вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Об отце и эпохе" - Рассказывает Эммануэль СЕВРЮГЯН

30.05.2013 Эммануэль Севрюгян Статья опубликована в номере №1 (46).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5
Как-то просматривая новостную ленту, я обратил внимание, что во Франкфурте-на-Майне проходит выставка «Образы Востока в фотографиях и живописи. 1880-1980», экспонаты которой состоят из фотографий Антуана Севрюгяна и картин Андре-Дервиша Севрюгяна. Далее в заметке говорилось, что многие экспонаты предоставил для демонстрации Эммануэль Севрюгян, внук Антуана и сын Дервиша.

Сообщение очень заинтересовало меня. Я слышал об Антуане Севрюгяне, видел репродукции его работ. Армянские фотографы со дня основания журнала «АНИВ» всегда были в центре нашего внимания, мы периодически публиковали материалы о них. И вдруг – выставка в Германии одного из самых прославленных армянских фотографов мира, и к ней имеет отношение его внук, который, возможно, тоже живет в Германии. «Это знак, – подумал я, – судьба дает нам шанс встретиться с носителем известной фамилии, и им обязательно нужно воспользоваться». Связавшись с организаторами выставки, мы получили подтверждение, что Эммануэль Севрюгян действительно проживает в Германии, а именно в Гейдельберге. И несмотря на то что организаторы отказались сообщить нам его контакты, мы были очень рады, так как получили достоверную информацию о месте его жительства, пускай и в масштабах города. Далее все произошло стандартно: через наших соотечественников, проживающих в Германии, мы запустили механизм поиска господина Севрюгяна и спустя два месяца уже беседовали с ним.

Семья Севрюгян: Саша, Антуан, Миша, Ольга, Луиза, Мария, и Андре в казачьей форме – второе по счетуГосподин Эммануэль оказался очень симпатичным человеком, прекрасно говорящем на армянском, хотя он прожил почти всю свою жизнь в Германии. Небольшого роста, очень стильно и со вкусом одетый, с большим личным обаянием. У нас с ним сразу же сложились доверительные отношения, по крайней мере во мне зародилось чувство теплоты и доверия к этому пожилому человеку. Он же был очень удивлен нашими знаниями не столько об Антуане Севрюгяне, сколько о послевоенной жизни армянской колонии в Германии и нашей осведомленностью о процессах, происходящих в ней. Несколько раз он со смехом спрашивал: вас точно не прислало ко мне КГБ? Дело в том, что до сегодняшнего дня у многих людей старшего поколения в Германии присутствует подсознательный страх, выражавшийся в табу на все разговоры, связанные с военным и послевоенным периодами, когда Германия была нацистской, а после оказалась оккупированной союзниками…

Наше общение продолжилось по телефону, а спустя год для очередной встречи с Севрюгяном мы опять приехали в Гейдельберг. Целый ряд важных событий, связанных с нашей историей, происходил на его глазах – ребенка, юноши. С их семьей были близки многие легендарные личности – Нжде, Дро, Торлакян, генерал Айк Шекерджян и др. Мы провели вместе целый день в квартире, похожей на музей, в окружении картин отца хозяина и семейных фотографий. Сложно передать наши ощущения: с одной стороны, удовлетворение от того, что безостановочно работает диктофон и бесценные крупицы воспоминаний сохранятся для нашей истории, с другой – ощущение хрупкости нити, связывающей нас с нашим прошлым. Нити, которую важно не потерять.


Армен Хечоян


Круг друзей Андре Севрюгяна в Тегеране. Сидят Садек Хедаят, Андре Севрюгян, стоят неизвестный офицер, Бозорг Алави, неизвестный офицер, Минови, Ян Рипка. около 1933-1934 гг.Когда отец захотел серьезно заниматься живописью, в семье решили, что в Тегеране он не сможет получить хорошее образование. Брат моего деда Эммануэль, в честь которого меня назвали, помог своему племяннику отправиться на учебу в Париж, отец учился там в 1912-1914 годах.

