнему никак не мог понять куда идти. Я устал, проголодался, хотел пить и уже отчаялся. «Сейчас найдут, схватят прямо в городе… Что делать?» День проходил. Я тащился вдоль какой-то узкой улочки и часто посматривал вверх, ожидая увидеть купол церкви. Одновременно думал, как раздобыть хлеба, чтобы утолить голод. Глядел туда-сюда, принюхивался к запахам из маленьких, прилепившихся друг к другу магазинов, к мелким разносчикам товара – у всех фрукты, фрукты…

Узкий тротуар, булыжная мостовая шириной в одну телегу. Я шел по правой стороне, так как на левой было выложено больше фруктов. Вдруг будто внутренний голос сказал мне – «посмотри налево». Я посмотрел… Тот парень, грек… Поставил корзину перед лавкой, чтото берет и складывает в нее. В руке держит еще одну корзину.

Захотел поставить ее на тротуар, повернулся и увидел меня. Я стоял неподвижно. Он сразу узнал меня и кинулся, бросив все.

– Это ты? Я же сказал, что ты армянин… Знаю, ты хочешь сбежать… Пошли, пошли, я провожу тебя в приют, я знаю, где он.

Он не стал больше медлить, схватил меня на руки и айда! Скоро я слез на землю и, крепко взяв его за руку, побежал.

Добрались до двери приюта. Он застучал в большие, красиво окрашенные ворота с железными прутьями. В этом стуке была тревога. Нам открыли…

– Мальчик, я пришел передать вам армянского сироту. Я знал, что он армянин… Ну, будь счастлив, – Козьма поцеловал меня и повернулся, чтобы уйти.

– Молодец, молодец, – прокричали ему вслед. – Мы должны наградить тебя, скажи свое имя!

– Большое спасибо. Я дал слово, и очень рад, что волею судьбы исполнил его. Больше мне ничего не нужно, спасибо. А зовут меня Козьма. Сказал и побежал назад к своим сверткам…

 

* * *
 
Сторож приюта, инвалид, принял меня из братских объятий Козьмы, взял на руки и понес внутрь в чисто убранную залу.

– Вставайте, сорванцы. Принес вам нового спасенного товарища...

Один уже был на ногах. Стал стягивать со всех остальных одеяла, другие тоже проснулись и сели на кроватях.

– Нового сироту привели.

– Как тебя зовут? Армянский знаешь? Откуда ты? Никто из твоих не спасся? Кто тебя привел? Почему не разговариваешь? Не бойся…

Как я мог разговаривать? Что происходит? Во сне это или наяву? Разве вокруг не сказочные существа? Сейчас полдень, а они тут лежат себе...

– Я... бен эрмендже билирем (я знаю армянский (тур.) – Прим. перев.)

А это как будет? А то?

– Хлеб, вода... Бенем адым Дживан (Меня зовут Дживан (тур.) – Прим. перев.)

– Ладно-ладно, выучишь. И мы не знали... – мне хлопают в ладоши.

Заглянул господин Агарон.

– Сам пришел... молодец... А я собирался идти за тобой... Хозяева твои пришли, хотят видеть тебя... Пойдем, не стесняйся, пусть своими глазами посмотрят...

– Нет, не пойду... Умоляю, не уводите...

– Не плачь, я не отдам тебя, они хотели увидеть своими глазами, потом уйти...

– Нет, – я упираюсь, забиваюсь в дальний угол, плачу, больше стесняюсь, чем боюсь.

– Сынок, они говорят, своими глазами его увидим – пойдем, подтвердим его аге, что он в приюте, ничего дурного с ним не приключилось. Жалко, говорят, старый уже...

Я согласился. Сторож взял меня на руки и отнес к воротам в сопровождении господина Агарона. Я обхватил его за шею – не мог смотреть им в глаза, не от страха, а со стыда. После такой заботы бросить, изменить, убежать к своим?

