вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Шахматист Тиго" - Мовсес АБРАМЯН

16.08.2013 Мовсес Абрамян Статья опубликована в номере №3 (48).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5
Болельщику славных побед армянских шахматистов Виктору Хечояну на добрую и долгую память.


Как-то я рассказал своему приятелю Виктору Хечояну о шахматисте Тиго, о его первых шагах на Родине, в Армении. Виктор, будучи ярым болельщиком армянских шахмат, внимательно выслушал меня, и категорическим тоном сказал: «Пиши, кроме тебя это никто не напишет». Я пообещал, да как-то все откладывал, колебался. Стоит, не стоит… Перед Виктором я полушутя оправдывался: «Слушай, мне далеко за 90, я уже ничего не пишу, у меня даже нет ни ручек, ни бумаги».

Прошло некоторое время, и в один из ненастных ноябрьских дней 2012 года ко мне пришел Виктор. Он достал из сумки тяжеленную пачку бумаги, хлопнул ее на стол и сказал: «Пиши!» Пришлось взяться за перо.

Мои воспоминания относятся к первым послевоенным и, кстати сказать, полуголодным годам. Это вранье, что годы были голодные! Все получали хлебные и продуктовые карточки, отоваривались и скромно жили. Добропорядочную часть советского народа поддерживала уверенность, что с восстановлением разрушенного войной народного хозяйства СССР жизнь с каждым годом будет улучшаться. Кроме того, их увлекала царящая в обществе атмосфера после победного подъема. Восстанавливались все стороны жизни. В том числе и культура. В сознании некоторых людей возникали смелые проекты по возрождению культуры, и они с энтузиазмом пассионариев боролись за их осуществление.


ЭНТУЗИАЗМ ГЕНРИХА

Одним из героев того времени был Генрих Каспаров. Хороший шахматист, талантливый тренер, а главное – высокоодаренный создатель шахматных задач и этюдов. Он переехал из Тбилиси в Ереван, чтобы поставить свои незаурядные способности на службу своей Родине, Армении.


Генриха Каспарова я знал еще с довоенных годов по шахматному миру Тбилиси. Столица Грузии уже в то время имела активно работающий шахматный клуб и четыре учебных центра (их часто называли кружками). Возглавляли их сильнейшие на то время шахматисты Грузии – Эбралидзе, Сорокин, Гоглидзе и Генрих Каспаров. Между сборными командами центров, состоящими из сильнейших игроков, регулярно проводились матчевые встречи на восьми-десяти досках. Соревновались в несколько упрощенной форме: без шахматных часов, без записи ходов партии и без судей. По окончании всех партий встречи тренеры той и другой команд подводили краткие итоги сыгранных партий, отмечая все наиболее яркое. Вот тут и поразила меня шахматная мощь Генриха Каспарова. Он удерживал в памяти содержание всех сыгранных партий матча и доносил до нас много поучительных шахматных идей.

Матчевые встречи проходили в товарищеской обстановке, как тогда говорили: «побежденных и победителей нет, победила дружба». Эти встречи я мог бы считать своими самыми приятными воспоминаниями юношеских годов, если бы не одно обстоятельство – горечь поражений. Я играл за команду Виктора Арсентьевича Гоглидзе, на второй доске, и чаще проигрывал, чем спасался ничьей. Да и вообще команда Гоглидзе, пожалуй, была самая слабая.

И вот судьбе было угодно, чтобы я еще раз встретился с Генрихом Каспаровым. Я знал, что он живет в Ереване, пару раз встречал его на улице, но все не решался поздороваться. Стеснялся, сомневался, помнит ли он меня.

Наше второе знакомство состоялось на заседании республиканского Комитета по делам физкультуры и спорта Армении. Каспаров был приглашен на заседание Комитета для изложения плана мероприятий по улучшению процесса обучения и тренировки юношества в шахматной игре. А меня, работника Министерства просвещения, который не был членом Комитета, обычно приглашали на заседания, когда вопросы, поставленные на обсуждение, были особенно муторными.

Войдя в приемную председателя Комитета и увидев знакомые лица членов Комитета, я громко поздоровался. Человек, стоящий у окна, оглянулся, и я узнал в нем Генриха Каспарова. Прямиком направившись к нему, протянул руку и произнес: «Здравствуйте, Генрих. А я вас знаю по Тбилиси». Он слабо пожал мою руку и засмущался от того, что не узнает меня. Я пришел ему на помощь:

– Помните, до войны в Тбилиси устраивались матчевые встречи? Я играл за команду Гоглидзе на второй доске.

Генрих, виновато улыбаясь, произнес:

– Прошло более десяти лет… Вы извините, память подводит. А Вы не могли бы вспомнить какую-либо яркую партию?

– Конечно, могу! Вторая доска вашей команды Сурик Оганезов разгромил меня в ферзевом гамбите.

Генрих встрепенулся:

– А-а-а, помню, хорошо помню. Прекрасную партию вы оба выдали. К сожалению, Сурика нет – погиб на фронте. Керчь! А Ваше имя не могу вспомнить, оно не армянское, а какое-то библейское. Но я вспомню…

В это мгновение нас пригласили в кабинет председателя на заседание Комитета. Я попытался сесть рядом с Генрихом, но мне это не удалось. Распределением посадочных мест занялась секретарь председателя, указав мне место у дверей на жестком стуле. Докладчиков вопроса она усадила рядом с председателем в мягких креслах.

Обсуждение трех первых вопросов повестки было энергичным, шумным и по сути пустопорожним. Завершался вопрос принятием постановления, пункты которого начинались ставшими традиционными словами: улучшить, повысить, поднять и т.п.

Накануне обсуждения четвертого вопроса я получил от Каспарова короткую записку: «Я вас вспомнил, вас зовут Моисей!» Разумеется, я обрадовался.

Первой же фразой Генрих Каспаров удивил нас всех. Он сказал: «По историческим данным у Армении великое спортивное прошлое». Члены Комитета среагировали на эту фразу смешками и шутливыми репликами. Но Генриха это не смутило, и он продолжил. В коротком вступлении он упомянул армян – участников олимпийских игр древней Греции, победителя игр царевича Вараздата, Навасардские игры (некое подобие Олимпийских) и еще несколько неизвестных нам фактов. Затем, приведя какие-то веские аргументы, которые за давностью лет я не помню, он сформулировал гипотезу: «Драматические события и всякого рода несправедливости, сопровождающие жизнь армянского народа в продолжении веков, формировали в сознании армянина дух победной состязательности».

Мы внимательно слушали Генриха, и он, осмелев, добавил: «Я не знаю, как в других видах, но в шахматном спорте уже в ближайшее время надо ожидать наших значительных побед на Всесоюзной арене».


МИЛОСТЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СИМОНЯНА

Когда аудитория вновь заулыбалась и послышались едкие насмешливые реплики, председатель Комитета Симонян счел нужным грубо одернуть Каспарова назидательной тирадой. Она завершалась требованием: «Вы нам не сказки рассказывайте, а изложите свой план мероприятий». Генрих обвел нас взглядом, словно прося содействия, и, превозмогая себя, изложил план мероприятий.

