вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Нация – это универсальный принцип" - беседа с Грантом ТЕР-АБРААМЯНОМ

10.04.2013 Карен Агекян Статья опубликована в номере №6 (45).
Комментариев:0 Средняя оценка:4,5/5
Беседа с публицистом Грантом Тер-Абраамяном


Карен Агекян: В жизни нации все взаимосвязано, поэтому можно потянуть за разные нити, чтобы начать разговор. Давай начнем с языка. Кажется, что в национальном, причем практически моноэтничном государстве вопросы языка должны решаться органично и естественно. Но этого не происходит. Причин много. С одной стороны, система власти, видимо, не соответствует понятию национального государства, с другой – сама эпоха, вероятно, усложняет проблему.

В целом суть темы хорошо известна. Для многих языков она перестала быть актуальной, для некоторых остается актуальной и по сей день. Важен не просто сам факт активного пользования армянским языком, а его развитие и максимально широкая сфера применения. Язык не должен превращаться исключительно в инструмент повседневного бытового общения, он обязательно должен существовать как удобный инструмент мысли, производства смыслов, высококачественного образования. Чтобы армянская мысль жила и действовала в поле смыслов, которые сегодня актуальны в мире, важно постоянно совершенствовать язык.

При первых попытках писать статьи на армянском языке я столкнулся вот с какой проблемой. Есть, например, философский термин – греческое слово «метафизика», вошедшее в большинство языков мира в своем близком к оригиналу виде, как иностранное слово. В армянском языке такого рода терминам часто соответствует слово, которое является калькой с иностранного – в данном случае это слово բնազանցություն. В современном дискурсе – научном, публицистическом и проч. – часто используются обе формы терминов. Может преобладать армянская, может преобладать оригинальная, может преобладать форма, заимствованная через язык-посредник (например, через русский язык).

В течение веков своего употребления в истории западноевропейской философии слово «метафизика» обогатилось и обросло огромным количеством контекстов и смыслов, было предметом споров, полемики и т.д. Армянское слово բնազանցություն, выражающее формально тот же самый смысл, претендующее на адекватную его передачу, этого пути в армянском мышлении не прошло. Когда мы используем армянское слово, мы либо все время мысленно должны заменять его словом «метафизика», подключаясь к истории западноевропейской мысли, либо рискуем эти напластования смыслов потерять.

Вообще ощущение такое, что наш литературный язык был создан как очень масштабный проект, как инструмент глубокого и масштабного коллективного мышления. После работы, проведенной грекофильской школой, начиная с «золотого» V века, он долгое время по своим возможностям опережал языки народов Европы, у которых (кроме греков) языком мышления оставалась латынь. Но по разным историческим причинам условия для такого мышления часто были самыми неблагоприятными. И армянский язык как будто пока еще слишком велик для нас.

Впрочем, даже в тех странах, где концептуальный, а не технический термин вводится в язык как иностранное слово, этого тоже недостаточно для адекватного понимания, потому что слово использовалось в чужой традиции, в рамках эволюции иной социальной реальности. В русском языке есть слово «дума», есть иностранное слово «парламент», но ни родное, ни иностранное не дает людям, у которых практически нет истории парламентаризма, адекватного понимания того, что это за явление и как его успешно адаптировать.

Еще один хороший, на мой взгляд, пример – слово ազգ. Хоренаци употребляет его и по отношению ко всем армянам, и по отношению к отдельному нахарарскому роду – то есть применяет как бы ко всем родам, большим и малым. Латинское слово «natio» изначально тоже связано с рождением, родом. Однако затем оно прошло огромный путь, сильно трансформировавшись вплоть до тех значений, которые оно приобрело во время Французской революции и чуть позднее, в немецкой философии и западноевропейском романтизме. Значений, которые теперь на Западе постепенно размываются.

Грант Тер-Абраамян: В любом случае оно не избавилось от первоначального значения или избавилось только в теоретическом смысле. Мы обычно говорим, что во французском случае имеется в виду чисто гражданская нация. Но в действительности это не так, и ситуация сложнее.

К. А.: Конечно… У нас слово ազգ тоже прошло большой путь в сторону этнорелигиозной общины.