Когда началась первая мировая война, границы оказались закрытыми. Ни отец, ни несколько его сверстников, тоже приехавших с Востока учиться в Европу, с которыми он подружился в Париже, теперь не имели никакой связи с родиной. Хуже всего было то, что они перестали получать из дому денежные переводы и оказались совершенно без средств к существованию. Единственное, что они могли попытаться продать – свои запасы чая, привезенные в свое время из Ирана. Но во Франции чаепитие было гораздо менее популярно, чем в Иране, в Париже все пили кофе. Поэтому продать чай не удалось.

Андре пишет с натуры здание мечетиКто-то из друзей узнал, что можно записаться в Иностранный легион, где от тебя не требуют никаких документов. Если тебе исполнилось 18 лет, тебя принимают на службу и обеспечивают отличным питанием. Иностранный легион всегда посылали в самые опасные места, а в годы первой мировой войны бойцы легиона постоянно воевали на передовой. Это было смертельно опасно, потому что война шла ожесточенная, с применением всех новейших на тот момент вооружений – в частности, пулеметов и мощной крупнокалиберной артиллерии.

Отец спас раненого французского офицера, подполз к нему и вынес из-под обстрела, дотащил до траншеи. Спасшему офицера солдату полагалась неделя отпуска. Но отец, спасая офицера, сам был легко ранен в ногу, поэтому вначале попал в госпиталь.


Андре Севрюгян с орденом за вклад в культуру, полученным в год Фирдоуси. Тегеран, 1934 г.Как раз тогда его родителям удалось через «Красный Крест» выяснить местонахождение сына – они оставались российскими подданными, а Франция и Россия были союзниками. Иностранный легион не обязан был предоставлять информацию о своих бойцах, но они заявили, что их сыну еще не исполнилось 18 лет и его не имели права принимать в легион.

Отца отчислили из легиона, и с большими трудностями сотрудники «Красного Креста» смогли доставить его обратно в Иран. Там он как российский подданный стоял на учете в посольстве и должен был явиться для прохождения воинской службы, поскольку в России с началом войны была объявлена мобилизация. Вначале отец не хотел идти, потому что понял на опыте, что такое война, потом, услышав о резне армян турками, решил снова отправиться воевать. В российском посольстве он попросил, чтобы его, если возможно, отправили именно на Кавказский фронт. Ему ответили, что не имеют полномочий принимать такие решения.


Открытие выставки картин дервиша в Индии, художник стоит в центре, 1934 г.Несмотря на нейтралитет Ирана, с запада в страну вступили турецкие войска, а с севера – российские. Отца направили в военный центр, где он встретился с казачьим командиром Бичераховым. На вопрос, какими языками он владеет, отец ответил, что говорит на французском, армянском, русском, фарси, немного владеет турецким и курдским. Им как раз был нужен такой человек, и его взяли в отряд Бичерахова.

До последних дней жизни отец мечтал найти данные того времени в русских и британских военных архивах. Казачьи соединения назывались «партизанскими сотнями», поскольку постоянной линии фронта не было, и они должны были беспокоить турок внезапными атаками.

Помню, как он рассказывал про войну. Мне даже запомнились несколько русских слов. Как человек искусства, он мог оценить красоту боя и говорил, что самый красивый момент был перед началом атаки, когда звучала команда «Шашки в атаку!». Он тоже попробовал скакать и рубить шашкой, но упал с коня, потому что не имел необходимых навыков – ведь казаки растут вместе с конями. После этого командир разрешил ему использовать в бою вместо шашки маузер.

Кеманчист Рубен и Андре Севрюгян. Индия, 1934 г.Отряд получил секретный приказ наступать в направлении Шатт-эль-Араб в Ираке на помощь осажденному турками в Кут-эль-Амаре британскому генералу Таунсгенду. Продвинулись до Кума и Керманшаха, однако после капитуляции британского соединения остановили наступление.

Дважды или трижды отец был ранен. Однажды турок-пехотинец ударил его штыком, когда он был верхом, но отец в разгар боя даже не заметил, что ранен в ногу. Только потом, после отхода, он дотронулся до ноги и почувствовал что-то влажное, это была кровь.

