вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Отчитываюсь…" - из воспоминаний Рафаэла Казаряна

02.07.2013 Рафаэл Казарян Статья опубликована в номере №2 (47).
Комментариев:0 Средняя оценка:4,33/5
Рафаэл КазарянО прошлом нужно помнить – это сомнению не подлежит. События 1988 года – одна из вершин нашей истории XX века, ярчайшее проявление сплочения и солидарности нации. Должно пройти время, чтобы шелуха мелочей не мешала видеть очертания великих событий. Нельзя допустить, чтобы идеализм и наивность рядовых участников, безответственность и злоупотребления во власти, материальные и духовные тяготы обретенной независимости позволили опорочить массовую мобилизацию народа, дискредитировать выбор, который был сделан в те годы. Этот выбор не был спонтанным и случайным. Он был подготовлен всей армянской историей и особенно историей 1960-70-80-х годов, когда лучшие люди Армении использовали небольшие послабления советского режима для постепенного, пошагового возрождения национального сознания. Кто-то рисковал, кто-то учитывал рамки дозволенного. Кто-то питал иллюзии относительно перспектив советского строя, кто-то видел будущее гораздо трезвее. Но все вместе дало свои плоды.

О недавних, но не всегда четко различимых временах молодым поколениям надо знать как можно больше. Иначе в каждую расплывчатую точку изображения внедрится целенаправленная ложь. Особенно важны слова очевидцев, участников событий. Никто не может претендовать на истину в последней инстанции, но о духе времени можно узнать только от них.

Продолжаем серию материалов, посвященных 25-й годовщине начала Движения. На этот раз предлагаем вниманию читателя перевод с армянского языка фрагментов воспоминаний Рафаэла Казаряна, изданных в 2003 году в Ереване.


Рафаэл Казарян родился в 1924 году в городе Армавире Краснодарского края. Был участником Великой Отечественной войны. В 1951 году закончил Московский электротехнический институт связи, в 1955 году после окончания аспирантуры получил звание кандидата наук. В 1957 году переехал в Ереван, где с 1958 по 1970 год работал в Государственном университете. В 1959 году основал и до 1969 года руководил кафедрой радиофизики и электроники. В 1963 году участвовал в создании Института физических исследований, где основал отделение квантовой электроники и руководил им до 1991 года. В 1975 году участвовал в создании кафедры многоканальной связи в Ереванском политехническом институте, руководил ею до 1991 года. В 1991 году основал Инженерный центр при НАН РА и руководил им. Автор более сотни научных статей и нескольких монографий, посвященных лазерной связи, лазерной технике, теоретической радиотехнике.

Был активным участником Арцахского движения, членом комитета «Карабах». Избирался заместителем председателя Верховного Совета (январь-июль 1990 года), председателем постоянных парламентских комитетов по науке, образованию, языку и культуре (1990-1995).


(…) Все, что произошло с нами в последнее десятилетие (писалось летом 1999 года. – Прим. ред.), было историческим, судьбоносным, тревожащим и обнадеживающим. Поскольку одним из «смутьянов» был ваш покорный слуга, сознаю свою обязанность отчитаться о сделанном и несделанном, а также – что неизмеримо важнее – в меру своих слабых сил заново утвердить в народе подлинную ценность достижений движения, веру в будущее, пробудить волю к борьбе против сил, этому будущему угрожающих. Попробуем разделить объективные и субъективные причины создавшегося тяжелого положения, оградить высокое и светлое от грязных лап. Это дело не одного человека. Надеюсь, моим товарищам и честным патриотам общими усилиями удастся его совершить. (…)


«Доисторический период»
Из главы «Армения еще впереди»

(…) В 1931-м или 1932-м в Армавирскую тюрьму забрали деда с отцовской стороны – пекаря Вардана. Никому даже в голову не пришло, что это тирания. Просто одна из славных страниц строительства социализма – воодушевленное претворение в жизнь заявления «великого Сталина»: в ответ на происки Запада «наш народ найдет внутренние ресурсы». Действовали не мудрствуя лукаво – того, кто на свою беду имел репутацию человека зажиточного (на Северном Кавказе такими были в первую очередь армяне, греки и другие нацменьшинства) забирали в тюрьму и били… до тех пор пока он не указывал место тайника. Если там хранилось не так много ценностей или тайника не было вообще, никакие мольбы не помогали – забивали до смерти.

Деду выпала именно такая судьба. Вместе с четырнадцатью братьями из села hАлс, гавара Каркар, Моккского ашхара он переселился в Армавир, открыл пекарню здесь и в Майкопе. Заработанное своим потом разделил между армянскими добровольцами и беженцами из Еркира, чтобы обзавелись хозяйством и начали свое дело. Об этом мне рассказывали бывшие беженцы уже после Великой Отечественной вой­ны. Брат, которого он послал за своей женой (моей бабушкой) и сыном Аветисом (моим отцом), вернулся один: жена умерла от голода во время бегства от резни, сын стал добровольцем-артиллеристом у Андраника.