Краткие и конкретные пункты плана не вызвали особых возражений. Дискуссия развернулась лишь вокруг последнего пункта, в котором предусматривались приглашение, переезд в Армению двух шахматных тренеров и двух юных одаренных шахматистов. В прениях по данному вопросу все выступающие, кто как мог, опровергали надобность приглашения. Их аргументы были надуманными, зыбкими, и лишь один фактор был серьезной помехой – отсутствие у Армении жилплощади для приглашаемых. Надо было годами ждать своей очереди и полагаться на милость председателя Симоняна. Трезво осознавая сложившуюся патовую ситуацию, Каспаров отступил, не настаивая на приглашении четырех. Он стал с волнением, срывающимся голосом убеждать нас в необходимости приглашения из Тбилиси юного одаренного шахматиста Тиграна Петросяна. Высоко оценивая его талант и потенциальные возможности роста, Каспаров привел и такой аргумент: «Сегодня чемпион Армении по шахматам я – Генрих Каспаров, но это несолидно, товарищи. Я, по сути, не шахматист, а Тигран уже сейчас крупная фигура на шахматной доске».

Все улыбались, а зампред Оганов задал задиристый вопрос:

– Что, по-вашему, он может стать чемпионом Советского Союза?

– Да, я в этом не сомневаюсь. Он будет чемпионом Союза, – ответил Каспаров.

Раздался смех, и вновь возникло всеобщее ироничное веселье. Каспаров с трудом отбивался от насмешливых вопросов. Мне пора было высказаться. Но тут произошло чудо. Едва я поднял голову и открыл рот, как председатель назвал мою должность и предоставил мне слово. Я волновался, поэтому говорил медленно, разделяя все фразы паузами. Передо мной стояла трудная задача: избегая назидательности, разъяснить членам Комитета, что ничего смешного в данной ситуации нет. Что распознание спортивной одаренности в детском и юношеском возрасте и прогнозирование спортивных достижений – это проблема молодой науки – теории и методики спорта. Сегодня эти проблемы недостаточно разработаны наукой, поэтому приходится полагаться на опыт, знания и интуицию крупных специалистов данного вида спорта. Торопясь завершить выступление, я был лаконичен и сказал: «Вот таким крупным специалистом является Генрих Каспаров. Я знаю Генриха по Тбилиси еще с довоенных лет и рад, что у истоков армянских шахмат встал знающий свое дело человек».

Симонян ворчливо упрекнул меня:

– Говоришь много, а главного не сказал. Ты за приглашение этого шахматиста или против?

Мой ответ был четким:

– Разумеется, я за приглашение Тиграна Петросяна.

Симонян хлопнул ладонью по столу и сказал:

– Все, товарищи, будем закругляться. Во-первых, шахматы не спорт, а игра, вот ты, Абрамян, – он указал на меня пальцем, – называешь шахматы спортом, а твой учитель – «профессор» (это слово было произнесено с нескрываемой иронией) Арам Тер-Аванисян на прошлом заседании Комитета заявил, что шахматы, шашки, нарды и пинг-понг – не спорт, а забава для бездельников. Что получается, два «профессора» не могут между собой решить простой вопрос?

Таким образом, и я, аттестованный словом «профессор», получил свою долю насмешки.

Затем он в резких выражениях осудил, как он выразился, «аферу Каспарова», который, зная, что у Комитета нет резервного жилья, занялся приглашением специалистов. Симонян осуждающе покачал головой и патетически изрек: «Мы не имеем права обманывать советского человека».

Отвергнув решение, подготовленное Каспаровым, он продиктовал секретарю свой вариант, в котором одобрялось главное – приглашение Тиграна Петросяна. Еще один пункт решения начинался словами «возложить ответственность» и распределял нам роли: учебно- тренировочный процесс Тиграна должен обеспечить Генрих Каспаров; место в общежитии – Мелик-Осипов (председатель общества «Динамо»); учебу в школе – я, Абрамян (старший инспектор Министерства просвещения).

Симонян закрыл заседание, и мы стали расходиться. Ко мне подошел Генрих и крепко пожал руку.


СУХОЙ ПАЕК В СТАКАНЕ С ВОДОЙ

Каспаров пообещал мне позвонить, когда привезет Тиграна в Ереван. Но прошло пару недель, а звонка все не было и не было. Возникла тревога, и я решил зай­ти в Комитет. Обычно приветливая секретарь председателя, набросилась на меня с упреками: «Опомнился, он давно здесь. Привезли сироту и бросили. Никому нет дела, где он питается, где спит. Что с ним будет, не знаю». Я не стал оправдываться, поскольку почувствовал и свою вину. Узнав, где пристроили Тиграна, я поспешил к нему. Благо это было недалеко, этажом выше.

В Ереване на углу улиц Абовяна и Туманяна возвышался Дом физкультуры, в котором, помимо руководящего органа – Комитета, располагались спортивные базы некоторых видов спорта (гимнастика, штанга и пр.). Отчасти это был и приют для временных жильцов. На втором этаже небольшой зал был предназначен настольному теннису. Чтобы попасть в него, надо было пройти небольшую узкую комнату. Вот эта проходная комната и была первой жилплощадью Тиграна в Ереване.

Первое, что я увидел, войдя в эту комнату, были шахматисты. Играли два паренька лет четырнадцати-пятнадцати. Поздоровавшись и подойдя поближе, я стал рассматривать позицию на доске, втайне надеясь встать повыше этих юнцов и сказать свое умное слово. Сложный ладейный эндшпиль почти не поддавался анализу, то мне чудилась победа белых, то черных. Игрок, сидящий справа от меня, имел неудачно расположенные белые пешки, к тому же он сидел неподвижно, охватив руками пышную каштанового цвета шевелюру. Именно последнее подсказало мне произнести опрометчивую фразу: «Белым пора сдаваться!» Слева от меня стоял над шахматами красивый черноволосый парень. Он, извинившись перед партнером, и кивком пригласив меня следить за ним, стал быстро переставлять фигуры. Опровергая меня, он показал, как легко побеждают белые. Я вновь углубился в анализ, мысленно пересмотрел несколько вариантов и с прежней убежденностью произнес противоположное: «Черным пора сдаваться». Черноволосый парень искренне, до слез, рассмеялся. Вновь занявшись перестановкой фигур, он убедительно показал победу черных. Я опешил и, должно быть, стоял с открытым ртом. По глубине анализа шахматной позиции и быстроте перестановки шахматных фигур я догадался, что именно черноволосый и есть Тигран Петросян. Я сложил кисть руки в подобие пистолета и, направив на него, спросил: «Признавайся, ты – Тигран?» Он отрицательно покачал головой и рукой указал на своего каштановолосого партнера, сказал:

– Вот перед вами Тигран.