Г. Т-А.: Кстати, в исторической литературе советского периода слово ազգ уже использовалось в смысле гражданской нации. Мы можем открыть академическую «Историю армянского народа» и прочесть, что в 1870-х годах начинает формироваться армянская буржуазная нация (ազգ). То есть смысл гражданской нации для нас уже далеко не нов.

К. А.: Я все-таки думаю, что концепция «гражданской нации» тесно увязана с государством, она может представлять только всех его граждан. Когда выделена какая-то часть населения по этническому или этнорелигиозному признаку (в данном случае – армяне), то речь все же об этнической нации. Определение «буржуазная» было, мне кажется, призвано внести классовый подход в понимание этнической нации, исключить представление о том, что в такой нации возможны всеобщая солидарность и братство.

Г. Т-А.: Да, но в данном случае важен факт, что попытка нового осмысления термина была, и она возможна, слова не привязаны навсегда к смыслам. Нация же тоже не сразу означала то, что она теперь означает. Изменятся мышление и контекст, изменится и смысл – тьма примеров…

Современный восточноармянский литературный язык в каком-то смысле изолирован от самого себя, потому что есть огромный пласт древнеармянского языка, который очень мало использовался. Как вообще образовался современный армянский язык: грамматика у нас диалектная, лексика на 70-80% взята из древнего языка. Но сейчас есть разрыв. Впечатление такое, что если какое-то слово не использовалось в период, скажем, с 1960 по 1987 год, то его уже нельзя использовать никогда, оно странное, старое, не знаю еще какое. Конечно, я утрирую, но такая заградительная психология есть. Язык, как и вообще национальная культура, воспринимается скорее как объект сохранения, а не развития.

К. А.: Этот разрыв произошел в связи с советизацией?

Г. Т-А.: Да, я думаю не стоит искать более глубоких причин. Грабар до сих пор воспринимается как иностранный язык, хотя любой, кто владеет современным армянским, очень быстро может научиться по крайней мере понимать не очень сложные тексты на грабаре.

По отношению к терминологии моя рабочая версия следующая. Во-первых, у нас есть традиция перевода иностранных терминов. Даже если мы никак не будем осмысливать эту традицию, абсолютно игнорировать ее невозможно, ее нужно осмысливать и переосмысливать. Это так не только в армянском языке. Я не беру цивилизационные языки, такие как арабский или китайский, где перевод терминов естественен. Но есть, например, исландский, где еще большая степень пуризма, чем в армянском. Вообще, начиная с XIX века, и в других языках, в первую очередь – европейских, пуристическая тенденция в той или иной степени проявлялась. В нашем случае отличие в том, что у нас есть старая традиция, еще VI века, идущая от «грекофильской школы», когда было переведено методом кальки большое количество терминов с древнегреческого. Большая часть из них до сих пор живет в армянском, но часть вытеснена вторичными заимствованиями либо изменила смысл. Скажем, вместо տրամասացություն стали употреблять դիալեկտիկա, а տրամաբանություն вместо «диалога» стало означать «логику», притом что буквальный перевод термина «логика» – բանականություն сейчас употребляется в смысле «разума». Но большая часть тех старых переводов осталась. В том числе такие, казалось бы, обиходные слова, как ներկա, ապագա, բացարձակ, բացահայտ, ստորագրություն, մականուն, и огромное количество иных. Кстати, латинские термины – те же кальки с древнегреческого. Скажем, praesens – та же калька, что ներկա, и так же в русском – «настоящее». В этом смысле армянский – типичный «западный язык», так сказать, адаптированный к местным условиям вариант древнегреческого, если иметь в виду, конечно, язык высокой культуры. Так что оригинальность тут на поверхностном уровне – суть та же. Далее, уже в XVII, XVIII, XIX веках тем же путем шли армянские католики, калькируя латинские термины, многие из которых тоже прижились в языке. Процесс продолжается до сих пор. Невозможно и глупо игнорировать эту традицию. Странно, скажем, не переводить, не калькировать новые термины, даже технические, как, скажем, «компьютер», если у тебя уже есть հեռախոս и հեռուստացույց. Другое дело, что сегодня часто не видно систематического, продуманного подхода. Иногда непонятно, почему один термин переводится, а другой – нет. Старая система, которую мы отчасти унаследовали, последовательна – почти все научные термины переводятся. В новой системе не всегда понятны критерии.