– Ладно, спасибо, что показали, пойдем, расскажем Исмаилу, как все случилось. Телегу и муку вернем ему... Наверно, это воля Аллаха. Ну, иди, попрощаемся от имени Исмаила и от нас...

Кое-как хватают мою руку и уходят. Меня ведут обратно. Господин Агарон распоряжается, чтобы мою поношенную одежду сняли и отдали им, потому что возчики желают показать ее старику Исмаилу как доказательство, для успокоения души.

Так закончилась для меня беспомощность пленника-сироты. Почему именно там, тогда – сказать не могу.


 
* * *
 
Парон Агарон поручил меня женщине, которая работала сестрой в приюте. Я вышел из чудесной бани подстриженным, отмытым, в новой форме воспитанников приюта. Его здание стояло на возвышенной части города, в самом сердце Трапизона, возле огромной армянской церкви. Наследниками хозяина дома, павшего от турецкого ятагана, стали сироты, чудом спасшиеся от той же участи. Здесь регулярно меняли постельное белье, бок о бок стояли кровати с чистыми одеялами – расстеленные или гладко прибранные. Блестел начищенный дощатый пол: как говорится, прольешь масло – слизнешь. Внутри ходили в носках – пылинки не увидишь. Рядом тихая улица, и здесь внутри тоже полное спокойствие.

Но приют не остался надолго в этом здании. Когда сирот набралось несколько сотен, нас перевели чуть ниже, в окрестности греческой и католической церквей, здесь у нас появилось отдельное здание школы. Если смотреть в сторону моря, слева находились здание со спальнями и кухня, а справа – бывшая армянская школа, ставшая теперь школой приюта. Возле нее стояла старинная маленькая армянская церковь с невысоким куполом.

Здесь работало известное благотворительное общество «Near East Relief». В Америке оно было огромной централизованной силой, имевшей в своем распоряжении неисчислимые материальные богатства. Только для удовлетворения нужд людей, бедствующих в Трапизоне, корабли доставляли столько продовольствия, одежды, сколько было необходимо. Не будь «Near East Relief», мы, тысячи сирот, не смогли бы просуществовать, не открылись бы пути возврата для густого потока беженцев.


 


СИРОТСКИЙ ПРИЮТ

Такой была школа «СаакМесропян» при сиротском приюте Трапизона с первых же дней возрождения в 1918 году. Она была не только причастна к выживанию и продолжению рода против геноцидного турка, но, более того, была бурным кипением, взлетом нового роста во имя жизни, света и надежды, против кровного врага и – как проклятие ему – ароматом новой молодой рощи на опустошенном месте.

Такова была и миссия нашего руководства. Глава епархии, вардапет Гарегин, каждую минуту и по любому поводу строго контролировал всех и вся. Приобретал все необходимые принадлежности для учебы, выискивал специалистовпреподавателей по всем предметам. По его инициативе новые поселенцы в Трапизоне создали попечительство над приютом. Он очень многое делал на финансовые пожертвования этих авторитетных людей. Однако никто не должен был пытаться чинить ему препятствия, чтобы дело двигалось вперед с постоянной скоростью.

Быстро нашлись преподаватели: парон Амаяк – учитель арифметики с Кавказа, парон Вардан – учитель физкультуры, пения и танца из Болгарии, парон Вардгес – учитель истории и администратор, тикин (госпожа (арм.) – Прим. перев.) Мелине – учительница рисования и эстетики, тикин Сиран – учительница вышивания.

С нашим классом, в основном, были связаны двое – парон Гурген, учитель армянского языка и литературы, и парон Амаяк – кроме арифметики, он преподавал немного физику. Ему также поручили ознакомить нас с географией.

За английский язык с большим удовольствием взялся сам миссионер Степлтон, обосновавшийся в Трапизоне, – он был единоличным директором всего заведения. До этого успел побывать почти во всех армянских областях, досконально изучил жизнь и быт армянства, его культуру, историю. Прекрасно владел западноармянским языком, знал и турецкий. Был он дородным, крупным человеком, с красноватым цветом кожи, воспитанным и любезным, насквозь пропитанным политикой и дипломатией по распространению американского влияния.