Я был в недоумении, нерешительно протянул руку каштановолосому парню и поздравил его с приездом в Ереван. Два Тиграна весело рассмеялись, и я догадался, что они смеются надо мной, поскольку я вновь ошибся. Пришлось пожать руку теперь уже истинному, симпатичному, черноволосому Тиграну Петросяну. Он, не подозревая, кто я такой на самом деле, похлопал меня по плечу и дружелюбно сказал:

– Приходите, сыграем пару партий. Набирайтесь ума, пока молоды, а то как-то неудобно получается, ответственный работник (у меня в руках была большая черная папка), а на каждом шагу ошибаетесь. Вы кое-что в шахматах… – он растопыренной пятерней пошевелил у виска, – поэтому называйте меня просто Тиго. Меня так зовут все мои спарринг-партнеры.

– Хорошо, Тиго. Я буду тебя так называть, а ты садись, перестань дурачиться. Нам надо поговорить о деле, – сказал я и открыл папку.

Важный, волнующий меня вопрос устройства Тиграна в школу оказался в тупиковой ситуации. Метрика была у Тиграна на руках, а свидетельства об окончании восьми классов не было. Я задумался, что делать. Тигран почувствовал свою вину, стал уверять меня, что все будет хорошо. Тбилисская школа обещала выдать справку, и ее кто-нибудь привезет в Ереван. А еще якобы Генрих говорил, что в Министерстве просвещения есть какой-то Абрамян, который может устроить в школу и без документов.

Я вспылил:

– Ты шахматист, а разговор твой лишен конкретности: «кто-то, какую-то, какой-то Абрамян». Кстати, Абрамян не какой-то, а хороший человек.

Тигран внимательно посмотрел на меня и догадался. Он встал со стула, вытянулся и, отдав мне честь, произнес:

– Слушаюсь, товарищ Абрамян.

Затем мы перешли к бытовым вопросам. Я, в частности, посоветовал ему пользоваться кухонькой – чуланом коменданта здания Аршака, где были две электрические плитки, на которых можно подогреть чай, молоко и пр.

Каштановолосый Тигран внимательно слушал наш разговор и пожаловался мне на то, что по утрам дежурный вахтер не разрешает войти в здание Комитета друзьям Тиграна. Я пообещал ему свое содействие.

Всегда с особой радостью вспоминаю эти дни. Прохладным ереванским утром я шел на работу, спускаясь по улице Абовяна. У входа в Дом физкультуры меня уже поджидали несколько дружков, спарринг-партнеров Тиграна. Нарочито строгим, директорским голосом я спрашивал их:

– Что вы тут собрались?

Наиболее смелый из них отвечал:

– Мы хотим пройти к шахматисту Тиго.

Сделав подросткам несколько строгих замечаний, я просил вахтершу Пако пропускать ребят к Тиграну. Поскольку я всегда ходил с солидной черной папкой, она принимала меня за большое начальство и выполняла мои просьбы.

Первое общение с Тиграном подходило к концу. Мне оставалось вручить ему карточку на получение из продуктовых магазинов сухого пайка. Карточка так и называлась «СП», и на нее дополнительно к продуктовым карточкам выдавались крупы, макароны и т.п. Это была своеобразная разменная монета тогдашней карточной системы. Я заверил Тиграна, что карточку «СП» я буду выдавать ему ежемесячно.

Заходя к Тиграну, я неизменно заставал его за шахматами. Партнеров ему хватало. Подростки, такие как он, почитали за честь сразиться с самим, как они его называли, «Тиграном Великим». Один раз я застал его с книгой, но это был курс шахматных дебютов Ненарокова.

Меня стала раздражать его полная оторванность от внешнего мира. Когда я стал упрекать его за то, что он не пришел на какое-то торжественное собрание с концертом, проводимое в Оперном Театре, он с невозмутимым видом в ворохе бумаг стал искать пригласительные билеты. Найдя, он протянул их мне со словами:

– Вот, возьмите, и будем в расчете.

Во мне закипало возмущение, а когда я поднял выпавший из бумаг белый листочек – карточку на сухой паек, я не сдержался и выкрикнул грубость:

– Тигран, мерзавец, почему ты не выкупаешь продукты?

В то время я был уверен в своей правоте, а по прошествии многих лет все задаю себе вопрос: а почему я не спросил у Тиграна, есть ли у него деньги, чтобы выкупить продукты?

В другой раз я столкнулся с еще более безрадостной картиной. Подхожу к его комнате – дверь настежь. Войдя, я закрыл за собой дверь и тихо, незамеченным, подошел к играющим. На столе, кроме шахмат, стоял стакан с водой, в который были опущены с десяток длинных макаронин. Дверь, ведущая в комнату настольного тенниса, тоже была открыта, и оттуда доносились шум и стук мячика. Я спокойно произнес:

– Вам шум мешает, закройте дверь.

Тигран, не отрывая своего взора от шахмат, не узнавая меня, задумчиво произнес:

– Армен, закрой дверь.

После этого он протянул кисть руки к стакану, нащупал одну макаронину, вынул ее, стряхнул капельки на пол и стал кушать размякшую часть. Я был возмущен, еле сдерживая себя. К тому же играл он в трусах и динамовской майке, явно страдая от холода. Еле сдерживая себя, я поздоровался и, не дав им опомниться, громко отчеканил тираду:

– Тигран, неужели нельзя все делать по человеческим законам: встать, одеться, умыться, приготовить себе пищу, поесть и уже тогда приниматься за дела.

Ему понадобилось всего несколько секунд на раздумье, чтобы контратаковать меня:

– Товарищ Абрамян, вы не правы в своих рассуждениях. Да, у человечества много хороших законов, но большинство людей их нарушают. Вот и я нарушаю. И насчет одежды вы не правы. Вы же утверждаете, что шахматы это спорт, вот я и играю в спортивной форме.

На меня нахлынуло возмущение, и я закричал:

– Тигран, мерзавец, неужели тебе непонятно, что ты гробишь свое здоровье.

– Знаю, понимаю, гроблю, но, как вы знаете, искусство требует жертв.

Уже тогда Тигран был тверд в своих убеждениях, и даже его заблуждения опровергнуть было почти невозможно. Я достал из папки карточку на сухой паек, положил на стол и, не прощаясь, удалился.


ГАМБИТ ЭВАНСА

Несмотря на то что я пару раз сорвался и, по сути, грубо накричал на него, у нас с Тиго сложились добрые, приятельские отношения. Он не раз предлагал сыграть с ним, а я все отшучивался:

– Знаешь, Тиго, я не люблю проигрывать.

Он часто подзадоривал меня, и ему иногда удавалось втянуть меня в игру. Как-то раз он, встретив меня к коридоре, затащил к себе в комнату, пообещав показать что-то интересное. Вокруг стола с шахматами небольшая группка юношей о чем-то ожесточенно спорила. Собственно, спорили двое, обзывая друг друга не вполне корректными словами: «дебил», «хужан» и др. Когда мы подошли, они умолкли, и Тигран, не спрашивая нашего согласия, стал объяснять условия игры:

– Играем консультационную партию двумя командами, три на три. Команды обсуждают очередной ход, принимают решение, и капитан переставляет фигуру на доске. Разногласия в команде решаются большинством голосов. Можно обсуждать очередной ход втайне от противника, отойдя от шахмат.