Конечно, у нас популярны такие разговоры, что вот, мол, в «нормальных языках» так не принято, там термины заимствуются. Нормальный – это, конечно, русский. Думаю, что русский в этом смысле – пример крайний. Даже если пуризм – крайность, то традиция послепетровского русского языка в этом смысле – другая крайность. Случайный пример: когда я, интересуясь лингвистикой, стал читать соответствующую литературу на русском, голова кругом шла от непонятных терминов. Сперва кажется, что не одолеешь. Потом понимаешь, что «дентальный», «лабиальный», ларингальный – это всего лишь «зубной», «губной» и «гортанный», и непонятно, зачем все это выражать латинскими терминами. Одно дело, скажем, оставлять без перевода такой специфичный термин, как, скажем, habitus, другое – вместо нормального, обычного русского слова «зубной» говорить – «дентальный». Думаю, если это даже пример, то отрицательный. В западноевропейских языках ситуация другая. Во всяком случае, в романских языках и в английском, в котором очень много романских заимствований. Для англичанина слова «экзистенциализм» и «импрессионизм» не представляют собой ничего страшного, он может их употребить и у себя на кухне. Для русского – это что-то элитарное, заумное, ведь для него impression не обиходное слово. Так что русский язык в этом смысле – пример того, как не надо делать. Во всяком случае, когда у нас есть вековая традиция перевода терминов, незачем приводить в пример ситуацию с русским, где научный язык этакая тарабарщина, требующая постоянно заглядывать в латинский или английский словарь.

При наличии традиции, какая есть в армянском языке, нужно использовать ее плюсы. Если ты говоришь «ատամնային ձայն» вместо «դենտալ ձայն», это понятнее и удобнее, и нет ни одного аргумента в пользу դենտալ. По-моему, нет аргументов и в пользу более общих терминов, например, той же «метафизики». Что за «метафизика»? Բնազանցություն – понятнее, интереснее и не отчуждает мысль от языка. Բնազանց – то, что «за природой», надприродное, внеприродное. Даже объяснять не надо.

Возьмем вышедший в 2006-м перевод кантовской «Критики чистого разума» на армянский. Я очень рад, что у нас возрождается традиция переводов с оригинала, прерванная при советской власти, когда стали переводить мировую классику... с русского. Ведь у нас в XIX веке что только не было переведено – много раньше, чем на тот же русский. Сейчас медленно, но возрождается эта традиция, и есть уже новые переводы серьезных авторов. Мы же в свое время и не могли мечтать о Канте на армянском, а ведь особенно немецкие тексты хорошо ложатся на армянский. Но что мы имеем в данном переводе? Переводчик решил не следовать традиции и не переводить терминов. Причем не только не создавать новых в рамках традиции, но почему-то даже существующие, давно переведенные, заменять на «международные». Обоснование всего этого занимает едва ли полстраницы. Я не хочу никого обидеть, но переводить Канта и обосновывать так, между прочим, без системы принципы перевода... Ну вот объясните мне, зачем даже такой обычный в армянском термин, как վերլուծություն, возвращать к иноязычному անալիտիկա, когда никто никогда на армянском так не писал. Или зачем мне տրանսցենդենտալ, если есть очень нормальное армянское անդրանցական, читая которое, человек, знающий армянский, понимает, что это нечто по ту сторону становления, изменения и т.д. Тем более, со словом բնազանցական оно хорошо смотрится в паре. Зачем нам դիալեկտիկա, если можно возродить старый перевод – տրամասացություն, который прекрасно смотрится в паре с տրամաբանություն – в нынешнем языке «логика». Заодно становятся прозрачными изначальные смыслы терминов. Кого-то они могут сбивать с толку, а кому-то, наоборот, давать повод для интересных выводов. По-моему, это интереснее, чем скопированная с петровского подхода русская казенщина. С другой стороны, ладно, если ты решил писать «անալիտիկա» (которая к тому же непременно будет читаться с русским акцентом, с мягким «т»), но непонятно, почему тогда в том же переводе քննադատություն вместо կրիտիկա, տրամաբանություն вместо լոգիկա: Должна же быть в самом деле какая-то именно логика. Я не хочу принижать перевод – лучше такой, чем никакой, но я хочу подчеркнуть, насколько даже у серьезных людей отсутствует постановка вопроса, что такие вещи не решаются между делом, что нужны последовательный системный подход, продуманность. Подчеркиваю, я не за полный пуризм. Если перевод того или иного термина мешает пониманию, затемняет смысл, вместо того чтобы прояснять его, создает трудности – другое дело, но осмысленность должна быть во всем.