Через год (после ареста деда. – Прим. ред.) в Краснодаре арестовали отца, который тоже стал пекарем. Дали ему как «частнику» пять лет. Их тоже можно понять: сомнительный тип – не пьяница, не тунеядец, с утра до вечера месит руками пудовые шары теста, направо и налево раздает хлеб окрестной бедноте. Мать пожаловалась в Москву. Николай II по царской милости ответил бы: «Всемилостивейше отказано». Сталин, слава Богу, не был тряпкой и путаником: 10 лет… На этот раз по 58-й статье, как «врага народа». Основание исходило из «железной логики»: родился в Турции, значит, турецкий шпион, а может быть, и того хуже – дашнак. Не страшно, что эти обвинения ничего общего друг с другом не имеют. На наше счастье, расстрелы вошли в моду только в 1937-м.

Забрали отца, как и положено, глубокой ночью. Семейные накопления были скудными, поэтому у матери и бабушки сняли с рук обручальные кольца, забрали мебель и постельное белье. Последний взгляд отца долгие годы мучил меня. Помню его и сегодня… Когда через 10 лет отец вернулся, отчуждение потребовало душевно трудного процесса нашего сближения, который увенчался успехом благодаря верности и чуткости моей матери Катарине. Я и мой младший брат Вазген оказались детьми врага народа…

За арестом отца последовал геноцид 1933 года на Украине и Кубани. Под предлогом саботажа кулаков у всех крестьян без исключения отбирали последние зерна пшеницы (даже семенной). Весной начался адский голод. Деревня заполнила город, волки – деревню, терзая трупы. Дело дошло до людоедства, по вечерам детей не выпускали из дому, нельзя было исключить, что кто-то может стать начинкой для мясного пирога. Обычные делом стали валяющиеся на улицах трупы тех, кто умер голодной смертью, или люди в агонии – с пеной на губах и раздутыми лицами. Дети получали 150-граммовую порцию кукурузного хлеба – мамалыги. Мать срочно закончила бухгалтерские курсы и работала в домоуправлении – она получала 400 граммов. Часто мне не удавалось донести свою пайку из школы до дому – полусумасшедший голодающий отнимал ее и пожирал, пока его валили на землю и били ногами. Потом голодающих собрали, заполнив ими один из центральных городских парков, окружили его милиционерами, которые запрещали горожанам передавать этим людям продукты. Здесь они умирали, обгладывая кору с деревьев. Некоторые душили собственных детей, чтобы прекратить их мучения.

Как я уже сказал, я стал сыном врага народа. По требованию одного хулигана из четвертого класса нашей начальной армянской школы, великовозрастного сына пьяницы, меня не приняли в пионеры, лишив возможности надеть вожделенный галстук с красивым металлическим зажимом. Учителя не решились возражать. Увидев мои напрасные усилия сдержать слезы, наш директор, который приехал из Еревана с красавицей-женой, обратился к председателю городского отдела народного образования. Тот пошел навстречу, но очень скоро оба были арестованы и навсегда исчезли. Надеюсь, не по моей невольной вине.

Тяжелее сложилась судьба сына маминой сестры Ашота. Его отец Аршак, убежденный коммунист, немного наивный, многодетный пролетарий, всегда живший в нужде, был убежден, что «наша партия не арестовывает невинных людей». Сразу после ареста отца Ашота из пятого класса вышвырнули на улицу, что привело к многолетним скитаниям. Отец так и не вернулся. Призванный на войну Ашот в первом же бою был тяжело ранен и стал инвалидом. Тем временем погиб его старший брат Андраник.
(…)

В 1937-м забрали и другого моего деда, с материнской стороны – Манвела. Точнее неродного деда. Родной дед, Григор Мелик-Саакян, переселившийся в 1828 году из Салмаста в село Ярмджа в Нахиджеване, был потомком разорившегося меликского рода, участвовал в первой мировой войне. В качестве «трофея» привез из Германии туберкулез, от которого и умер еще до моего рождения. После его смерти бабушка сохраняла в Ярмдже их «садоводческое искусство». Манвел тоже был уроженцем Салмаста, сапожником, поклонником Раффи и его дальним родственником, знатоком армянской истории. Запрещенные книги Раффи и Мурацана нашли приют на чердаке, где мы читали их вместе с моим младшим братом Вазгеном, собирая по листкам. С момента ареста моего отца и дедушек в доме не замолкали длинные и изощренные проклятия бабушки Ануш в адрес Сталина, иногда они звучали до неосторожности громко и были слышны даже на улице.

Видимо, Господь Бог внял мольбам бабушки. Через семь месяцев, глубокой дождливой ночью 1938 года, дед Манвел постучал в дверь. Стоит остановиться на его освобождении «рыцарями» сталинских застенков – одной из их крайне редких своенравных шуток. Этот слабый легкими, худой, постоянно кашляющий и больной человек обладал удивительной духовной силой и был прирожденным интеллигентом согласно лихачевскому определению (речь об академике Д.С. Лихачеве – культовой фигуре советской интеллигенции 1970-1980-х годов. – Прим. ред.). Видя, в каком полумертвом, бессознательном состоянии приносят после очередного «допроса» сильных молодых людей, как бросают их на пол в камере, где как сельди в бочке были набиты «враги народа» разного возраста и социального происхождения, физически слабый, но мужественный и сохранивший достоинство дед решил, что не доставит удовольствия садисту-следователю. Когда до него дошла очередь, он, не глядя, подписал положенное перед ним заранее написанное обвинение. Такое презрительное отношение к «жемчужинам» его творчества задело авторскую гордость садиста. «Ты что же, старый хрыч, не хочешь даже узнать, за что я тебя к стенке поставлю?» Следователь настоял, чтобы дед прочел обвинение. Выяснилось, что вместе с несколькими другими армянскими сапожниками дед решил взорвать «важный стратегический объект» – ту глинобитную хату, которую они взяли в аренду для своей артели. Кроме этого, с трудом переставлявший ноги дед коварно задумал взорвать железнодорожную линию Краснодар-Тихорецк длиной 150 километров. «Все верно», – подтвердил ослабевший до крайности дед, опершись на стенку, чтобы не упасть. Оценив критическим взглядом истощенное лицо арестанта, «микроежов» (в смысле подручный наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова. – Прим. ред.) нашел своеобразный способ отомстить за безразличие к его опусу: «Вот что, старик, на тебя и пулю жалко, мотай-ка ты подыхать к своей старухе». И приказал выпустить деда. Тот, уверенный, что его ведут на расстрел, пришел в себя только на улице, после «нежного» предложения конвоира «проваливать». Сомневаюсь, что садист пережил смену поколений при переходе руководства от Ежова к Берии. А вот дед, назло пожеланию следователя, прожил еще 20 лет.