В конце войны однажды утром недалеко от русско-иранской границы отец увидел двух приближающихся всадников. У них в руках было уже красное знамя. Они рассказали, что в России произошла революция и надо возвращаться обратно. Казаки вернулись, но отцу незачем было с ними идти. В самом конце войны под его началом уже было несколько казаков – одному из них он подарил при расставании своего коня. По рассказам отца конь как будто чувствовал, что скоро расстанется с хозяином.

Отец вернулся к семье в Тегеран, но вскоре услышал, что турецкие войска преследуют часть армянских беженцев, которые спасались из Западной Армении (весной 1918 года после месяца оборонительных боев начался последний исход армянского населения Васпуракана – тех, кто выжил и вернулся на освобожденные от турок земли. Одна его часть через Беркри двинулась на Игдир и Эчмиадзин. Другая, главным образом из Вана и близлежащих районов, всего 65 тыс. армян и ассирийцев, направилась в Атрпатакан в надежде на защиту находившихся в Персии британских войск. По пути беженцы подвергались нападениям турецких и курдских отрядов. С боями они продвигались по маршруту Салмаст-Урмия-Хамадан. – Прим. ред.). Вместе с некоторыми фидаинами он отправился для защиты этих беженцев и некоторое время сопровождал их.

 
Посетители выставки в Индии, 1934 г.

Я родился в Тегеране, в 1930 году. Отец в то время жил затворнической жизнью и занимался только работой, потому его и назвали Дервишем. Он жил и работал в Шемиране, который сегодня уже оказался в черте города, а тогда был отдельным пригородным поселением. Прошла выставка его иллюстраций к «Шахнаме», был большой отклик в прессе, шах наградил его орденом, но ни одну картину никто не купил. Наша семья оставалась небогатой, мы с матерью жили в доме деда (знаменитого в Иране фотографа Антуана Севрюгина. – Прим. ред.) и за его счет. Много лет спустя, после долгих лет жизни в Европе, я случайно нашел этот орден в одном из отцовских ящичков для сигар – он вполне мог потеряться. Отец сказал, что лучше бы его не орденом наградили, а купили хоть одну картину.

Мать преподавала в русской школе в Тегеране, отец тоже какое-то время там преподавал, когда они еще не поженились. Мать тогда постоянно жаловалась директору на то, что не может вести урок, когда одновременно идет урок у Севрюгяна – такой шум стоит у него в классе. Однажды она не выдержала и сама отправилась посмотреть, что там творится. И увидела, что дети делают что хотят: бегают туда-сюда, кидаются друг в друга и проч. Отец, будучи по натуре творческим человеком, не мог поддерживать дисциплину, поэтому долго в школе не задержался. Кстати, тогда, в конце 1920-х годов, учителей русских школ за границей приглашали в СССР в рамках пропагандистской кампании. Отец с матерью, будучи преподавателями, тоже побывали в Советском Союзе с группой нескольких человек из Ирана…

 
Андре, Маня и Эммануэль Севрюгян в Триесте во время переезда в Европу, 1935 г. Андре на выставке в Лондоне с известной женщиной-пилотом Эмми Моллисон. 1936 г.
 
Андре, Маня и Эммануэль Севрюгян на корабле Lloyd Tristino по пути в Европу. 1935 г

Кто-то посоветовал отцу провести выставку в Индии – Фирдоуси, хоть и был мусульманином в исламской стране, тем не менее часто упоминает в своей поэме доисламский Иран, огнепоклонников, а их больше всего осталось в Индии. Когда арабы захватили Персию и она стала исламской страной, элита огнепоклонников бежала в Индию, и в те времена, в 1930-е годы, составляла в экономическом смысле важную силу. Правда, правитель Хайдарабада, который купил большую часть отцовских картин с выставки, был мусульманином.
На эти деньги наша семья смогла отправиться в Европу – у отца возникла идея провести и там несколько выставок. Решили отправиться в Вену, потому что у деда там оставались хорошие связи. Личным врачом шаха раньше был австриец, который посоветовал деду сменить устаревшее фотографическое оборудование на новое, и дед ради этого несколько раз побывал в Вене.