Я поинтересовался: «А как мы разделимся на команды?»

Тигран ответил: «Можно кинуть жребий, а проще, если вы как капитан выберете себе двух членов команды. Два оставшихся игрока отойдут в мою команду».

У меня промелькнул хитроумный план: отобрать себе двух спокойных, вежливых игроков и тем самым подкинуть Тиграну двух скандалистов-спорщиков. Реагируя на мой выбор, Тигран сквозь гримасу удивления пробормотал:

– Вот это выбор, вот это интуиция…

Моя команда вышла в коридор, чтобы посовещаться перед первым ходом белыми фигурами. Я пояснил партнерам свой замысел: развивать фигуры, укреплять защитные бастионы, не ввязываться в авантюры и ждать. Ждать, когда «дебил и хужан» начнут распри и препирательства. И тем самым вынудят Тиграна совершать слабые ходы. И еще добавил, чтобы на меня не очень-то рассчитывали, поскольку я десять лет не играл, а занимался другими делами.

Партия лишь до пятого-шестого хода развивалась нормально, и мы играли молча. Далее в стане противника начались «идейный разброд и шатания». Два скандалиста команды Тиграна удивительным образом объединились и стали настойчиво, большинством в два голоса, навязывать Тиграну ошибочные ходы. Мы воспользовались этим, отбили атаку, приобрели материальное преимущество и реальные шансы на выигрыш. Вновь выйдя с ребятами в коридор на обсуждение очередного хода, я попросил их согласиться на незамысловатую комбинацию с жертвой коня, приводящую к вечному шаху. К ничьей, избавляющей команду Тиграна от мучительного поражения. Когда мы осуществили задуманное, Тигран вовсе не обрадовался. Впервые я видел его в угнетенном состоянии. На лице подергивалась какая-то мышца, и, слегка заикаясь, он задумчиво произнес:

– Какая к черту ничья, если у вас выигрышная позиция.

Я часто вспоминаю эту «историю», осмысливая раздоры, возникшие в команде Тиграна по вине скандалистов. Задумываюсь, не есть ли это прообраз нашей обездоленной Родины – Армении, в которой из века в век активное, неумное меньшинство навязывает народу чуждые менталитету армян идеи и образ жизни.

За то время, пока Тигран жил в Доме физкультуры, мы успели сыграть более десяти партий. Побеждал Тигран как-то легко, непринужденно и, я бы сказал, незаметно. Не было лихих атак на позицию короля противника, не было неуемной жажды приобретения материального преимущества. Можно было с хорошей позиции добраться до эндшпиля и все равно проиграть. И это несмотря на то что он всегда уступал мне белые фигуры, намеком предупреждал о грозящей опасности и даже разрешал вернуть ход, если это был явный зевок. Он умело создавал своим фигурам оперативный простор и до предела сковывал свободу фигур противника. Как-то, испытывая удушающий натиск черных фигур, я проворчал: «Начинается «петросяновская душиловка».

Тигран рассмеялся, должно быть, ему понравилось это понятие, и он взял его на вооружение.

Переживая очередное поражение, я сожалел, что забросил шахматы и после большого перерыва растерял свою былую силу игрока. Вспоминал, как более десяти лет назад, не имея солидной теоретической подготовки, при скудном дебютном репертуаре обыгрывал сверстников. Вспомнил гамбит Эванса, в котором, жертвуя пешками, разворачивал полную драматизма всесокрушающую матовую атаку. Решил применить гамбит Эванса в игре с Тиграном.

С гамбитом Эванса я провалился. Как ни старался я, а победной атаки не получалось. Из дебюта я выходил с большими материальными потерями. Все же желая показать красоту гамбита, я стал делать ходы за себя и за черных. Тигран с улыбкой смотрел на мои потуги и насмешливо сказал:

– Где Вы выкопали это начало, в мусорном ящике? Сегодня этот гамбит никто не играет.

Мне стало обидно за капитана дальнего плавания Эванса, и я в дидактических целях рассказал Тиграну, в основном придуманную мной, историю гибели Эванса.

По вине капитана судно наскочило на рифы, получило пробоину и стало тонуть. Капитан Эванс, не отрываясь от шахмат, отдавал команды. Помощники капитана руководили спасательными операциями, усаживая пассажиров в шлюпки и отправляя к берегу. Когда вот-вот от тонущего корабля должна была отчалить последняя шлюпка, первый помощник вбежал в каюту капитана и выкрикнул:

– Сэр, пора спасаться – последняя шлюпка!

Капитан Эванс ответил:

– Не мешайте мне, у меня блестящая атака.

В итоге пассажиры и команда спаслись, а капитан Эванс утонул.

Тигран задумчиво произнес: «Какая прекрасная смерть!»

У меня появилась тревога за судьбу Тиграна.


Я ПОБЕЖДАЮ ТИГРАНА ПЕТРОСЯНА

Как-то я спросил Тиграна, умеет ли он играть в нарды. Скептически улыбаясь, он набором критических фраз попытался свести достоинство этой прекрасной игры к детской забаве. Пожурив его за пренебрежительное отношение к любимой многими народами игре, я попросил его пойти к коменданту Дома физкультуры Аршаку и принести нарды. Пока он ходил, я углубился в чтение газеты и не заметил, как он принес нарды и расставил шашки в исходное положение для игры в короткие нарды. Взглянув на ошибочную исходную расстановку, я с сожалением подумал, что у Тиграна лишь приблизительное представление об игре и увлечь его разработкой теоретических основ коротких нард, по-видимому, будет невозможно. Выправив исходное положение шашек, я взял в руки зары и преподнес Тиграну первый урок, разъяснив двуединую задачу игры: бегство из плена своих двух шашек и пленение двух шашек противника путем сооружения на их пути заслона. Тигран оказался исключительно способным учеником – все схватывал на лету.

Вскоре узнаю, что он увлекся и часами играет в нарды со своими партнерами по шахматам. Когда я в очередной раз пришел к нему, то застал его за нардами, причем позиция его была абсолютно выигранной. Но удивила меня не победа Тиграна, а то, как он ведет себя. Безупречно корректный, я бы даже сказал – «мягкий» шахматист в нарды играл как-то шумно, задиристо, подкалывая противника едкими репликами. Я задумался, откуда это берется, и не нашел ответа. Решил преподнести ему урок интеллигентной игры в нарды. Перед тем как начать игру, я вновь взял в руки зары и задал ему простенький вопрос: «Сколько различных сочетаний цифр может выпасть при вбрасывании двух зар?»

Не задумываясь, он произнес: «Шесть раз шесть – тридцать шесть».