Одиссея отца оказалась более горестной, он попал в Магнитогорск, где в тот период при городе создавался металлургический гигант по проекту и под руководством талантливого инженера Рамзина, также осужденного. Положение рядовых ссыльных было ужасным. По рассказам отца, часто приходилось работать, стоя по колено в полузамерзшей воде. Умирали сотнями без всяких расстрелов, продолжительность жизни здесь измерялась месяцами. Отец, благодаря железному здоровью горца, сопротивлялся больше двух лет. Но долго не протянул бы, если бы мать, узнав о положении вещей, не добралась до тех мест и не организовала его побег. Он годами бродяжничал, пока не закончился срок. От моральной и психологической деградации его спасли только вера и убежденность в том, что дома его ждут верная Пенелопа-Катарине и дети.


Раффи и мой дед внушили мне патриотизм, отцу я обязан болью за геноцид, Ай Датом и почитанием Андраника, бабушке и 37-му году – ненавистью к Сталину и ленинизму.


От недоедания и тяжелых переживаний я в 13 лет заболел туберкулезом, который тогда считался неизлечимым. Продав все, что только было можно, мать отвезла меня в южнорусскую горную деревню Баканская по дороге на Новороссийск – в места с благоприятным для лечения климатом. В то время Бог послал нам руководство по еще неизвестной в Союзе дыхательной йоге – Пранаяме. Эти два фактора и моя убежденность, что смерть не для меня, сотворили чудо выздоровления.


Началось разрушение армянской и греческой общин Краснодара как единых национальных организмов. Закрылся клуб «нацменов» (национальных меньшинств) – фактически армянский, где силами любителей, в том числе с участием местных армяноязычных греков, организовывались армянские представления и лекции, работала библиотека. Закрылись греческая школа с неполным средним образованием и армянская начальная школа, позднее средняя, поскольку армяне прекратили отправлять туда детей. Одно из лучших в городе зданий – здание приходской школы, построенное силами армян, передали городской библиотеке. Армения не успевала поставлять в школу учителей, один за другим они исчезали в «черной дыре» КГБ (в тот момент НКВД. – Прим. ред.) Так прекратили существовать места, объединявшие армянское сообщество.

Выпускной вечер в школе прошел 21 июня 1941 года. По оценке учителей я был лучшим из лучших, но на весь вечер приклеился к стулу, отказываясь от приглашений девочек потанцевать, поскольку на «неудобном месте» штанов блистала заплата, а из дырявого ботинка украдкой вылезал большой палец.
Весть о начале войны застала нас через несколько часов гуляющими по городу.


Угасло страстное желание учиться в Московском университете, я поступил на физико-математический факультет Краснодарского пединститута. Хотя мне тогда не исполнилось 18 лет, я мог пойти воевать добровольцем, но вышеизложенное не способствовало моему патриотическому воодушевлению. Я решил, что долг свой исполню, но лезть вперед не буду.
Сразу после сдачи экзаменов первого курса нас, группу студентов, направили в совхоз, где однажды утром объявился немецкий грузовик в сопровождении мотоциклистов. Выяснилось, что город сдали практически без боя. Немцы загрузили собранный нами урожай, а нас, присоединив к колонне пленных, пешком погнали в город. Я беспокоился за сокурсника-еврея Диму, но, как оказалось, я сам выглядел подозрительным в смысле пятой графы (национальность).

Двое суток пешего похода днем и ночью в сопровождении собак и полицаев были маленьким фрагментом Голгофы Дейр-Зора, где вехи пути отмечали трупы ослабевших и расстрелянных. Полмесяца оккупации утвердили ненависть к фашизму. Не знаю, почему, но немцы были уверены, что все темноволосые люди – это, несомненно, евреи. Каждый эсэсовец мог остановить меня для выяснения национальности.

Однажды меня поймали и погнали на рубку леса. Риску голодной смерти я предпочел риск расстрела и ночью сбежал. В другой раз в центре города пьяный эсэсовец приставил мне к виску дуло пистолета и, шатаясь, спросил: «Юде?» Я внутренне окаменел, понял инстинктом, что немец не должен заметить на моем лице тревогу. Выдержав три секунды паузы, которые показались вечностью, я выжал сквозь зубы полуулыбку: «Найн, их бин армениер», после чего трезвый спутник потащил эсэсовца дальше, лишив удовольствия выстрелить. Не греша против истины, скажу, что на солдат, расквартированных по домам, не жаловались: «нормальные ребята».