Он действовал по принципу «задобрить, подчинить и заставить себе служить». Преподавание в классе помогло Степлтону хорошо изучить особенности и способности каждого из нас. Исходя из этого, он и давал поручения. Он преподавал нам, конечно же, в своем служебном помещении, в консульстве, служившем одновременно квартирой для его семьи – это был покинутый армянский особняк. В определенный час весь наш класс без исключения направлялся в консульство, фактически в его квартиру. Мы сидели тихо и благопристойно.

Устроившись в огромном кресле, он начинал обычно с веселого вступления и сдержанного смеха, потом принимался за полезную беседу о нас самих, наших гаварах, нашем народе и его несчастьях, избегая при этом касаться свежих ран. О турках он не говорил ни слова. Помню, при сравнении языков он демонстрировал на примерах грубость немецкого в сравнении с английским – «ахтенакстен» – и смеялся. Иногда он приглашал нас в большой сад за домом. Каких только фруктов там не было! Он срывал инжир, клал в рот, долго жевал и только потом проглатывал. И нас тоже учил:

– Что бы вы ни ели – тщательно прожуйте, перед тем как проглотить. Нельзя перегружать желудок.

Он предоставил нам маленькие учебники по английскому, читали и писали мы в его присутствии. Если позволяло время, он угощал нас чаем с фруктами и выпечкой. Прощаясь, давал нам задания. Он восхищался нами и учил нас, а мы были благодарны ему.

В его доме присутствовала только худая высокая женщина. На удивление грустная, молчаливая, покорная, она избегала посторонних. Мне казалось, что на душе у нее так почернело от пережитого и увиденного, что потемнел весь ее облик. В доме она всегда ходила в черном, но, выходя, одевалась в белое. Ее не оставляли в покое самые невероятные зрелища Геноцида, погромов, резни, удушений, сожжения, утопления, разрушения, грабежа и разбоя. Хоть и жила с мужем, детей у них не было. Она не могла подойти к нам, наверное, слезы мешали. Не помню, чтобы она обмолвилась с нами хоть словом. Но с какой любовью и нежностью она подавала нам, сиротам, чай.

В гимназии-приюте сразу организовали кружки по физкультуре, пению, танцу, музыке (скрипке) и театру. Нашему классу дали возможность заниматься скрипкой после уроков. Вардапет нашел одного русского эмигранта, прекрасного специалиста игры на скрипке и одновременно честного, добросовестного, заботливого и очень симпатичного внешне и внутренне человека. Немного высоковатого, но гармонично сложенного, синеглазого, с тонкими чертами лица.

Он был очень меланхоличным, замечательно владел своими чувствительными пальцами и струнами. Мы ходили в дом, который он снимал – тоже покинутый армянский дом. Он ожидал нас и тотчас начинал занятия. Всегда следил за каждым – за положением пальцев, за правильным слухом. У нас сразу появилась скрипка. Наша скрипичная группа сфотографировалась, и этот снимок до сих пор хранится у меня. Между тем материальное положение этого прекрасного человека выглядело трагично. Обремененный семьей, он должен был искать заработка. В Трапизоне он, интеллигент со своей скрипкой, никому не был нужен. Скрипка понадобилась только для нас, сирот из приюта. Поэтому он еще сильнее привязался к нам.

Самым своеобразным характером обладал воспитатель и учитель арифметики парон Амаяк. Заядлый курильщик, он был очень одинок, восприимчив, изменчив, легко выходил из себя, часто удивлялся, отличался философским складом ума и писал стихи. Нам он не читал свои творения. Только однажды вечером мы случайно прочли два стиха и сразу выучили их наизусть... Содержание было заразительно самоуглубленным, непривычным, со скрытой символикой. Он подписывался как Амаяк Шемс. Впоследствии под этим же псевдонимом опубликовал несколько своих стихов в периодической печати. На его уроках нельзя было переговариваться, шуметь, мешать. Мы сидели тихо, арифметика была трудным предметом, а сам он оставался немногословным, объяснял мало и кратко. Парон Амаяк отпускал тонкую, заостренную на конце и слегка пожелтевшую бороду, вместе с желтыми от курения пальцами она придавала всей его коже желтоватый оттенок.