Я исправил его ошибку, назвав точную цифру – двадцать одно сочетание. И разъяснил, что это ключевое число для понимания некоторых теоретических аспектов игры. Тиграну не терпелось начать игру, и он пробормотал что-то вроде «я и без вашей теории сыграю с вами на равных».

Мы начали игру. Чтобы проучить Тиграна, мне надо было побеждать убедительно. Играл я медленно, задумываясь над каждым ходом и бесшумно переставляя шашки. Тигран, проигрывая, нервничал и торопил меня, все повторяя:

– Что тут думать, когда все тут ясно.

Я остановил игру и в назидание ему произнес:

– Шахматисту, чья профессия – думать, нельзя произносить такую неразумную фразу.

Когда мы закончили игру, Тигран побежал за прохладной водой, а я задумался: как мне действовать дальше. Решил познакомить его с одной из закономерностей, на основании которой можно сформулировать конкретное правило игры. Вернувшись, Тигран вновь стал жаловаться на зары, якобы проиграл он из-за того, что при вбрасывании зар ему ужасно не везло. Я пресек его жалобы, заявив, что, по моим наблюдениям, жалуются на зары слабые игроки, не понимающие суть этой игры. И для убедительности привел старинную армянскую поговорку: «Нельзя роптать на раскаты грома, поскольку они от Бога».

Установив белую и черную шашки рядышком, я спросил Тиграна:

– Твое вбрасывание зар, твоя белая шашка, сколько у тебя шансов взять мою одиночную, стоящую рядом?

– Шесть шансов, – выпалил он, не задумываясь.

– Ответ правильный, но неполный – шесть из двадцати одного.

– А если моя шашка на расстоянии трех гнезд – тогда сколько шансов?

Вновь, не задумываясь, он ответил:

– Тоже шесть – все тройки.

– Ошибка, к шести тройкам следует добавить «1:1» и «1:2». Как видишь, количество шансов быть взятой увеличилось, их стало восемь. А теперь самостоятельно подсчитай, сколько шансов у моей шашки быть взятой, если она отдалена от потенциальной опасности на шесть гнезд. Все сочетания цифр напиши на бумаге. Время на выполнение задания – три минуты.

Дав задание, я посмотрел на часы и развернул газету. Через пару минут Тигран протянул мне листок бумаги, на котором в столбик были написаны все десять сочетаний цифр, позволяющие взять мою одиночную шашку. Шансы быть взятой еще более увеличились. Под столбиком цифр я прочеркнул косую линию, собираясь написать на ней оценку «хорошо». Но тут Тигран еще раз приятно удивил меня, заявив, что на основании этих подсчетов мы можем сформулировать правило. Размашисто начертив на косой линии оценку «отлично», я протянул листок Тиграну, похвалил его и велел достать чистый листок бумаги. Медленно, подбирая слова, я продиктовал, должно быть, первое в нардах что-то конкретное: «На шестигнездном пространстве нард для одиночной шашки возрастают шансы быть взятой в тем большей степени, чем дальше она расположена от шашки противника (шашки рядом – 6 сочетаний из 21, на расстоянии шести гнезд – 10 из 21). Эта закономерность позволяет сформулировать конкретное правило: «На шестигнездном пространстве нард в целях уберечь одиночную шашку от взятия следует стремиться установить ее как можно ближе к шашке противника».

Тигран, беззвучно шевеля губами, прочел правило и, не скрывая одобрения, сказал:

– Вот это уже что-то конкретное. Игрок, знающий это правило, будет играть чуточку сильнее.

Я еще раз похвалил Тиграна за сообразительность и велел сохранить исписанные листочки, а потом сказал: «Когда достигнешь своей цели, станешь чемпионом Советского Союза, займись разработкой теоретических основ игры в нарды».

В знак согласия он кивнул мне головой.


НАСКОК АЛЕКЯНА

На другой день Тиграну предстоял переезд на новое место жительства. Наконец-то Жоре Мелик-Осипову удалось предоставить Тиграну комнату в общежитии спортивного общества «Динамо». Но находилось это общежитие где-то на отшибе, и мы оба предчувствовали, что наши встречи будут очень редкими или вовсе прекратятся. Наверное, поэтому наша беседа была исключительно плодотворной и доброжелательной. Тигран внимательно слушал меня, задавал вопросы и называл меня по имени-отчеству, а не ироничным «товарищ Абрамян».

Приводя яркие примеры, я старался убедить его в познаваемости мира и всех, возникающих на первый взгляд, непознаваемых явлениях: таких, например, как нарды. В частности, несколько упрощая, рассказал ему про атом, который долго считали неделимой единицей строения Вселенной, а наука ХХ века разгадала его строение и интенсивно изучает структуру и отдельные его частицы. Привел в пример и кровь, в которой обнаружено много элементов, особое строение и функции которых достаточно хорошо исследованы.

Здесь Тигран прервал меня: « А кто-нибудь видел эти частицы?»

Ответив на его вопрос, я попутно рассказал, что это за чудо – прибор, называемый микроскопом. Выяснилось, что он его никогда не видел. С трудом он воспринял мое разъяснение о законе больших чисел. Когда я попытался рассказать ему суть высказывания Александра Пушкина о возможности в будущем «поверять» (в смысле проверять) гармонию алгеброй, Тигран не стал вникать в суть этого прозорливого высказывания, а поинтересовался, играл ли Пушкин в шахматы. Я ответил: да, играл. Пушкин очень любил и достаточно хорошо играл в шахматы. В частности, когда в Россию приехал Адам Мицкевич, Пушкин подружился с ним, и их часто видели за шахматной доской. Последовал еще один наивный вопрос от Тиграна: «А кто такой Адам Мицкевич?»

Я кратко ответил ему и глубоко задумался о судьбе шахматиста Тиграна. Меня тревожила крайняя односторонность Тиграна. С одной стороны, мощный, логически мыслящий интеллект, проникающий в тайники сложнейшей игры, а с другой – пробелы в элементарных знаниях, предусмотренных школьным образованием. Дело в том, что Тигран не стал ходить в школу, хотя я и устроил его с большим трудом (ценой унижений) в лучшую мужскую школу города Еревана – в школу имени Дзержинского, в которой в ту пору директором был бывший «чекист» Бояджян. У меня возникла потребность еще раз упрекнуть Тиграна. Опасаясь обидеть его, я негромким дружеским голосом произнес:

–Знаешь, Тигран, ты меня очень подвел тем, что бросил школу. – Тигран молча смотрел на меня умными и грустными глазами. А я продолжил:

– Ты, наверное, слышал, что секретарь ЦК Комсомола Алекян покритиковал меня в своем докладе на съезде комсомола Армении за то, что я якобы потворствую юным спортсменам, бросившим школу и не участвующим в комсомольской работе. В качестве примера он назвал тебя – Тиграна Петросяна.