Когда город освободили, я отказался от предложенной «брони», которую давала работа на восстановлении электростанции или радиостанции, явился в военный комиссариат, оттуда отправился в действующую армию. Мою военную биографию определили знания по радиолюбительству и азбуке Морзе: я стал радиооператором, а чуть позднее и до самого конца войны – начальником главной фургонной радиостанции полка. По своему характеру я целиком отдавался делу, и вскоре на страницах газет Первого Прибалтийского фронта меня называли радиоасом. (…) После взятия Кенигсберга меня перевели в северный Китай, оттуда во Владивосток. Демобилизовали только летом 1946 года – больше полугода я должен был заниматься обучением призывников на радистов.

Через пять лет (считая от окончания школы в 1941 году. – Прим. ред.) я приехал в Москву, чтобы осуществить свою давнюю мечту – стать студентом физфака МГУ. К сожалению, моя четырехлетняя служба в действующей армии не смогла перевесить полумесячное пребывание на оккупированной территории, хотя город сдал, честное слово, не я. Этот удар едва не довел меня до самоубийства, все усилия оказались напрасными. Уже в конце сентября я поступил в институт электросвязи, обойдя молчанием факт пребывания в оккупации. (…)


Из главы «1952 год. Армения. Первые впечатления»

(…) Ночь на станции Алаверди. Напротив гора, залитая огнями, в вагоне ребенок, сладко лепечущий по-армянски. Пустынный пейзаж от Ленинакана до Еревана, сельские женщины с мужскими грубыми и опаленными солнцем лицами, наводящий ужас туалет на ереванском вокзале (позднее я убедился, что таковы в республике все общественные туалеты и туалеты на предприятиях), как символ нашей древнейшей культуры. Разговор в трамвае: «սուխոյ ատկազ կկայնես, իմացա՞ր…», в парке красивая девушка, сидя на скамейке, говорит подруге: «ատդիխատ ե՞ս անում…», в столовой к моему столику подходит парень и берется за стул: «զանիտ ա՞» «Ոչ, զբաղված է…» Пытается забрать стул. «ես ասացի զբաղված է»… «դե, հայերեն ասա, հասկանանք, էլի…», – досадует парень. Вот какая ты, любимая родина…

Через несколько лет с университетскими коллегами мы гуляли по проспекту Ленина (теперь Маштоца). Ереванский собрат Гавроша Гюго возвещает: «Կուբանի ժարիտ արած սեմուշկա…»

Подзываю его к себе:

— Ի՞նչ արժե բաժակը:
— 15 կոպեկ, ձյաձյա:
— Ահա քեզ 3 ռուբլի, բայց մի պայմանով` 15 րոպե գոռում ես. «Կուբանի բոված արևածաղիկ», եղա՞վ:
— Ինչի չէ՞, մի հատ էլ ասա, ոնց Է՞ր…
Стоя поодаль, мы стали ждать. Первый же призыв сразил прохожих наповал:
— Յա՛, մալադե՛ց, տղա ջան, հլա տուր էդ քո բովածից:
Через десять минут Гаврош подбежал к нам с пустой корзиной:
— Ես ինչ լավ բան ասիր, ձյաձյա ջան:
— Մի անգամ Էլ ձյաձյա ես ասել կծեծեմ… Ասա` քեռի:
Один из моих новых товарищей посоветовал:
— Մի ասա “այդպես”, ասա “ըտենց”` ձեռ կառնեն…

(Основная суть этого отрывка в обильном использовании русских слов в разговорной речи тогдашних ереванцев, поэтому переводить реплики на русский не имеет смысла. – Прим. ред.)


(…) В 1961 году стало известно, что по решению бюро ЦК Компартии Армении закрыто просуществовавшее всего лишь полгода республиканское издательство технической литературы «Հայպետտեխհրատ». Поскольку я имел с ним дело по поводу издания своего пособия, я немедленно (если бы смолчал, просто лопнул бы от возмущения) направил жалобу в «Тизбон», как называли московский ЦК (Тизбон или по-гречески Ктесифон – столица древней Парфии, боровшейся с Римом за власть над Арменией, затем столица персидской монархии Сасанидов, в состав которой входила Армения. В армянском языке символ метрополии. – Прим. ред.), лично Хрущеву. (…)

Антисталинский вирус постоянно поселился в моем организме и не упускал случая поднять голову. Чтобы укомплектовать научную лабораторию кадрами, я убедил двух перспективных выпускников поступать в аспирантуру. Хотя несколько месяцев назад они успешно сдали экзамены, в том числе и по истории партии, сейчас их срезали на этом предмете. Прямо в коридоре, полном студентов, я набросился на членов комиссии с криком: «До каких пор тремя «экономистами» и пятью бундовцами (об «экономистах» и бундовцах упоминается в истории партии, поскольку о них в свое время часто писал Ленин, как о политических противниках большевиков. – Прим. ред.) вы будете ограничивать профессиональный рост талантливой молодежи? Понятно, этим вы зарабатываете себе на хлеб. Это проблема вашего убожества, но нам не мешайте!»