Позднее ввели как обязательный предмет турецкий язык, его преподавал крайне простодушный парон Гурген-«эфенди», получивший турецкое образование. На его лице всегда маячила улыбка, от которой он не мог удержаться. Кто знает, как нужно было его довести, чтобы разгневать понастоящему? Он не умел осаживать учеников. На его уроках мы свободно общались, болтали, задавали вопросы.

– Хорошо-хорошо, хватит, теперь вернемся к уроку, время идет, – повышал он голос с досадой. Он не пил, не курил и не мог составить компанию парону Амаяку, оба принадлежали к разным мирам. Часто проводил с нами время после уроков – ему не довелось заиметь дома, семьи. Проверял, что мы читаем, прилежно исполнял указания вардапета.

Центральной фигурой преподавательского коллектива был парон Вардан. Он был еще моложе, чем парон Гурген. Физкультура не могла удовлетворить его энергию, пыл и активность. Из него буквально били ключом многочисленные таланты. Среднего роста, гибкий и хорошо сложенный спортсмен, он учил нас демонстрировать силу и мастерство в коллективных и индивидуальных упражнениях.

Господин Вардгес оставался на вторых ролях, в тени, ему просто было так удобнее – он вел полезную и самоотверженную работу, не зная покоя ни во время занятий, ни после. Говорил очень быстро и заставлял класс несколько раз громко, хором повторять сказанное, желая убедиться, что мы все поняли. Он был скорее ответственным за порядок и дисциплину, чем учителем. Выполнял роль руководителя и организатора как на внеклассных занятиях по истории и географии, так и на собраниях учеников. Поручения вардапета он исполнял слово в слово.

Тикин Мелине, образованная, благородная женщина, соединявшая красоту тела с богатством души, мыслью и талантом, тоже была влиятельной преподавательницей, учила нас рисованию. Ее знания сочетались с творческим даром руки. Все учителя просто преклонялись перед ней. Иногда она рассказывала нам отдельные эпизоды своей жизни во время геноцида. Рассказывала, как их топили в ущелье Евфрата, сталкивая в воду, как ее спасла ветвь дерева, как она выбралась на берег полуживая и без одежды. Когда ее хотели сбросить в яму, она успела вымолить у курдов одежду, чтобы прикрыться. Рассказывала, как курды увезли ее в Дерсим, как она искусно кроила им одежду. Как перебралась из Ерзнки в Трапизон.

Иногда о пережитом рассказывала и матушка Пируз.

– Нас привели в Камах, в глубокие ущелья Евфрата. В каждом ущелье, на каждом поле останавливали, выбирали… Что с ними потом делали, как резали-убивали, кто остался в живых? Я сама видела, как вырезали соски. Мою Шушаник разрубили пополам. Заходили в села, гоготали – что творили!

Ах, народ, армянский народ,
Где, где моя Шушаник?
Увезли моего сына, сожрали,
Ах, мой беспомощный народ,
Где твой бог, где он?

– Армянский народ должен найти ответ! – говорила она. – Одной только местью ничего не выйдет! Нужен единый удар. Мы беспомощны из-за нашей неорганизованности, ребята. Родину теряет тот, кто утратил единство своих сил. Враг силен там, где слабо сопротивление. Я, беременная армянка, нуждалась в защите от вражеского турецкого клинка, вынувшего из меня мою святыню. Я побежала за своим старшеньким… его зарезали… Шушаник схватили. Я упала без чувств, дальше ничего не помню.

Мы, сироты, матушка Пируз, повариха Такуи, воспитательницы Егине и Мелине пели песни-плачи перед сном.