Лицо Тиграна исказила гримаса, губы скривились, вспыхнуло негодование. Он заговорил громко, беспорядочно, к тому же торопился и слегка заикался. Тем не менее его взволнованная речь содержала важную информацию. Он ответил на мой вопрос и рассказал интересную «историю»:

«Да, о выпаде Алекяна я знаю. И в связи с этим разузнал, что за тип этот Алекян. Он достоин вашего любимого словечка «мерзавец», не больше и не меньше. От Алекяна приходила ко мне одна бойкая женщина и, показав удостоверение, представилась как старший инструктор ЦК Комсомола Армении. Она не стала скрывать цель своего прихода и заявила:

– Я пришла собрать материал на Абрамяна, его надо снимать с работы. Согласие Хорена Чахмахчяна из Министерства просвещения уже есть. Какой у вас есть отрицательный материал на него?

Я пообещал дать материал на Абрамяна, но попросил объяснить, почему его обязательно надо снимать с работы. Она ответила:

– Как ты не понимаешь, это деловой стиль партийной работы. Раз первый секретарь ЦК указал его в своем докладе как отрицательный пример, значит, его надо снимать с работы. Это вопросы партийной этики.

Когда она достала блокнот и карандаш, я продиктовал ей всего одну фразу, состоящую из пяти слов: «Знаю Абрамяна как хорошего человека». Она вскочила и закричала:

– Как, и тебя он успел завербовать?

Тут, впервые в жизни, мне очень хотелось ударить человека, но я сдержался».

Тигран сел и, видя, что я спокойно улыбаюсь, добавил: «Что Вы улыбаетесь, это плохие люди. Они способны испортить жизнь любому человеку».

Желая успокоить Тиграна, я сказал:

– Ты преувеличиваешь опасность и зря волнуешься. Это обычная комсомольская шумиха. У них нет настоящего дела, вот они и вынуждены пустопорожней болтовней имитировать деятельность. А вот Хорен Чахмахчян – страшное зло, большая опасность, угрожающая нашему армянскому и всему советскому обществу, а вовсе не только мне. Он работает у нас всего лишь заведующим канцелярией, но сумел наладить преступную систему извлечения доходов из нескольких источников. Улови разницу: если раньше стяжатель, обогащаясь незаконными путями, действовал скрыто, осторожно, все время находясь под угрозой ареста, то теперь в лице Хорена Чахмахчяна народился новый тип агрессивного стяжателя. Они орудуют нагло, поскольку находятся под негласным покровительством верховной власти, в данном случае Центрального Комитета партии. Наш министр просвещения Гарегин Агбалян – честный человек, он пытается хотя бы ограничить аппетиты Чахмахчяна, но пока ничего не получается. Их единоборство, выражаясь шахматным языком, вошло в стадию повторения ходов. Скорее всего, эта история завершится «ничьей» – Чахмахчяна уберут из министерства, а Агбаляна переведут на другую работу.

Хотя я все это сказал спокойным голосом, Тигран был взбудоражен. Он вскочил, прошелся торопливо по комнате и вдруг, потрясая ладонями с растопыренными пальцами, грязно выругался, используя грузинский язык. Я, перейдя на грузинский язык, прикрикнул на него и потребовал, чтобы он сел и слушал.

Вовсе не примиряя Тиграна с пороками нашей греховной жизни, а чтобы успокоить его, я вновь пустился в рассуждения. Тем же спокойным голосом я сказал:

– Тигран, не надо так грубо, все эти Алекяны, Симоняны, Бояджяны и Хорены Чахмахчяны тоже люди, тоже армяне, а стали они такими под влиянием обстоятельств. Следовательно, если изменить обстоятельства к лучшему, то и они могут измениться к лучшему. Главное – не по ним нам следует судить о нашей родине – Армении. Обидно, конечно, что эти энергичные деграданты называют себя армянами, но ничего не поделаешь – такова жизнь.

Выражение лица Тиграна изменилось, он улыбался. Суетливо поискав записную книжку, он нашел ее и вписал понравившееся ему выражение – «энергичный деградант». Наша затянувшаяся беседа подходила к концу. Я решил быть с Тиграном полностью откровенным:

– За меня ты не волнуйся, думай о себе. Мне они ничего плохого сделать не могут. Тем более что я решил поступить в аспирантуру Ленинградского научно-исследовательского института физической культуры. Все три года учебы буду поддерживать связь с Арменией, и если она пойдет по пути Хорена Чахмахчяна, то я в Ереван не вернусь. Выберу себе на жительство один из крупных городов Советского Союза, где есть институт физической культуры, и буду жить там.

Воспользовавшись паузой, Тигран задал мне вопрос: «А Вы член партии?»

– Да, – ответил я и пояснил: – я вступил в партию на войне, летом сорок второго года, когда немецкие войска, оседлав перевалы Главного Кавказского хребта, готовились ворваться в Закавказье. Возникла угроза существованию всех трех республик.

Я собрался уйти, но Тигран подал мне знак задержаться. Хотя в поздний час вокруг нас не было ни души, он торопливо закрыл дверь, ведущую в зал настольного тенниса, и, приблизившись ко мне, тихим голосом сказал:

– Откровенность за откровенность. Я тоже намерен уехать из Армении в Москву, только позже. В Москве я смогу осуществить свою мечту – стать гроссмейстером и чемпионом Советского Союза.

Новость неприятно кольнула меня, я сел и пригласил Тиграна сделать то же самое. Наверное, мне надо было убеждать Тиграна не покидать Армению, но я прежде задал ему вопрос:

– А Генрих в курсе твоего решения?

– Да, это его проект, – ответил Тигран.

Я задумался. Мне претило искусственно раздуваемое величие Москвы, стремление властей сосредоточить все значительное в Москве, но вместе с тем я чувствовал, что решение Тиграна вынужденное. Очень хотелось выругаться, к языку уже подбирались грузинские ругательства, но, вспомнив, что Тигран родом из Тбилиси, я воздержался.

Мне пора было уходить, был поздний вечер, близилась холодная ереванская ночь, а я был легко одет. Тигран взялся меня проводить. Когда мы подошли к входным дверям, то обнаружили, что они заперты. Пришлось долго стучать, чтобы разбудить ночного сторожа. Вскоре пришла заспанная Пако со связкой ключей. Возню с ключами и запорами она сопровождала ворчанием, в котором назвала нас «хеларами» (тронутыми). Упрекнула за то, что мы, вместо того чтобы играть в нарды, забавляемся какой-то детской игрой. Мы оба рассмеялись: нашелся еще один критик шахмат. Выпуская нас на улицу, Пако предупредила Тиграна, чтобы он возвращался быстрее, а то она закроет дверь и он останется на улице.

Мы перешли улицу Туманяна и остановились. Я попросил Тиграна не обижать старушку и быстрее вернуться. Он медлил, переминаясь с ноги на ногу. Когда я протянул руку для рукопожатия, он взял ее и, не выпуская, произнес слова, которые удивили меня и запомнились на всю жизнь:

– Если в этом поганом мире вам станет очень плохо, то спасайтесь шахматами. Только в шахматах есть все то, что нужно хорошему человеку: справедливость, логика, правда, красота, юмор и другое хорошее.