Через 15 минут из ЦК позвонили в ректорат, через полчаса я стоял, как осужденный, перед расширенным составом парткома. Поступило предложение наказать меня по партийной линии, но тут же выяснилось, что я беспартийный. Начали убеждать меня попросить прощения, я ответил, что формально не возражаю, но по существу…

– Ага, – прервал меня тогдашний проректор, светлой памяти Ваче Налбандян. – Человек осознал свою ошибку.

И гладко закруглил конфликт. Правда, на следующий день в газете выразил удивление тем, что такому аполитичному лицу доверяют воспитание молодежи. Через полгода Хрущев публично осудил схоластику и бесплодность в преподавании истории партии. Как обычно, это уже запоздало.

В Ереване единственным моим родственником был двоюродный брат моей матери Абраам Мелик-Саакян – старый и убежденный большевик, боец бронепоезда «Вардан Зоравар», преподаватель Политехнического. Он жил вместе с сыном и дочерью в маленькой комнатке общежития на улице Терьяна и настоял, чтобы я остался у них, хотя каждую ночь приходилось решать сложную геометрическую задачу вроде сборки кубика Рубика. Рядом царило очарование ночного Еревана – я бродил по улицам и не мог насытиться… Погружался в историческую Армению: Эчмиадзин, Звартноц, Севан, Гехард… Восхищение и гордость: «Я вновь обрел родину, о которой мечтал, забыл повседневные невзгоды… Бессмертен этот народ, обуздавший камни и скалы…»


Из главы «Снова Армения»

После нескольких месяцев блужданий в НИИ математических машин и вычислительном центре меня пригласили на физико-математический факультет на кафедру электричества (кафедру Анжура), которой руководил доцент Атоян. Первый же взгляд на лабораторию привел в отчаяние – она оставляла впечатление провинциального политехнического музея. (…)

Мне обещали в течение нескольких месяцев выделить квартиру, я получил ее только через семь лет… Снимал комнату. (…)

С намерением как можно быстрее усовершенствовать свой армянский язык, я попросил разрешения провести пробное занятие. Слыша мои старания говорить по-армянски, студенты предложили перейти на русский. Я ответил, что на русском мог преподавать и в Москве. До сих пор с теплом и благодарностью вспоминаю группы этого и следующего годов – образованных, внимательных и серьезных ребят. Я попросил их каждый раз прерывать меня и исправлять ошибки в армянском. Свои лекции я писал по-русски, потом, вгрызаясь в словари, переводил на армянский язык, от которого ощутимо веяло переводом.

Через три месяца группа поздравила меня с успехами. Свой зачет я сдал на «удовлетворительно» в саду напротив университета во время дружеской беседы.

Однако мой «благожелатель» не успокаивался. Однажды меня пригласили в партком университета и показали анонимное творение, написанное знакомым почерком, из которого следовало, что я имею особняк в… Баку. Я выразил сожаление по поводу искажения информации «из-за помех на линии связи». Я не только никогда не ступал ногой в Баку, но даже не пролетал мимо на самолете. У родителей был двухкомнатный домик, но в Краснодаре. Но если бы я жил в Краснодаре, мне было бы трудно ежедневно добираться на работу в Ереванский университет.

(…) Как раз в это время, как будто с целью внести еще больше смуты в мой внутренний мир, усугубить душевные переживания, мой друг по аспирантуре Петя Берестнев прислал письмо, убеждая переехать в Куйбышев на работу в институт связи. «Держу для тебя ключи от двухкомнатной квартиры… Выбирай какую хочешь кафедру или лабораторию. Если тебе этого мало, так и быть, охламон, уступаю тебе должность проректора по научной работе». Еще одно предложение прислал из Новосибирска другой мой институтский товарищ Демин, только в его кармане меня поджидали ключи от четырехкомнатной квартиры.

Явная симпатия ко мне студентов отравляла жизнь моему мучителю (новому завкафедрой), и хотя мне даже в голову не приходило покушаться на его должность, он не чувствовал себя в безопасности. В конце концов, мое терпение лопнуло. Взорвавшись после очередной «тайной стрелы» клеветы, я прибыл на вокзал с билетом в Москву в кармане и всем своим имуществом в рюкзаке, следуя совету древнего грека Бианта «все свое носи с собой».

До отправления поезда оставалось 10-15 минут, когда передо мной выстроилась уже упомянутая группа: «Бежите, значит? Как апостол Мурацана?» (речь о повести Мурацана «Апостол». – Прим. ред.) Не успел я и рта раскрыть, как вмешалась Нина Саркисова (позднее Бадалян, доцент университета, сейчас вместе с дочерью живет в США): «Только мы обрадовались, что, наконец, появилась светлая личность, как вы тоже нас покидаете…» Вначале я готов был провалиться сквозь землю, потом достал билет из кармана, порвал и в сопровождении группы вернулся в курятник, который снимал. Затем последовали другие искушения (в частности, приглашение на работу в московский «режимный» НИИ, с выделением квартиры), но вопрос для меня был закрыт раз и навсегда.

Та же самая группа обратилась в деканат, требуя прекратить меня преследовать. Их усилиями я в 1959 году стал руководителем кафедры.

Прежде всего следовало превратить «провинциальный музей» в современную кафедру. Вместе с лучшими ее выпускниками мы взялись за создание новой лаборатории. «Не было счастья, да несчастье помогло», – говорят русские. Речь об известном пожаре в университете. Взамен представленных нами разбухших списков потерь мы получили целый набор современного оборудования, что позволило первыми в республике реализовать «фронтальный метод».