Помню начало нашего путешествия. Из Тегерана до границы с Ираком мы добирались на такси. Водитель велел закрыть окна, хотя было очень жарко. По его словам, по дороге могла встретиться такая разновидность ядовитых змей, которые в состоянии резко броситься в окно и укусить. После пересечения границы мы пересели в автобус британской компании. Когда мы вышли из автомобиля, водитель автобуса попросил быстрее садиться, поскольку местные бедуины иногда нападали на иностранцев – я действительно заметил на ближайшем холме фигуры двух-трех всадников. Помню, я очень плохо себя чувствовал в дороге. Как и мой отец, я не переносил автотранспорта, у нас обоих начинались проблемы с сердцем. К счастью, от Багдада мы уже добирались по железной дороге.


В 1930-е годы Вена была крупнейшим культурным центром с особой атмосферой, и отец решил, что мы останемся здесь, отсюда он будет ездить в другие европейские города с выставками.

Мы жили по соседству с монастырем Ордена мхитаристов. Когда нас спрашивали, кто мы по национальности, мы отвечали, что армяне, и венцы, ничего не поняв, начинали переспрашивать. Но как только мы ссылались на мхитаристов, всем сразу становилось понятным. Мхитаристов знала вся Вена.

Маня, Андре и Эммануэль Севрюгян, около 1943-1944 гг.Большинство монахов были уроженцами Османской империи, только один из них, Нерсес Акинян, говорил, как и наша семья, на восточноармянском языке, он был известным ученым, почетным доктором нескольких европейских университетов. В конце 1920-х годов он отправился в СССР, чтобы собрать в музеях и библиотеках материалы для своих исследований. Там его арестовали как шпиона Ватикана. Он мне рассказывал, что каждую ночь слышал, как расстреливали людей во дворе тюрьмы, и был уверен, что его тоже расстреляют. Когда однажды ему приказали собираться на выход, он попросил разрешения минуту помолиться. После молитвы его спросили, почему он не забирает с собой вещи, раз его выпускают на свободу. Он смог сесть на поезд и вернуться обратно в Вену. (В 1924-1929 годах Акинян посетил Москву, Ростов, Феодосию, Тифлис и Батум, работал в Матенадаране Эчмиадзина. В 1929 году был арестован, через 40 дней освобожден и выслан из СССР. – Прим. ред.). С ним у нашей семьи установились особенно теплые отношения. Кроме о. Акиняна к нам в гости заходил еще молодой вардапет из мхитаристов. Но потом перестал – как мы догадались, настоятель ордена запретил ему посещать наш дом, поскольку отец рисовал обнаженных женщин. Отец Акинян продолжал общаться с нами, поскольку он был уже седобородым стариком, бояться было нечего. (Знаменитому ученому-мхитаристу в те годы было около 55 лет, но мальчику он казался уже стариком. – Прим. ред.)

Маня Севрюгян с сыном Эммануэлем. Вена, около 1941-1942 гг.Мхитаристам принадлежал участок земли с домом в Мауэре, маленькой деревне в предместьях Вены, где было что-то вроде летнего лагеря для учащихся. Я ездил туда с большим удовольствием играть в футбол, это занимало примерно полчаса езды на трамвае. Мать привозила меня, оставалась ожидать в комнате для гостей, где беседовала с монахами-вардапетами, а я отправлялся играть со своими сверстниками, точнее с мальчиками на год-два старше, которые получали у мхитаристов духовное образование, всего их было 10-15. К вечеру мы с мамой уезжали обратно, потому что посторонним нельзя было ночевать в монастыре или в принадлежащих ему помещениях. Мать не была особенно верующей и всегда сокрушалась: зачем отдавать детей в монастырь, зачем им становиться монахами и вардапетами?

Я очень мало разговаривал с родителями на темы религии. Но знаю, что отца еще в меньшей степени можно было назвать верующим, чем мать. Правда, в мхитаристскую церковь мы по праздниками ходили. Есть такой праздник, связанный с омовением Христом ног двенадцати его ученикам. Однажды я оказался в числе двенадцати детей, нас одели в белое – настоятель не мыл нам ноги, но вытирал полотенцем.