Тигран резко встряхнул мою руку и, пожелав всего хорошего, направился на противоположную сторону улицы. Там он остановился и помахал мне рукой.

Я, волнуясь, неожиданно для себя очень громко крикнул:

– Бари гишер! Бари чанапар!

Тигран ответил мне теми же словами. И мы пошли в разные стороны, но думали, как мне кажется, об одном и том же.


Я СПАСАЮСЬ АСПИРАНТУРОЙ

Случилось так, как мы оба и предполагали. Осенью 1948 года меня приняли в аспирантуру. Когда я сообщил об этом министру просвещения Гарегину Агбаляну, он стал уговаривать меня не увольняться. Как он выразился, «не оголять важный участок». Но у меня был сильный аргумент, оправдывающий мое увольнение и отъезд. Я выложил его министру. Приехал я в Армению по путевке Всесоюзного комитета, в которой была зафиксирована обязанность принимающей стороны в трехмесячный срок обеспечить молодого специалиста квартирой. Более двух лет я терпеливо ждал исполнения закона и жил в здании техникума физкультуры, в условиях, не приспособленных для нормальной жизни. Государство выделяло благоустроенные квартиры для работников нашей отрасли, но доставались они вовсе не крайне нужным Армении специалистам, а случайным людям, которые чем-то очень угодили председателю комитета. Покидают Армению специалисты более крупные и более нужные, чем я. Такие, например, как Арам Тер-Аванесян, Акоп Керселян, Богдасаров. Кстати говоря, они хорошо устраиваются в Москве и других крупных городах и успешно там работают.

Всегда спокойный и очень вежливый Агбалян прервал меня грубой репликой:

– Махинатор этот ваш председатель.

Отбивая атаку министра, я перешел на шутливый тон:

– Уважаемый Гарегин Яковлевич, теперь он не мой, а ваш. А я с некоторых пор ленинградец.

По советским законам министр не имел права задерживать увольнение сотрудника, поступившего в стационарную аспирантуру, и я, в конце концов, уволился.

Испытывая радость, мы всей семьей переехали в Ленинград. Начался мой новый этап жизни, насыщенный интересными событиями. Живя в Ленинграде и регулярно читая спортивную печать, я был в курсе шахматной жизни в стране. Искренне радовался успехам шахматиста Тиграна, его блестящим победам. Все норовил поздравить его телеграммой с очередной победой, но так и не удосужился. Вскоре пришло известие, что Тигран переехал на жительство в Москву. Наши пути-дороги окончательно разошлись. Возникла тревога за судьбу Тиграна: как он впишется в московскую шахматную среду со своим непростым характером. Окольными путями до меня доходила информация о том, что борьба в верхах за шахматное первенство все более превращается в ожесточенную войну без правил. Неумелое, не в меру политизированное руководство властей до предела извратило нравственный климат шахматной жизни. Знал все это и раньше, однако не предупредил Тиграна, чтобы он не прикасался к этой грязи. Не уберегли мы Тиграна, и часть вины возлагаю на себя.

Волновало и другое: успешной ли будет его акклиматизация в суровых северных широтах. Все вспоминалось мнение спортивных врачей Корхмазян и Адамян о том, что у Тиграна Петросяна очень слабое здоровье. Несколько утешала не лишенная юмора деталь. В Москве Тигран сразу же приобрел к своему имени приставку «москвич», и фигурировал он в печати не иначе как «москвич Тигран Петросян». Ладно, думал я, если их это радует, то пусть так и будет.

В аспирантуре я на некоторое время приобщился к шахматам. Когда я выиграл первенство научно-исследовательского института по шахматам, то появилось желание написать Тиграну письмо, обрадовать его своей победой. Однако и это доброе намерение осталось неосуществленным. Невольно и, должно быть, кстати я вспомнил дурацкий афоризм, который в свое время продиктовал Тиграну: «Восточная лень сильнее западной энергичности». (…)


Где-то в конце пятидесятых годов в наш институт (Институт физической культуры в Минске. – Прим. ред.) был приглашен на работу мастер спорта международного класса по шахматам Гавриил Николаевич Вересов. Фанатично увлеченный внедрением шахмат в учебный процесс института, он много трудился, но тем не менее находил время, чтобы поговорить со мной на отвлеченные шахматные темы. Вересов был подробно осведомлен о борьбе сильнейших гроссмейстеров за первенство. Будучи критически мыслящей личностью, он порой давал некоторым из них отрицательную характеристику. Несколько щадил он Тиграна Петросяна, зная, что некогда я хорошо знавал его. С его слов получалось, что честная игра в шахматы все более становится ареной борьбы без правил.

Когда в 1959 году Тигран Петросян стал чемпионом Советского Союза, Вересов решительно вошел в аудиторию, где я проводил лекцию, и в присутствии большого количества студентов тепло поздравил меня с победой Тиграна Петросяна. Пришлось кое-что рассказать о Тигране и студентам. Через пару дней представилась возможность поговорить с Гавриилом Вересовым о победе Тиграна подробнее. Когда я выразил надежду на то, что Тиграну покорится и вершина шахматного Олимпа, он станет чемпионом мира, Вересов вроде согласился со мной, но стал многословно разъяснять, как трудно будет достигнуть этого при слабом здоровье Тиграна. Я почувствовал, что он о чем-то не договаривает и на что-то намекает. Он стал говорить иносказательно, намеками о других препятствиях, которые встанут на пути к чемпионству. Не очень ясные рассуждения Вересова вселили тревогу за судьбу Тиграна.

На этот раз я твердо решил написать Тиграну письмо, в котором хотел не только поздравить его с очередной победой, но и кратко изложить свое виденье роли шахмат в цивилизованном обществе. А главное – посоветовать ему подумать, стоит ли вступать в борьбу за мировое первенство, если она нанесет ущерб и без того некрепкому здоровью.
Но и эта задумка с письмом не состоялась.


ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ

Пока я несколько дней обдумывал содержание письма, пришло распоряжение Всесоюзного комитета о включении меня в комиссию по проверке работы Ереванского института физической культуры. На другой же день надо было отправляться в Москву, чтобы оттуда вместе с другими членами комиссии лететь в Ереван. (…)

Встречающие любезно взяли у нас наши чемоданы, и мы, перемешавшись пестрой толпой, зашагали к выходу. Хотя мы были в движении, мои знакомые, подойдя, здоровались, пожимали руку. Подошел и Коля Хачян. Загадочно улыбаясь, он произнес: «Ты сейчас убедишься, что Родина тебя не забыла». Найдя в толпе кого-то глазами, он указал на меня пальцем. Собираясь отойти, он вдруг вскрикнул: «Слушай, Моисей, я не сказал тебе самое главное – Тигран Петросян здесь, в Ереване. Завтра в Оперном театре его будут чествовать, поздравлять с победой в чемпионате СССР». (…)

На другой день, с раннего утра, комиссия начала свою работу. В просторном кабинете ректора разместились члены комиссии и руководство института в расширенном составе. Ректор Агаси Чарчоглян вышел к нам из соседней комнаты и кивком головы поздоровался с нами. Сев за свой стол, он начал перебирать какие-то бумаги и, очевидно, найдя нужную, начал свою речь. О чем он говорил, я вспомнить не могу, только отчетливо помню, что ничего относящегося к делу в ней не было. Чуточку деловитости внес мой приятель – проректор института Грач Топалян. Всем членам комиссии он преподнес пригласительные билеты на торжественное чествование чемпиона СССР Тиграна Петросяна, которое должно было состояться в Оперном театре.