А вот другая странность, на этот раз изнанка пуризма. В современном армянском языке есть тенденция переводить все, что ни попадя, вернее, создавать каждый раз новое слово для нового понятия. Например «мониторинг» можно просто перевести буквально դիտարկում, т.е. уже имеющееся слово приобретает новое значение, весьма близкое к старому. Немного непривычно, но это не более чем на год-другой, потом все свыкнутся и забудут. Вместо этого ввели глупое слово-монстр – մշտադիտարկում. Какого черта? Или օգտատեր – вместо «юзер». А почему – տեր, чего он տեր, непонятно. Օգտվող, и все дела. Либо вообще не надо переводить технических терминов. Всего не переведешь все равно. Можно запросто определить грань, за которую не надо переходить. Глупо переводить всякие там DVD и прочее. Философские и научные термины – иное дело – о них я сказал, а DVD – абсолютно технический термин.

К. А.: Как раз об этом я и хотел поговорить. На мой взгляд, все же есть опасность, когда берется слово, широко употребляемое в языке, и используется в том числе для более узкого и специального термина. «Мониторинг» – это технология, подразумевающая ряд формальных процедур. Обозначая его довольно обыденным словом, мы тем самым принижаем значимость точного соблюдения этих самых процедур.

Г. Т-А.: Но ведь для английского языка как раз так и есть. «Мониторинг» – это достаточно обыденное слово, которое одновременно обозначает и набор процедур мониторинга.

К. А.: Разница в том, где и кем создано слово. Если бы технологию мониторинга и соответствующие смыслы создали бы здесь, тогда особых проблем с использованием одного и того же слова не было бы. То есть общество прошло соответствующий путь, в нем рождается соответствующая практика, и она получает название исходя из принципа экономии, чтобы не плодить в языке лишних слов. В нашем случае общество заимствует нечто внешнее, не рожденное в ходе внутреннего развития социума. Ему важно понять, что это такое, осознанно адаптировать, чтобы не превратить слово в прикрытие пустой имитации. И потом удержать смысл от размывания. Как, допустим, парламенты и партии во многих постсоветских странах просто имитируют, точнее, профанируют подлинный смысл этих слов. При использовании слова դիտարկում может показаться, что наблюдение можно провести и так, и эдак – как удобно.

По этому поводу есть хороший анекдот, уже не помню точно, про какой восточный народ: «Учитель, сколько будет дважды два?» – спрашивает ученик. «Где-то три-четыре», – отвечает учитель. Это хорошо отражает суть очень опасной вещи – провинциализма, когда многое считается пустой формальностью. Все мы здесь свои люди, все худо-бедно друг друга знаем, уважаем. Зачем пустые формальности, зачем точное соблюдение чего-то, что прямо не связано с материальной стороной жизни? Три тысячи «тугриков» или четыре – это разница. А дважды два из таблицы умножения – «где-то три-четыре».

Я не утверждаю, что использование для мониторинга слова դիտարկում означало бы то же самое. Но вопрос точной передачи заимствуемых и адаптируемых смыслов кажется мне очень важным.

Г. Т-А.: Понимаю, о чем ты говоришь, но в твоем подходе слишком много страховки и «метафизики» в плохом смысле слова, приписывания дополнительных смыслов простой реальности. Во-первых, тогда вообще надо все слова заимствовать. Можно тогда сказать, что если это будет не ինտերնետ, а համացանց, то он будет как-то не так работать. Вряд ли. С другой стороны, будь он трижды մոնիտորինգ, он не будет работать, пока в стране не будет соответствующего контекста. А контекст словами не решается в данном случае.