Хорошо помню точную цифру – до начала войны армян в Вене было всего 110 человек. Среди них из Ирана были только наша семья и очень богатая семья фабриканта Аматуни. Девяносто процентов армян в довоенной Вене занимались продажей ковров. Когда они в начале 1920-х годов попали в Вену беженцами, то увидели, что восточные ковры пользуются здесь большой популярностью, но нет хороших специалистов, которые разбирались бы в этом деле. Наша семья поддерживала связь с другими армянскими семьями, мы вместе отмечали праздники.

В семье у нас говорили по-армянски. Но мой словарный запас очень ограничен (тем не менее интервью Севрюгян давал на армянском. – Прим. ред.), читаю с большим трудом. Мое знание армянского и испанского примерно одинаково. Лучше всего я владею немецким и английским, французским хуже.

 
Распределение хлеба и риса в армянском лагере для перемещенных лиц в Штутгарте, крайняя справа Маня Севрюгян 1949 г.


В то время в Вене (по-видимому, уже после аншлюса Австрии, присоединения ее к Германии в 1938 году. – Прим. ред.) один немецкий профессор предположил, что армяне относятся к семитам, они якобы не арийцы, и отправлял письма местным армянам, что они должны прийти для проведения замеров и более тщательного исследования этого вопроса.

Некоторые армяне отправились по вызову, но я не знаю, чем тогда закончились исследования. Мы не пошли, поскольку числились подданными Ирана. После того как страну заняли войска союзников (занятие советскими войсками северного Ирана, а британскими – южного Ирана в ходе совместной операции «Согласие» завершилось в сентябре 1941 года. Реза-шах Пехлеви вынужден был отречься от престола в пользу своего сына Мохаммеда Реза Пехлеви. – Прим. ред.), все иранские подданные в Вене оказались подданными враждебного государства, и покровительство над нами взяло на себя посольство Швейцарии.

Отец оставался подданным Ирана, только за десять лет перед смертью поменял подданство, мать вообще отказалась его менять. Отец особенно не стремился получить немецкое гражданство, единственное удобство – мы смогли без визы ездить в Швейцарию.

 
В первом ряду дети Розы Абегян и ее мать, Аста Гянджецян (в кресле), во втором ряду Арташес Абегян, Маня Севрюгян, г-жа Абегян, г-жа Шекерджян, Роза Абегян и две секретарши Шекерджяна, в третьем ряду Эммануэль Севрюгян, генерал Айк Шекерджян, Андре Севрюгян. Штутгарт, около 1949-1950 гг.

Сидят слева направо: г-жа Давидханян, Андре Севрюгян, Арташес Абегян, Маня Севрюгян, Тигрис, Эммануэль Севрюгян, Давидханян, г-жа Абегян (примерно 1947-48)

Армянская выставка в Штутгарте около 1947-1948 гг. Слева направо: неизвестная девушка, г-жа Шекерджяг, Андре Севрюгян, Маня Севрюгян, г-н Мардикян, г-жа Мардикян

Он успел показать свои работы на нескольких персональных выставках в разных странах и готовился показать их в США, когда началась вторая мировая война. Мы к этому времени жили в тринадцатикомнатной, хорошо обставленной квартире, где отец продолжал писать картины.

Андре Севрюгян и Мисак Торлакян (конец 50-х — начало 60-х гг.)Очень близким другом нашей семьи был Мисак Торлакян, в Вене он подолгу жил у нас вместе с армянами-беженцами – иногда их собиралось до полутора десятка. С ним мы, конечно, были ближе, чем с другими, но все жили у нас совершенно бесплатно. Впрочем, особых условий мы предоставить не могли – матрацы на полу и еда, такая же, как у нас самих.

При задержании в оккупированном союзниками Константинополе после покушения на Бехбуда Дживаншира Торлакян был жестоко избит французскими полицейскими. (В рамках операции «Немезис» Торлакян в июле 1921 года привел в исполнение приговор в отношении бывшего министра внутренних дел мусаватистского правительства Азербайджана Бехбут хана Дживаншира, причастного к организации резни армян в Баку после занятия его турецкими вой­сками в сентябре 1918 года. Выслушав показания свидетелей и ознакомившись с данными о погромах в Баку, британский военный трибунал в октябре 1921 года признал Торлакяна виновным, но не ответственным за свои действия. – Прим. ред.) Ему нанесли травму головы, из-за чего он говорил медленно и с трудом. При этом он был человеком очень спокойным, уравновешенным, никогда не повышал голоса.