Где вы были, если были армянами? (речь о защитниках, которых не оказалось рядом. – Прим. перев.) Или вы не были армянами? Как это не были? Но какая разница, ведь вас там не оказалось – только турок и курд, нас резавшие и выскребавшие. А где было оружие армянина? Идеология? Или только бумажные жалобы, лакейская почтительность... Какой человек, какое человеческое учение сказали или могли сказать вам: допустите, чтобы уничтожили, выкорчевали ваш народ? Что хуже – волчья природа убийцы или куриная сущность жертвы?


 
* * *
 
Преподаватели и учащиеся школы 'Саак-Месропян' при армянском сиротском приюте в ТрапизонеКак я уже сказал, нас приобщали и к театральному искусству. Вардапет сам выбрал исполнителей из числа сирот с учетом их внутренних и внешних качеств. И пьесу написал он сам – в первую очередь для исполнения на праздниках, для концертов при церкви или на площади. Первое театральное выступление было посвящено просветителям Сааку и Месропу. Действие происходило в Аштишате, Вагаршапате и отдаленных легендарных краях. Мы быстро усвоили это глубокое произведение вардапета. С каким жаром мы исполняли свои роли, какую самоотдачу вкладывали в каждое движение и каждое слово на сцене! Меня удостоили роли Месропа Маштоца.

Эти дни для всех армян в Трапизоне наполнились жаром восторга и ликования. Наше необычайно быстрое формирование выдвинуло нас из приюта, из армянской общины на роль одного из столпов города.

Вскоре мы вознеслись на самую вершину как символ просвещения и возрождения Трапизона. Под руководством парона Вардана и под наблюдением вардапета мы подготовили такое национальное представление красоты спортивной силы на общегородском празднике, что присутствовать на нем в качестве зрителей сочли за обязанность и честь и городские чиновники, и почти весь город. Похожее по масштабам представление мы дали также на праздник Вардананц в церкви. Она располагалась выше здания нашей школы, в северной части центра города. В короткий срок эта разоренная церковь была восстановлена и стала активно действовать.

В тот день было такое чудесное представление, что даже описать трудно… К нам присоединились и греческая церковь, и городские католики, и протестанты преподобного Степлтона. Центральным лицом был черноглазый, с черной густой бородой и святым крестом, вардапет Гарегин, наш србазан, который вел службу и читал проповедь. Он говорил о противостоянии нашего и других народов варварскому геноциду, про объединяющие общехристианские идеалы, про дух смирения и созидания. Был он человеком опытным, дипломатичным. В нем не замечалось никаких признаков внешней грубости, он был на удивление гармоничен, пропорционален и телосложением, и мягкими соразмерными чертами лица.

Он обладал удивительно красивым бисерным почерком – даже не верилось, что текст написан от руки. Каждая страница была произведением искусства, тонко выписанные буквы казались эфирным сплетением. Как бы я хотел, чтобы образцы этого почерка нашли себе место в музее нашего национального искусства! Они заняли бы свое почетное место среди самых несравненных экспонатов.

Он знал, как использовать религию, извлекать общественную пользу из церковных ритуалов, организовывать великолепные праздники, чтобы национальное творчество служило важным целям. Он организовал и провел еще один праздник, о котором я должен упомянуть, – наше выступление в знак благодарности. Точно не помню, какой день стал поводом – Вознесение или Навасард, кажется, стояли майские дни. Србазан лично все подготовил. Он написал произведение праздничноблагодарственного содержания по армянским канонам, переложив его на написанную им же мелодию, которую слушатель мог сравнить лишь с классическими образцами прошлого. До сих пор помню и музыку, и первые четыре строки.

«У нас нет ни отца, ни матери, но мы не сироты,
У нас много благотворителей,
Чью высоту, честь
И благословенные дела мы не забудем вовек,
Не перестанем поминать их в молитвах».

Как заставляла биться сердце задушевная мелодия! Жаль, но она пропадет. Мог бы спеть ее для вас, но вы не будете слушать ее с такой тоской, как я. Ах, с каким глубоким чувством мы тогда пели, как щебетали, выводя невинные детские трели перед представителями всего Трапизона.