Мы писали лабораторные руководства, учебники на армянском языке. Вместе с Альбертом Халатяном мы в 1961 году издали первое на армянском языке руководство по радиотехнике. Правда, это было руководство для радиолюбителя, но его долгие годы использовали в техникумах и вузах. (…)

В этой суматохе прошло три года. За это время нам удалось создать кафедру радиофизики и электроники, оснащенную современной лабораторией, которой я руководил десять лет, до 1969 года. Впоследствии она стала ключевой лабораторией факультета радиофизики. Недавно отмечалось 25-летие факультета. В пространном историческом обзоре декана Ю. Варданяна я не нашел своей фамилии. Особо не удивился – поразительных примеров неблагодарности вокруг хоть отбавляй.

Я недолго оставался в науке. Чтобы окончательно не «перезреть», а также ради совершенствования своего знания языка я сделал количественные оценки армянского текста согласно теории информации. С помощью учеников светлой памяти Гургена Севака просчитал частоту использования букв и энтропию текста. Это было не столько работой, сколько приятным времяпровождением, и я удивился, когда годы спустя глубокоуважаемый Геворг Джаукян поставил эти статьи в ряд первых работ в области армянского статистического языкознания. Ничего не скажешь, было приятно, однако перспектив для себя я не видел. Спасение пришло в лице Микаэла Тер-Микаэляна. В 1962 году он стал инициатором развития в Армении новой лазерной тематики. В 1963-м предложил мне присоединиться и взять на себя организацию лаборатории квантовой электроники. С тех пор образовательному процессу сопутствовала горячка научно-исследовательских работ по лазерной физике. Выпускники кафедры составили ядро отделения квантовой электроники института физических исследований. (…)


Приближалось 50-летие Геноцида, и росло всеобщее внутреннее напряжение. Затрудняюсь однозначно объяснить зарок молчания о Геноциде, данный советской властью. (…) Так или иначе только Паруйру Севаку своей «Несмолкающей колокольней» удалось дерзко прорвать стену необъявленного табу. (…)

Благодаря художнику Саркису Мурадяну, с которым мы сблизились еще в годы пребывания в Москве, в ряду новых друзей я удостоился также знакомства и с Паруйром Севаком.

Был конец марта или начало апреля. Я только что вернулся из очередной командировки. Ворвался взволнованный Саркис и поразил нас неожиданным известием: Москва разрешила отметить 50-летие Геноцида. Выяснилось, что еще в 1964 году по инициативе Варага Аракеляна, при участии Паруйра и Саркиса было отправлено письмо в Москву, в ЦК, с обоснованием соответствующей просьбы. Письмо подписали 13 известных представителей интеллигенции. Недавно, когда мы вспоминали события тех дней, Саркис затруднился назвать всех, но уверенно упомянул имя Гоар Гаспарян. Их пригласил в ЦК (Компартии Армении. – Прим. ред.) первый секретарь, большой патриот Яков Заробян. В заключение беседы он пообещал сделать все, чтобы добиться разрешения, и попросил помочь ему. В Москву полетело второе письмо, на сей раз с пятьюдесятью подписями. Заробяна пригласили в Москву. Он рассказывал, что Брежнев и другие члены Политбюро понятия не имели о Геноциде. Они были поражены представленными фактами, и разрешение удалось получить.

(Советской армянской интеллигенции были свойственны политическая неопытность и крайняя наивность. Версия о том, что «прозревшие» члены Политбюро были поражены внезапно открывшейся информацией о Геноциде, конечно, не соответствует действительности. Согласно позднейшему свидетельству сына Я. Заробяна Никиты его отец в 1964 году согласовывал вопрос в первую очередь с министром иностранных дел СССР Андреем Громыко и секретарем ЦК КПСС по идеологии Михаилом Сусловым, которые, безусловно, были в курсе предшествующей политической линии замалчивания вопроса, продиктованной еще с 1920-х годов интересами советской «realpolitik». Вопрос Геноцида не был поднят руководством СССР в полный голос даже тогда, когда после второй мировой войны были предъявлены претензии на территории Турции, которые входили в состав Российской империи, хотя армянская тема играла в этих претензиях важную роль. Однако в преддверии 1965 года в спюрке уже проявились отчетливые признаки политической организованности. Стало ясно, что это определенный ресурс в самых разных странах – США, Франции, Иране, а также в Латинской Америке, на Ближнем Востоке, на Балканах. Чтобы попытаться использовать этот ресурс в интересах советской геополитики, необходимы были какие-то важные символические акции в годовщину Геноцида в столице Армянской ССР, которые одновременно можно было бы представить Турции как спонтанные, несанкционированные Москвой. – Прим ред.)


Перед 24 апреля вместе с несколькими активистами из университета мы встретились с Виктором Амбарцумяном (тогдашним президентом Академии наук Армянской ССР. – Прим. ред.), ректором Нагушем Арутюняном и членами парткома. Они попросили нас не агитировать студентов участвовать в готовящейся демонстрации. Я немного погорячился: «Когда же, наконец, мы сможем предъявить свои справедливые требования?» Среди собравшихся я был единственным беспартийным.