До сих пор не знаю, был ли отец членом партии Дашнакцутюн, но в любом случае сочувствовал партийной борьбе, и все партийные собрания в Вене Дро и Тигрис проводили в нашей квартире. (В своих мемуарах «Вместе с моими днями» Торлакян пишет: «В годы второй мировой войны первая организация Дашнакцутюн в Германии была создана в Вене, в нее входили поэт Геворг Карваренц, Зармайр Зеннетчян, Андреас Севрюгян (художник Дервиш), Шаварш Арутюнян и Мкртич Папазян». – Прим. ред.)

Маня Севрюгян во время выставки ее батиков. Штутгарт, около 1963 г.Дро иногда останавливался у нас, но ненадолго, он был богатым человеком и обычно проживал в самых лучших отелях Вены, вроде «Империала». Однажды во время сильной бомбежки, когда все прятались по бомбоубежищам, Дро пешком пришел к нам из гостиницы, а идти надо было минут сорок. Принес с собой мешок из постельной простыни. Позвал отца: «Андрюш-джан, подойди». Бросил мешок на кровать и стал доставать оттуда толстые пачки купюр. Он принес их нам на время, опасался, что гостиницу могут разбомбить – «Империал» был большим зданием в самом центре города. Чтобы идти пешком по городу в такой момент, нужно было быть храбрым человеком. В отличие от Торлакяна, Дро все время кричал – привык отдавать приказы. На вид был похож на боксера. Кроме бумажных денег, которые после войны потеряли всякую цену, у него было еще много золота.

Община не имела ни к нему, ни к дашнакам никакого отношения. Они оставались торговыми людьми, не хотели никак ввязываться в политику.

Нжде, наоборот, был беден. Я видел его всего раз или два. Мне тогда было 12-13 лет, и он произвел на меня очень большое впечатление. В нем сразу был виден идейный человек, для которого материальное играло второстепенную роль. Помню, как мать мне сказала: «Смотри, какой это идеалист. Ходит в одной рубашке, работает ради идеи». Между Нжде и дашнаками были противоречия и определенное соперничество.

Хорошо знал я и Арташеса Абегяна (профессор Берлинского и Мюнхенского университетов, руководитель Армянского национального совета, созданного в Берлине в 1942 году. – Прим. ред.). Однажды в школе нам дали задание по интерпретации «Фауста» Гете, и Абегян подал мне несколько неплохих мыслей. Он сказал, что картина трудящегося народа, при созерцании которой Фауст говорит: «Остановись, мгновенье» – и его душу уносит Мефистофель, – это образ социализма. Я запомнил его слова, хотя прошло больше 60 лет.

 
Посетители выставки в Абадане, 1962 г.

На выставке картин Дервиша в Абадане гости слушают выступающих, 1962 г.

1962 г. Открытие выставки картин Дервиша в Маджид-Сулейман, 1962 г.

Конечно, Вена не подвергалась таким сильным бомбардировкам, как Берлин или другие города Германии, но после одного из авианалетов наш дом и мастерская отца вместе с его картинами превратились в пыль.

Слева направо: Дервиш, Католикос Киликийский Гарегин (позднее стал Католикосом Гарегином I в Эчмиадзине), проф. Фридрих Хейер с копией картины Дервиша, посвященной Саят-Нове. Гейдельберг, 1984 г.Надо сказать, что отец страшно боялся коммунистов. В конце войны он говорил, что у советских властей есть все фамилии тех, кто воевал в казачьих частях, и где бы этих людей ни обнаружили, их сошлют в Россию. (Возможно, уже тогда многие подозревали, что советским властям будут выданы все казаки из военных частей, воевавших на стороне Германии. Боялись, что заодно будут выдавать эмигрантов-казаков или воевавших в казачьих частях в первую мировую войну. – Прим. ред.)