К. А.: Вопрос очень сложный, в нем много деталей. Например, согласно знаменитому «Этимологическому словарю русского языка» Фасмера русское «переворот» есть калька французского révolution и латинского revolutio. Однако слово «переворот» всегда имело исключительно негативный смысл, а оценка «революции» периодически меняется – от позитивной к негативной и обратно. При позитивном смысле «революция» соотносится с прогрессом, благом. В то же время «иностранность» слова всегда можно использовать, чтобы внушить представление о чуждости для России самого явления. В армянском языке калька հեղափոխություն до сих пор однозначно положительна, потому что связана с нашей историей XIX века, с восприятием национально-освободительной борьбы как революционной…

Сегодня армянский язык недостаточно защищен на государственном уровне, поскольку государство пока еще не стало суверенным и национальным. Вдобавок поколение «советской армянской интеллигенции» в большинстве своем понимает патриотизм по-своему, в рамках колониального мышления. Как раз перед нашим разговором я присутствовал в Матенадаране на презентации прекрасной работы – «Энциклопедии армянской культуры в Украине» Ирины Гаюк, изданной на украинском, русском и английском языках. Вся презентация проходила на русском языке. Если речь идет об уважении к автору, проводите на украинском. Не можете, организуйте синхронный перевод для нескольких человек, не владеющих армянским. Но когда собираются видные представители гуманитарных наук в Армении и все мероприятие в Матенадаране проходит на русском – это, на мой взгляд, нонсенс. Должно существовать какое-то место на земле, какая-то точка в Ереване, где использование армянского, хотя бы для самих жителей столицы, было неписаным правилом. Если не в Матенадаране, тогда где?

Я понимаю объективную необходимость постоянной защиты идентичности, защиты культурных ценностей в спюрке. Но в самой Армении идентичность должна быть защищена по умолчанию, автоматически, права армянского языка не должны защищать граждане на митингах, как это было во время инициативы об иноязычном образовании. Вопрос должен быть поставлен не в узких рамках «культурного национализма», не в рамках апелляции к власти по частному поводу. Его следует решать политически через создание национальной суверенной государственности, которая будет укреплять Закон о языке вместо того, чтобы размывать его. Одновременно и общество получит четкие ориентиры. Вместо этого мы видим борьбу за сохранение «традиций» советского времени от «разлагающего влияния глобализации».

Читая работы людей, которые стояли у истоков любого национального движения, видишь, что они не цепляются за существующее. Они всегда добиваются определенной революции ценностей. Причем в рамках этой революции – с одной стороны, стремятся к реконструкции забытых нацией давних смыслов, с другой – к заимствованию из внешнего мира чего-то нового и важного для дела. Все деятели армянского национального движения считали современные им армянские традиции неудовлетворительными – вредными для социально-политической борьбы, искаженными в смысле культурном. Одновременно большую часть высокой культуры деревности и средневековья они считали сугубо религиозной и малополезной для задач становления политической нации. Они видели в первую очередь необходимость Просвещения и не только для борьбы за коллективные права – через него армяне в том числе станут лучшими в культурном смысле армянами. Иностранцы в конце XIX века тоже отмечали два одновременных процесса, а можно сказать, что один процесс с двумя составляющими – европеизацию армян и одновременную реарменизацию.

Вообще изучение всякого реального национализма как политической прежде всего идеологии показывает, что национализм – это не консервативная, а прогрессистская идеология. По разным причинам в Армянстве все время возникает и поддерживается тенденция видеть в национализме сохранение, удержание ценностей.

Г. Т-А.: Вообще основная проблема не только Армении, но и всего постсоветского пространства в том, что национальное отождествляется с консервативно-охранительным.

К. А.: Причем если быть действительно до конца консервативными этнотрадиционалистами, по-хорошему надо бы произвести тотальную ревизию и посмотреть, насколько армянское то, что считается необходимым сохранить. В любой этнонациональной культуре отделить совершенно аутентичное от удачно адаптированного чужого – задача, требующая колоссальных академических познаний.

Г. Т-А.: Это основная проблема и основной парадокс. Консервативная стратегия и в отношении языка, и в более широком контексте сама по себе тупиковая. Даже если ты хочешь сохранить язык, единственный путь – не консервация, а развитие. Для этого стратегия должна быть, возможно, даже революционной.

Парадокс в том, что национальный литературный язык в каком-то смысле представитель универсалистского начала. То есть он представляет универсальные общечеловеческие ценности, выражая их на данном языке. В случае чисто консервативного подхода мы имеем только диалекты. Когда создается общенациональный литературный язык, тем самым вводится универсальное измерение. И древнеармянский язык так был создан – в ходе перевода Библии, переводов с греческого, через философию, науку и богословие, через калькирование греческих терминов. Эта основа литературного языка в силе до сих пор, хотя современный литературный язык отображает диалектную грамматику, но лексика большей частью унаследована либо заимствована из классического армянского.