Рафаэл КазарянМы условились вместе с группой Паруйра обязательно участвовать в шествии, чтобы предотвратить возможные неприятности, поскольку Яков Заробян с риском для себя убедил Москву отдать войскам приказ не вмешиваться в ход демонстрации, гарантируя, что она пройдет мирно. Подобные организационные обсуждения проводились усилиями интеллигенции и молодежи. В нескольких из них участвовали Паруйр и Саркис. Большой вклад в подготовительные усилия внесли глава городской власти Асратян и др.

(Как видим, демонстрация 24 апреля 1965 года в Ереване была заранее согласована с Москвой, хотя, конечно, большинство участников об этом не знали. Они присоединились к ней спонтанно, проявив немалое мужество, и акция, безусловно, вышла за предусмотренные рамки. Тем не менее, если бы в Москве сочли массовую демонстрацию нежелательной, пресечь скопление людей в центре Еревана в то время не составило бы труда. – Прим. ред.)

24 апреля газета «Правда» вышла в свет в двух вариантах. Для Армении – со статьей Мкртича Нерсисяна, посвященной Геноциду, для всего остального Союза – без нее. В других центральных газетах – ни звука, чтобы ничем не обидеть соседнего заклятого друга (Турцию. – Прим. ред.).

Когда одна из колонн демонстрации приблизилась к черному зданию университета на улице Абовяна, я читал поточную лекцию в большой аудитории. Обратился к студентам: «Сегодня каждый должен вести себя согласно своим принципам и своей совести. А теперь я должен прервать лекцию». И вышел из аудитории. Почти все слушатели присоединились к колонне. До сада Комитаса двигалась колонна из нескольких десятков тысяч человек – беспрецедентное чудо для Союза. Однако произошло нечто еще более невероятное. Ее участниками были на сто процентов армяне – и ни одной неприятности, ни одного нарушения порядка. Невооруженные солдаты остались сидеть в открытых кузовах военных машин и ни разу не вмешались. «Во имя твое должен петь псалом, о Всевышний» (Псалом Давида). Любимец народа Ованнес Бадалян (певец, с 1961 года народный артист Армянской ССР. – Прим. ред.) и окружавшая его группа молодежи всю дорогу пели патриотические песни.

Вечером мы собрались дома у Саркиса (художника Саркиса Мурадяна. – Прим. ред.). Всеобщее несказанное воодушевление выразил Паруйр: «Мы были толпой, сегодня стали народом». Вдруг звонок – возле здания Оперы (внутри проходило торжественное заседание) произошли беспорядки. Мы набились в единственную машину Саркиса, неподалеку от здания ЦК встретили молодых ребят, убегающих от преследования милиции и поливальных машин. Выяснилось, что они хотели прорваться в здание Оперы, получили отказ и стали бросать камнями в окна. Настроение у нас изрядно испортилось. И снова нужно отметить благоразумие властей, которые погасили ситуацию, не имевшую последствий.

После 24 апреля воодушевленный Заробян объявил о решимости начать борьбу за Карабах. Паруйр и Саркис быстро отправились туда, после чего начался поток обращений уже в адрес организованной нами группы. Кроме нас и Варага в группе участвовало еще несколько представителей интеллигенции. Позднее присоединился Баграт Улубабян, вынужденный бежать из Карабаха из-за турецких (то есть «азербайджанских». – Прим. ред.) преследований (глава Союза писателей НКАО, переехавший в Ереван в 1968 году. – Прим. ред). (…)

По всей видимости, Якову Заробяну не простили его смелый патриотический шаг – его сменил Кочинян. (Слова и дела первых секретарей ЦК Компартии Армении соответствовали веяниям времени в Москве, текущей политике Центра. В 1965 году ни один первый секретарь не мог бы попросить советское руководство ликвидировать престол католикоса и превратить Эчмиадзинский католикосат в музей, как это сделал Арутинов в 1938 году. А в 1938 году ни один первый секретарь не поднял бы вопрос о строительстве мемориала памяти жертв Геноцида. – Прим. ред.). Незадолго перед освобождением от должности Заробян посетил наш институт, в частности, возглавляемое мной отделение. Он бегло говорил по-армянски, между тем мы знали, что в момент перевода в Армению он не владел языком. Почти полгода он избегал выступать, пока не освоил его в достаточной степени. Такой пример бичует всех тех, кто десятками лет живет в Армении и не прекращает попыток заменять армянский другим языком, вместо того чтобы выучить родной.


Кочинян был настроен довести карабахскую эпопею до победного конца. Вернувшись из Москвы, собрал ребят (в том числе Паруйра, Варага, Саркиса) и представил им очередной печальный пример «армянской судьбы». Ознакомившись с подробностями, связанными с отрывом этой несчастной земли от Армении, Брежнев воскликнул: «Так это же несправедливо…» Он предложил Ахундову, в то время первому секретарю ЦК Компартии Азербайджана, объявить о передаче НКАО Армении. Тот положил на стол свое удостоверение секретаря и сказал, что отказывается, потому что не сможет объяснить это своему народу. Вмешался «серый кардинал» Суслов и убедил Леню, какого бешеного джинна так можно выпустить из бутылки. После этого Кочиняну приказали больше не поднимать эту проблему и запретили всякую связанную с ней активность. (Еще один пример наивного восприятия советской интеллигенции, отлученной, как и весь советский народ, от политики. Политические решения в Кремле, конечно же, принимались не на основе каких-то требований или демонстративных жестов первых секретарей республиканских ЦК. Просто веяния в Москве очередной раз сменились, политика «оттепели» сворачивалась. – Прим. ред.). Мы это почувствовали немедленно – отношение к группе «наверху» изменилось. С другими группами поступили более сурово. Организатора первого и последнего выпуска «Самиздата» посадили, через два дня он скоропостижно скончался в тюрьме якобы от сердечного приступа. Над страной сгустилась туча реакции.