В 1945 году, по мере приближения советских войск, мы втроем – отец, мать и я – бежали из Вены с одним чемоданом. Часть вещей отправили в Берлин на адрес одной армянской семьи. Страна была в полной разрухе, не работал транспорт, не было еды. После окончания войны в Штутгарте, в Функерказерне, создали лагерь для армянских «перемещенных лиц», где выдавали продукты. Там мы непродолжительное время оставались, жили в первом корпусе.

В 1946 году в Гейдельберге открылись первые школы. В Австрии я ходил в гимназию, доучился до пятого класса, но последний год войны уже не мог учиться. Моя мать была очень энергичной женщиной, она решила, что мы обязательно должны отправиться в Гейдельберг, где я смог бы ходить в школу. Меня взяли на пансион, а родители остались в Штутгарте, но уже не в лагере Функерказерне – они нашли отдельную квартиру.

Армян в Гейдельберге не было, только семья Дро Кананяна. Мне было всего 15 лет, и я постоянно был вместе с ними. Учился вместе с сыном Дро, которого звали Тигран, уменьшительно – Тото. В 1945 году американцы посадили Дро в тюрьму в Гейдельберге. Она находилась недалеко от нашего пансиона, и Дро кидал из тюремного окна записки на улицу с просьбой отнести их в пансион, где жил тогда парижский секретарь Дашнакцутюн, чью фамилию я точно не помню.

В Гейдельберге я и закончил школу. Здесь прошла большая часть моей жизни, здесь я похоронил родителей – до самой смерти они жили в Штутгарте.


Дервиш на прогулке в замке Гейдельберга, 1986 г.Отец очень сильно разочаровался в менеджерах, потому что большей частью они настоящие бандиты, хотят все забрать себе. Он просто решил не иметь с ними дела. Тот финансовый успех, которым закончились выставки в Индии, больше не повторялся. В Европе в 1935-1938 годах тоже продавалось много отцовских картин, но после войны этому пришел конец. После войны в Германии деньги вообще не имели цены, была в ходу «табачная валюта», потому что как раз сигареты имели высокую цену. За 250 граммов масла платили 200 рейхсмарок или блок американских сигарет. Отец продавал свои картины по цене два блока сигарет за штуку, а бандиты-менеджеры потом дорого перепродавали их в Америке.

Потом у отца появились заказы из США, частично через Джорджа Мартикяна (основатель организации ANCHA («American National Committee for Homeless Armenians» – «Американский национальный комитет по бездомным армянам») с целью помочь так называемым «перемещенным лицам» армянской национальности эмигрировать из Германии, в первую очередь в США. – Прим. ред.), в Сан-Франциско он владел рестораном и захотел, чтобы стены отец расписал по мотивам поэзии Омара Хайяма. Сам ресторан так и назывался: «Омар Хайям».

Когда начала свою работу организация ANCHA, я устроился работать секретарем вышедшего в отставку американского бригадного генерала Айка Шекерджяна, который в 1948 году согласился стать постоянным представителем организации в Германии. «Перемещенные лица» из числа граждан СССР разных национальностей боялись после возвращения на родину оказаться в сталинских лагерях. Вначале союзники выдавали в СССР бывших советских граждан. Потом достаточно быстро отношения стали портиться, и выдавать перестали. Американцы разрешили «перемещенным лицам» организовать комитеты в соответствии с национальностью, чтобы люди могли таким образом решить вопрос о своей дальнейшей судьбе и официально обратиться за помощью.

Дервиш в гостях у своего сына Эммануила. Гейдельберг, 1987 г.В это время в Германии по карточной системе выдавали так мало продуктов, что можно было умереть с голоду. Женская группа ANCHA, в том числе моя мать и дочь Арташеса Абегяна Рузан, распределяли поступающее через эту организацию продовольствие среди армян штутгартского лагеря. А я стал работать у Шекерджяна секретарем и проработал примерно два года – в 1952-53 годах. Оклад, конечно, был небольшой, но я жил у родителей и не должен был тратить деньги на квартиру и еду.