К. А.: Да. Грабар не был просто фиксацией в письменном виде и кодификацией правил разговорного армянского языка того времени. Гениальность Маштоца и деятелей того времени заключалась в том, что был сконструирован язык иного уровня, действующий армянский язык был переработан, упорядочен и развит на основе смыслов христианской Библии (Ветхого и Нового заветов) и греческих наук.

Г. Т-А.: Точно так же и современный армянский – в принципе он тоже был создан в результате революционно-национального движения, а не консервативно-охранительной линии. Собственно, все, что мы сейчас имеем и считаем национальной ценностью – творения авторов от Хоренаци до Микаэла Налбандяна, – было создано людьми неконсервативными. Но ведь они же и воспринимаются как самые национальные.

Сейчас на всем постсоветском пространстве, в том числе и в Армении, другая парадигма: национализм равен консерватизму. Это создает парадоксальные ситуации. Когда армянское отождествляется с этнографическим, это колониальный подход. Такой дискурс сформировался в Советском Союзе именно в колониальном смысле. Хорошие дикари с хорошими традициями.

К. А.: Я это называю различением злых и добрых туземцев. Армяне попадали в категорию «добрых».

Г. Т-А.: У них лаваш, абрикосы…

К. А.: Они будут угощать, будут показывать Арарат при разном освещении и при этом кинжал в спину не всадят, в отличие от какого-нибудь «абрека»…

Г. Т-А.: Туземцы не могут иметь политическую самостоятельность. Да и литературный язык им нужен только в определенных рамках. И даже то, что было создано в рамках революционного или прогрессивного подхода, тоже этнографируется. В этом случае действительно не рекомендуется читать этих авторов, а только воспевать им дифирамбы или иметь на полке книги, иначе возникает диссонанс. Я даже составил список классических произведений армянской мысли, которые надо сжечь с точки зрения национально-консервативного подхода. Парадокс еще и в том, что колониальный патриотизм, все ценности, даже ценности высокой культуры, созданные в рамках совершенно другой парадигмы, умудряются «переосмыслять», представлять в рамках «этнографии». Скажем, храм Гарни – образец эллинизма, универсалистской политики армянских династий Арташесян и Аршакуни, стоит в одном ряду с лавашом и абрикосом. Главное тут – чтобы все было в прошлом, в музее.

К. А.: Помню в советское время плакат: народы СССР идут к коммунизму. В центре как бы советский русский в костюме и галстуке, а по обе стороны – туземцы в национальных нарядах. А потом прочел, что такой же плакат с «детьми разных народов» был в ходу в Китае, где ханец тоже был одет не в традиционную китайскую одежду, а в современный европейский костюм. А уйгуры, тибетцы и прочие «аборигены» шагали в будущее в своих «халатах». Источник прогресса туземные меньшинства должны видеть только в метрополии.

Г. Т-А.: Эта идеология сформулировалась в СССР приблизительно начиная с середины 30-х и до конца 40-х прошлого века, в контексте советского «термидора», а потом и борьбы с космополитизмом (на самом деле – с универсализмом). Якобы возрождается местный патриотизм, можно смелее говорить о национальном прошлом и традициях, не боясь обвинений в национализме. Но суть в том, что национальное отождествляется с музеем, с прошлым. Не с историей – потому что история это не только прошлое, но и его постоянный анализ, осмысление и перевод в настоящее. Но именно с прошлым: здесь не история, а этнография. А вот настоящее, т.е. политика – прерогатива имперская, не этнически русская (хотя и это отчасти есть).

Потому, кстати, для части патриотической армянской интеллигенции независимость политическая до сих пор абстракция, а национальными считаются только вопросы, связанные с геноцидом и Карабахом, То есть, скажем, экономика или соблюдение Конституции – это не национальный вопрос. Отсюда страннейший парадокс – такой армянский патриот более всего ненавидит начало 1990-х, точь-в-точь как русский патриот. Хотя что может быть для патриота, националиста важнее, чем период становления независимости. Более того, такой армянский патриот – чаще всего явный или скрытый сторонник СССР и советской Армении. Причем они даже не в состоянии осознать, что тут есть парадокс. Правда, следует заметить, что, кажется, здесь тоже медленно, но что-то меняется…

Продолжение следует 
Средняя оценка:4,5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>