Србазан открыл отдельный приют для наших красивых, погруженных в печаль девочек. Из множества покинутых армянских домов взяли тот, который больше подошел. Здание находилось на единственной улице, ведущей из центра города вверх, к Бозтепе (скала у западной бухты, на которой была построена старинная крепость, древние греки называли ее горой Митрос. – Прим. ред.). По ней мы отправлялись в американское консульство к преподобному Степлтону. Почти все дома здесь раньше принадлежали армянам и дом, занятый Степлтоном, возвышался над этим прибрежным армянским районом. Слева находился турецкий квартал – там почти не было зданий.

Как раз в чистом, приветливом девичьем приюте и было подготовлено наше общетрапизонское представление. Присутствовали свита местного католического руководства, ведущие протестанты во главе с преподобным Степлтоном, униженные старшие чиновникитурки, множество греков, а также богатые армяне и все армянское общество города. Мест было достаточно, но не осталось ни одного свободного.

Ко всеобщему удивлению праздничное мероприятие получилось исключительным, концерт – роскошным. Этот общеармянский концерт был увенчан дипломатически тонким, умным и просвещенным докладом србазана по поводу братских межнациональных отношений в городе с различными общинами, переведенным также на французский и греческий. В своей речи он подчеркнул роль сиротских приютов для существования армянской нации, значение спасительной помощи и поддержки в розыске и собирании сирот, этих осколков подвергнутого истреблению армянства, и в целом – в обширной работе милосердия именем Иисуса Христа.

Вслед за гимном «Мер Хайреник» мы исполнили «гимн сирот» на слова и музыку нашего предводителя епархии. До позднего вечера продолжалась и расцветала новыми красками программа – чтение стихов, декламация, песни и пляски.

Во время спортивной части концерта парон Вардан выдвинул меня вперед в качестве сольного исполнителя, весь ряд повторял движения за мной.


 
* * *
 
Как я уже сказал, парон Вардан был очень молодым, одаренным, преданным делу, но несдержанным человеком. Похоже, у него не было ни времени, ни возможности для создания семьи. После уроков он оставался с нами. Знал способности и таланты каждого, сам набрал группы певцов и танцоров. Под его руководством мы принимали участие в разных соревнованиях и выступлениях – по пению и танцу, декламации, спорту. Появилась у нас и футбольная команда.

Всем составом приюта – от мала до велика – мы стали пловцами. Дважды в день, пересчитав состав, он вел нас шеренгой к «армянскому камню». Рано утром для закалки, потом вечером. Строил голыми в ряд, и по свистку все мы бросались, шлепались в воду независимо от погоды и состояния моря. Поясню значение слова «камень». Берег Трапизона был здесь очень каменистым, лишь коегде имелись хорошие песчаные места. От берега до глубокой воды нужно было идти по естественной мостовой – скальной поверхности. Кое-где над водой выступали треугольные, клиновидные, прямоугольные скалы – будто вершины вулканов. Они и назывались «камнями», на них собирались и раздевались пловцы. Собирались по национальностям. Камень армян стоял в море отдельно, камень греков – отдельно, ближе к западу. Наш, армянский, камень был шире и больше выступал из воды. Самый лучший, удобный, чтобы раздеться, полежать, нырнуть в глубину. У турок особого камня не было – им принадлежали все остальные. Так что никто не имел права «перепутать» камни, смешаться с другими.

Каждое утро и каждый вечер мы были на нашем камне. По свистку входили в воду, по свистку вылезали. Лишь на два месяца в году, зимой, мы лишались плавания. Красивая, чудесная по стилю греческая церковь с блистающими куполами и колокольней располагалась как раз на скалистой плоской возвышенности между «нашим» и «греческим» камнями – поднималась, взмывала к небу. Со стороны моря церковь, с ее сверкающими, чуть наклоненными крестами, напоминала маяк.