Члены комиссии с благодарностью приняли приглашение и единодушно решили быть на чествовании. Это меня обрадовало. Когда после первого рабочего дня мы собрались в гостинице, я объяснил им, как пройти от гостиницы до здания Оперного театра. А сам, извинившись, направился туда в одиночестве, намного раньше назначенного времени. Я волновался, со вчерашнего дня не мог решить простой вопрос: подойти к Тиграну и поздравить с чемпионством или ограничиться тем, что увижу его издали. Очень хотелось выразить ему свою радость, задать ему пару вопросов, высказать добрые пожелания на будущее. Но в сознании очень некстати всплыла сцена из «Героя нашего времени» Михаила Лермонтова. Там бывалый пожилой офицер Максим Максимович, некогда друживший с Печориным, через некоторое время вновь случайно встречает его на дороге. По простоте душевной Максим Максимович собрался было обнять Печорина, а тот сделал вид, что не узнает его. И я подумал: как бы не повторилась эта сцена здесь, в здании Оперного театра…
Войдя в красиво прибранный дворик Оперы, я сел на скамейку и решительно отогнал это неуместное воспоминание. В конце концов, думал я, Тигран – армянин, а армяне даже малую доброту помнят очень долго. Решил: подойду к Тиграну на короткое время, на две-три минуты.

Я посмотрел на часы. В моем распоряжении было достаточно времени, чтобы обойти театр. Совершив «путешествие» вокруг одной из святынь Еревана¸ я сел на ту же скамейку, чтобы окончательно успокоиться перед волнующей встречей.

За тридцать минут до назначенного времени я направился на торжество. У входа толпилась, по-видимому, безбилетная молодежь. Достав пригласительный билет и взяв на вооружение два волшебных слова: «простите, пожалуйста», я пробрался сквозь толпу к билетерше. Взяв у меня из рук пригласительный билет, она внимательно всмотрелась в него и, громко прочтя мою фамилию, сказала рядом стоящему парню: «Вазген, это к тебе». Парень кинулся ко мне, протянул руку для рукопожатия, наговорил кучу любезностей и повел с собой. Поднявшись этажом выше, мы оказались в одном из фойе театра. Вазген подвел меня к группе людей, которые с нетерпением ждали меня. Это были мои давние знакомые, которые очень хотели, чтобы я встретился с Тиграном. Один из них упрекнул меня за то, что я пришел поздновато, хотя до начала было еще минут двадцать. Другой взял меня за руку, крепко сжимая ее, как будто опасаясь, что я сбегу. А Коля Хачян стоял рядом и успокаивал меня: «Не сомневайся, Тигран хорошо помнит тебя и хочет тебя видеть. Вчера Сема Карагезян беседовал с Тиграном, и они вспоминали тебя. Он все помнит. Вон он сидит напротив нас, а рядом Она. Когда Ее снова позовут в кабинет директора, мы подойдем к Тиграну».

Я пристально всматривался в противоположное полукружье людей, сидящих спиной к окнам, к свету, и не находил Тиграна. Меня угнетала обстановка, в которую попал, и я взволнованно спросил Колю:

– Слушай, Коля, скажи толком, кто такая Она и почему мы должны ждать ее ухода.

– Узнаешь, узнаешь, я потом тебе все расскажу. А сейчас смотрим туда. Вот пришли за ней. Ее уведут, и тогда Тигран будет свободен.

Недалеко от нас процокала на высоких каблуках невысокая красивая блондинистая женщина. Ее вздернутый подбородок и надменный взгляд как бы говорили нам, что именно Она чемпион Советского Союза, а не Тигран.

Все дальнейшее помню смутно – я волновался. Вдвоем с Колей мы направились к Тиграну, где-то на середине фойе Тигран встретил нас. Высоко поднятые руки он опустил на мои плечи, довольно сильно встряхнул меня и произнес не лишенную иронии фразу:

– Товарищ Абрамян, товарищ Абрамян, как я рад Вас видеть, какие будут указания из министерства?

Эта фраза настроила нас на какую-то веселую дурашливость. Не слушая меня, не отвечая на мои вопросы, он все норовил вспомнить, каким я был в то время строгим наставником:

– Помнишь, как ты кричал на меня: «Тиго, мерзавец, ты сегодня обедал?»

Я пытался возразить, поскольку такую фразу я никогда не произносил, но он не давал возможности оправдаться.

– Тиго, мерзавец, почему ты не ходишь в школу?

Отрицательным качанием рук и головы я не признал за собой и эти слова. Тигран схватил мои руки и примирительно произнес:

– Ладно, ладно, буду вспоминать только хорошее.

Обращаясь к Хачяну, он произнес: «Моисей Иванович не только ругал меня, но и давал ценные советы. Помню, как-то он говорил: «Тигран, запомни: шахматы – область строгого мышления. Это тебе не страной руководить, где можно без конца ошибаться. А ты растешь разболтанным».

Мы рассмеялись. Тигран продолжал обращаться к Хачяну:

– Представляешь, нашел где-то старый, забытый гамбит Эванса и хотел у меня выиграть. Кстати, когда я был в Англии, то расспросил у англичан об Эвансе. Да, был такой фанатик шахмат, но он не утонул из-за шахмат, а умер в больнице, – и, обращаясь ко мне, добавил: – Ты, наверное, сам придумал ему красивую смерть?

– Извини, Тигран, я тогда приврал, – поспешно признался я.

Тигран перестал улыбаться, оглядел откуда-то собравшихся вокруг нас посетителей и печально сказал:

– От шахмат пока никто не умирал, наверное, первым буду я.

Мне надо было отреагировать на эту фразу, но я не успел…

Она подошла, не замеченная нами, и тоном хозяйки-распорядительницы сказала:

– Тигран Вартанович, как Вы себя ведете! На Вас руководство смотрит!

Тигран, прощаясь, стал пожимать нам руки. Уводя Тиграна и как бы торжествуя победу, Она добавила яду: «Кто они такие, что ты с ними обнимаешься».

Когда мы вернулись к друзьям, во мне все трепетало, лицо горело, в руках и ногах я испытывал дрожь. Должно быть, мой организм совершенно неприспособлен к восприятию положительных и отрицательных эмоций в больших количествах одновременно. Мои знакомые разговорились, одобрительно отзываясь о встрече, а от нового знакомого Роберта Тер-Вартанова я услышал утешительную фразу:

– Два дня смотрю на Тиграна и впервые увидел его радостным.
Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>