Ему было тогда уже больше шестидесяти. Он, конечно, со всех точек зрения был в большей степени американцем, чем армянином. Но по-армянски говорил. Его сестра вообще не знала язык, а он очень гордился тем, что может немного разговаривать. Наше бюро находилось в Штутгарте, недалеко от оте­ля «Цеппелин», потом появилось еще одно, в Людвигсбурге.

Америка тогда всем казалась раем, и она действительно была раем, потому что в Германии царил голод, хотя потом произошел очень быстрый экономический подъем – «немецкое чудо». Все хотели эмигрировать в Америку, но американцы очень жестко, под малейшим предлогом, отказывали. Главными причинами были политические либо состояние здоровья. К сожалению, среди армян в Штутгарте очень развиты были доносы. В случае личной вражды человек писал письмо, что другой армянин – коммунист, тогда американцы сразу отказывали без изучения обоснованности обвинений. Отказывали при наличии малейших затемнений в легких – считали, что такой человек – кандидат на заболевание туберкулезом. Впрочем, могли отказать и при других заболеваниях. Выяснением причин и улаживанием проблем с такими отказами занималось наше бюро.

Эммануэль Севрюгян у плаката выставки, посвященной его деду и отцу. Франкфурт-на-Майне, 2009 г.Большей частью армяне из числа перемещенных лиц не владели английским, мы занимались их прошениями и формулярами. До меня был другой секретарь, конечно, тоже армянин – очень шустрый в плохом смысле слова, потому что брал взятки с этих несчастных людей, чтобы поставить их прошения вперед по очереди. В конце концов все это вышло наружу… Шекерджян уволил его и взял меня, поскольку я был среди немногих, кто хорошо владел английским. В венской гимназии мы с первого класса проходили английский язык, с третьего – латынь и французский.

Шекерджян был очень простым в общении человеком, как и его американская жена, шотландка по происхождению. Они были очень близки с нашей семьей, часто заходили в гости, им очень нравилась восточная кухня. Его жена рассказывала, что в день, когда они были приглашены к нам, они с утра ничего не ели, только пили сок, чтобы аппетит был лучше.

Расскажу один эпизод, когда я впервые осознал культурные различия между людьми. В лагере Функерказерне жил один очень хороший парень из честных и чистых душой армянских крестьян. Он пешком пришел за 20 километров из Штутгарта в Людвигсбург, к Шекерджяну. Я тоже находился в комнате, мой стол был рядом. Крестьянин пришел, чтобы составить прошение. Перед уходом сказал несколько слов Шекерджяну о том, что хочет уехать в Америку и проч. Когда он вышел, Шекерджян сказал мне, что это нечестный человек, во время разговора он не смотрит прямо в глаза. Я вспомнил, что на Востоке прямо смотреть в глаза считается неприличным. Иранцы и теперь так не делают, особенно если говорят с человеком более высокого положения. В Америке это привыкли истолковывать совсем по-другому…


Когда скончался отец, я перевез его тело сюда, в Гейдельберг, потому что уже похоронил здесь мать. Но где я мог найти армянского священника, чтобы совершил положенный при похоронах обряд? Отец хоть и оставался неверующим, но был крещен в Иране в армянской церкви, а меня крестили в армянской церкви уже в Вене. Я позвонил профессору Хайеру, специалисту по армянскому языку и истории армянской Церкви, который в свое время много сделал для армян, в частности, участвовал в издании периодического органа Armenisch-Deutsche Korrespondenz (с 1973 года. – Прим. ред.). Спросил, знает ли он, где найти армянского священника, и он сказал, что приедет сам. И зимой приехал издалека на своей старой машине, хотя ему было далеко за 80 лет, прочел заупокойную молитву на грабаре.


По специальности я культурный антрополог, занимаюсь Южной Азией. У меня была только одна работа, связанная с армянской темой: сравнительный анализ армян в Индии, китайцев в Малайзии и индусов в Индонезии. На нее фонд Гюльбенкяна выделил небольшую сумму, но я так и не смог ее закончить по разным обстоятельствам.


Использованы фотографии из личного архива Э.Севрюгяна
Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>