Иногда между нами происходили поединки с метанием камней. Греки, вооруженные камнями, были по одну сторону, мы – по другую. Бой продолжался до первой крови, до первого несчастного случая, после чего мы по собственной воле заключали перемирие. В одном из таких больших боев участвовал и я. Требовалось хорошо, прицельно метать камни – это было залогом победы.

Нас, сирот, насчитывалось около трехсот. Каждый со своей памятью из геноцидного мира, каждый чудом уцелел в своем гаваре, селе, роду, гердастане (большая семья из нескольких поколений (арм.) – Прим. ред.). Каждый призван был воскреснуть, чтобы оживить родную нацию своими местью и стремлением, прирожденной честностью, пламенной деревенской жизнестойкостью, сиротским товариществом.

Это было нечто безгранично огромное с ненасытной жадностью к жизни, где перемешивались, закипали, испарялись цвета наших гаваров, потоки крови и моря слез.


* * *

В школе была собрана внушительная библиотека. Рано утром, до того как все просыпались, чтобы идти на море, мы тайком вставали и отправлялись в библиотеку, соревнуясь, кто прочтет и перескажет книгой больше. По стенам коридора были развешены портреты армянских классиков. У каждого были свои авторские работы. Я нарисовал портреты Ширванзаде и Агаяна. Григор?– Шнорали, Егише, Дурьяна, Байрона, Хримяна, Пароняна, Гевонда, Сиаманто, Раффи, Варужана, Цатуряна. Аво из Олти – Абовяна, братья Норайры – Туманяна, Исаакяна.

Хозяйством приюта заведовал дядюшка Амбарцум. Присматривал, сторожил, готовил кофе для себя и учителей. В мастерской сияла тикин Егине. Здесь мы занимались кропотливой работой с тонкой фанерой, изготавливая вещи по образцам или по своему замыслу. Их посылали в подарок влиятельным чиновникам, крупным благотворителям как сувениры ручной работы на добрую память.

С особым теплом вспоминаю нашу стенгазету о литературе и искусстве, которую печатали на гектографе. Сумели выпустить лишь несколько номеров. Один из них дошел до Америки и попал к удивленным читателям в общество наших благотворителей «Near East Relief». Он был воплощением нашей благодарности тамошнему армянству.

В том номере напечатали и мой небольшой рассказ под названием «Цо Нерсо». Помню его содержание. Чтобы поправить свои дела, Нерсо стал очищать каменистый, необработанный, бесхозный участок земли. Заметив его труд, недоверчивые односельчане стали жалеть Нерсо и подшучивать – ничего не выйдет, как только государство узнает, заберет землю себе. Все это происходило незадолго перед резней. Его прозвали Цо Нерсо. Своим упорством он воскресил землю, создал хорошее поле и вышел из зависимости от богачей. Эта экономическая независимость не понравилась деревенскому старосте Ваче. Во время созревания урожая варварство, устроенное сыновьями Ваче, разрушило всю обеспеченность, достигнутую семьей Цо Нерсо. Вдруг он слышит, что поле уходит из рук. Прибегает, запыхавшись, и видит – стадо старосты Ваче втоптало в землю весь взлелеянный урожай. Воздев сжатый кулак, он жалуется небесам и пропадает в вечерних сумерках.

Через пару дней, во время перемены, парон Амаяк вызвал меня к себе. Там же был и парон Гурген.

– Дживан, ты читал Рубена Ворберяна или Зардаряна?

– А что случилось? – удивленно спросил я. – Я много чего прочел из библиотеки.

– Не вспомнишь ничего, похожего на твой рассказ, в этих книгах?

– Откуда мне знать? Не знаю.

– Хорошо, хорошо, иди, ты большой молодец.