24 апреля 1966 года мы решили возложить цветы к могиле Комитаса. Город находился под строгим надзором, группа людей, численностью больше трех человек, считалась подозрительной (стоит сравнить с ситуацией годичной давности. – Прим. ред.). Мы снова отправились в машине Саркиса. К нам присоединились художник Генрик Сиравян и писательница, чью фамилию я, к сожалению, не помню. По скверу ходили офицеры. Как обычно, нашим пропуском был Паруйр. Возле памятника Комитасу старший лейтенант тащил за собой молодую пару, видимо, они были студентами. Выяснилось, что парень с девушкой осмелились возложить цветы на могилу. Парня побили. Кровь ударила мне в голову.

– Последний раз видел такое в сорок втором году, – со спокойным ожесточением обратился я к старшему лейтенанту, который вперился в меня горящим от стычки взглядом. – Так поступали с нами фашисты в оккупированном Краснодаре.

– Хочешь сказать, что я фашист? – вытаращил он глаза.

– Конечно, нет, – я поспешил опровергнуть это предположение. – Ты гораздо хуже. Они били чужих, а ты – своих.

Не успел он наброситься на меня, как вдруг объявились майор и подполковник, заломили мне руки и потащили в свою машину, где подполковник обрушился на меня с угрозами на русском языке. «Хотя бы сегодня говорите по-армянски», – бросил ему я. «Я тебе покажу «хаерен»!» – пообещал мне подполковник-армянин. Он остался, а майор продолжал путь, заломив мне руку. Положение было унизительным. «Если немедленно не отпустишь руку, укушу за нос. Я не хулиган, не убегу». Опешив, он заглянул мне в глаза и отпустил руку. Когда меня затолкнули в машину, несколько стоящих рядом «дружинников» злорадно наблюдали за происходящим. «Где он? Если Паруйр тоже попробует сделать что-нибудь, будем бить», – процедил один из них. Это поразило меня до такой степени, что я даже не успел дать ему взбучку, пока меня не втолкнули в машину. Ладно, меня, рядового кандидата наук, не знают, но армянин, мечтающий избить Паруйра Севака?..

Меня привезли в отделение милиции при кинотеатре «hАйреник» и заперли в небольшой комнате. Положение осложняло одно обстоятельство: карман брюк оттопыривался от листовок, которые мы несколько ночей печатали на типографской машине. Содержание не блистало оригинальностью: снова Карабах, Нахиджеван. В предыдущие ночи несколько штук расклеили по стенам, большая часть осталась. Об этом знал только Саркис.

Спустя четверть часа в комнату вошли вспыльчивый старший лейтенант вместе с Саркисом. Втроем отправились по длинному коридору, и раздраженный старший лейтенант не заметил, как мы отстали на один шаг. Этого хватило, чтобы Саркис сунул руку мне в карман и достал пачку листовок.

Мы вошли в просторный кабинет. Вокруг стола сидели наши товарищи, а во главе его начальник, молодой, из нового поколения, возможно, отчасти иезуит… В любом случае он резко отличался в положительную сторону и от прежних, и от нынешних «рыцарей», блюдущих закон, которые решительно восполняют кулаками недостаток профессиональных и умственных способностей, поскольку допрашиваемый не в состоянии ответить тем же. Позднее я узнал, что ребята заранее предупредили, что уйдут из отделения вместе со мной или вместе со мной останутся здесь.

Начальник-дипломат понял, что лучше всего прийти к примирительному итогу, и поэтому начал вести со мной назидательную беседу, намекая на возможность суда и лишения свободы. Освободившись от пачки листовок, я распетушился и ответил, что мечтаю об открытом суде, чтобы, наконец, сказать все, что… «Заткнись и сядь», – прервал меня Паруйр. Они с трудом разрядили обстановку, а я мог все испортить. Беседа продолжилась мирно больше двух часов. Когда мы, наконец, попрощались и вышли из кабинета, рядом оказался «вспыльчивый» старший лейтенант: «Спасибо, брат, – прошептал он. – Я многое понял». Если бы не возникло неудобства, я бы его расцеловал.


Набравшее силу движение почти погасло. Помню, в университете по поручению доцента Торгома Хачатряна я собирал у нас на факультете деньги для помощи семьям заключенных-диссидентов.


В любом случае подъем 1965-1967 годов привел к важному завоеванию. Был объявлен конкурс на памятник жертвам Геноцида, а затем началось строительство – на первом этапе силами добровольцев во время субботников. (Еще до подъема, на который ссылается автор, предложение о строительстве мемориала памяти жертв Геноцида было среди прочих включено в письмо от 13 ноября 1964 г. «О мероприятиях в связи с 50-летием массового истребления армян в 1915 году», одобренное Президиумом ЦК КП Армянской ССР и отправленное в Москву. Несомненно, текст письма был заранее согласован, поскольку на все предложения было получено «добро» Президиума ЦК КПСС. Тем не менее при отсутствии массового подъема решение о строительстве мемориала, скорее всего, было бы пересмотрено. – Прим. ред.)


Продолжение следует
Средняя оценка:4,33/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>