В следующем номере я опубликовал рифмованное стихотворение под названием «Пасхальное яйцо». Бедный мальчик несет расписанное пасхальное яйцо на деревенскую площадь и вызывает на состязание:

«У кого есть такое же яйцо – бараний лоб,
Пусть выходит, будем состязаться в честь Пасхи».
«Не боишься, подойди ближе,
Стукну по голове, сокрушу барана», –

отвечает заносчивый мальчик из богатой семьи, пряча в ладони свое поддельное яйцо. Яйцо бедного мальчика ломается, но богатый попадается на коварном обмане. Бедный мальчик плачет, богатый от стыда хочет вернуть разбитое яйцо. Бедный поднимается и гордо отказывает ему:

«Иди и спрячь свое лицо В этом крашеном яйце».
Не могу дословно вспомнить все строки, но смысл был именно таким.

Вот с каким рвением мы участвовали во всех школьных мероприятиях.


* * *

В порту Трапизона часто стояли два больших торговых судна под итальянским флагом. Мы знали, в какой день недели они прибывают, в какой – выходят в море. Появлялись суда и под французским флагом. Кроме такой узаконенной торговли, по морю сновало еще множество маленьких парусных и моторных лодок. Он был похож на многоголосый птичий рынок.

Вскоре обстановка в стране начала меняться. До этого город был полон иностранными войсками – сам видел, как английские моряки бросали на землю турецкие фески. Были французские войска, итальянские матросы, роты болгар, греки. В английских частях мы замечали индийцев. Все они свободно ходили по городу и чувствовали себя его хозяевами. Не забуду «язык флагов» английских моряков – парон Вардан научил нас его основам, и мы тоже общались с помощью флажков.

Постепенно кораблей становилось меньше. Однажды в открытом море стал маневрировать броненосец – не приближаясь к берегу и не отдаляясь. Мы как раз шли на занятия к сиротскому приюту для девочек. В городе поднялся шум, из уст в уста передавали, что из приморской крепости зовут какогото артиллериста, единственного в городе. В гражданской одежде он добрался до крепости, в городе слышались крики «вур hа вур» («стреляй, стреляй!» (тур.) – Прим. перев.). Артиллерист смог пару раз выстрелить в сторону броненосца, корабль начал обстрел крепости, и этот человек все бросил, убежал. Наступил вечер, и спокойствие восстановилось.


* * *

Квартира србазана одновременно служила его резиденцией как главы епархии, она находилась в центре города возле маленькой часовни. При нем был особый охранниктелохранитель – могучий, с красивыми усами, бесстрашный и в то же время очень образованный, добрый мужчина. Жаль, не помню его имени, назовем его Седрак. Он часто появлялся в приюте и лично проверял все – пробовал обеды, осматривал постели, посуду, наши волосы… По ночам он приходил в общежитие посмотреть, как дышит каждый из сирот во сне, здоровы ли мы, не раскрылся ли кто, нет ли у кого судорог или кошмарных снов, достаточно ли заботливы и добросовестны дежурящие ночью матушки. Очень редко бывало, чтобы ктото заболел и не нашлось врача. В самом приюте из лекарств держали только йод и спирт в маленьком навесном ящичке, но даже ими мы не пользовались, трудовая жизнь не прерывалась ничем.

Как я уже говорил, следующим пристанищем для нашего приюта стал опустевший трехэтажный дом богатого армянина. Он располагался неподалеку от нашей школы. На втором этаже были, в основном, спальни. Комнаты открытыми проемами выходили непосредственно в коридор. Ухоженный сад приюта, богатый плодовыми деревьями, сдавался под обработку, как и большой двор возле школы. В школьном дворе мы соорудили могилу Торк Ангеха. Собрали камни со всего двора и сложили небольшой курган, который украсили травой, цветами. Получилась настоящая могила Торк Ангеха.

Бег, прыжки, разные физические упражнения – все эти занятия были налажены благодаря самоотдаче парона Вардана. Когда мы во время занятий строились по росту, я стоял в конце ряда. Скоро подрос и оказался третьим, вторым. Помню, я установил рекорд по прыжкам в высоту, но только однажды. Надежда и радость парона Вардана продолжались недолго – я так и не смог повторить прыжок еще раз.
 
© – Сасунит Аристакесян,
© – К.Агекян, Р.Арзуманян, перевод, 2007

(Продолжение следует)
Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>