вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Я благодарна Богу за возможность быть полезной" - рассказывает Марите КОНТРИМАЙТЕ

05.02.2013 Марите Контримайте Статья опубликована в номере №4 (43).
Комментариев:0 Средняя оценка:3,67/5
Марите КонтримайтеБывают в жизни времена, когда можно обойтись и без друзей. Именно тогда друзей вокруг хоть отбавляй. Бывают другие, трудные, времена – когда друзья отчаянно необходимы. Именно тогда друзей становится гораздо меньше. Армянам и Армении друзья и раньше были очень нужны, и сейчас это по-прежнему так. Но бескорыстных, преданных друзей немного. Такие люди не озабочены тем, чтобы всегда находиться в фокусе внимания, из-за этого их не сразу оценивают в полной мере. С одним таким настоящим другом – Марите Контримайте не раз встречался в Литве Армен Хечоян. Из долгих бесед сложился этот материал.


Я сижу и думаю, зададите ли Вы мне традиционный вопрос, который все задают: «А почему армянский язык?» Обычно я всегда отвечала одинаково: влюбилась в «Давида Сасунского» и поэтому приехала в Армению. И это отчасти правда. Я же филолог, изучала литовский язык и литературу в Вильнюсском университете, это моя специальность. Я окончила университет в 1970 году, я уже тогда считала, что буду большим писателем, теперь я уже давно так не думаю. Но тогда я на это надеялась, тем более что меня считали многообещающей (ничего я не обещала, но – знаете, так принято). Мы проходили на каком-то курсе эпос разных народов. И в том числе «Давида Сасунского». Я, естественно, училась на литовском. Литовского перевода тогда не было. Перевели потом такой короткий вариант, обработку Зарьяна – ненастоящий эпос, словом. А я читала, конечно, русский перевод. И на меня произвело огромное впечатление то, какой невероятно благодушный этот Давид Сасунский. Герой эпоса – это же всегда олицетворение народного идеала, и многие из них, особенно северокавказские, очень жестоки. За какую-нибудь чепуху они могут стереть с лица земли целую деревню, город, страну… А Давид Сасунский – он жалеет чужую армию, какая-нибудь бабушка может его переубедить, чтобы он не делал того или другого, и, вообще, его легко даже обмануть… И потом еще вот что: очень крепкая мораль. Все они погибают фактически из-за семейной измены. И Мгер старший, и Давид – его собственная дочка застрелила. И много красивых образов. Например, спускается ангел с облаков (это я уже в армянском тексте нашла): ноги в облаках, «обоблаченные» ноги.

Есть и в эпосах других народов добрые герои, финский, например – он тоже не злобный, не вредный, но Давид Сасунский мне больше всех понравился своей человечностью. И потом, есть юмор. К Давиду народ относится немножко с юмором, а это же очень привлекательно и, опять-таки, характеризует народ: что он не тупо кого-то обожествляет, а смотрит нормально.

В Ереване. 1972 г.Второй момент: об Армении я вообще очень мало знала. Знала про Урарту, что это общекавказская культура, древней культурой я очень интересовалась. Вообще думала когда-нибудь быть археологом, раскапывать какие-нибудь чужие цивилизации, и не поступила в Московский университет только потому, что мне сказали: «Ты никогда за границу не выедешь». Поскольку я – ссыльная. А литовские курганы раскапывать меня не тянуло. Мне надо было несколько тысячелетий до Христа, вроде Месопотамии, например. Я очень интересовалась, по музеям лазила, по всем этим раскопкам просматривала, где что есть.

Ну и еще момент: понимаете, народная характеристика бывает очень глубокой, и это касается не только словесного фольклора. Еще музыка и танец многое показывают. Танец показывает, опять-таки, идеал поведения. Танцы, которые танцуют люди просто для развлечения, «трудовые» танцы, связанные с какой-то работой, и танцы воинов, воинственные танцы. И вот фантастические армянские танцы мне очень нравились, просто очень! Я всегда смотрела концерты фольклора по советскому общему телевидению, и мне очень нравилась та демократическая сторона, когда друг с другом красиво вместе дружно танцуют. Например, ничего не хочу сказать плохого про грузин, но у них там женщины отдельно, мужчины отдельно. Причем мужчины между собой очень сильно соперничают. Идет конкурс: кто кого перетанцует. А женщины там, как деревянные, ходят – чуть-чуть движутся шея, руки, и все. Армянки двигаются намного больше и вообще красиво, но не ниже пояса. Не вертят хвостом. И армянские мелодии мне нравились. Дух их очень нравился.

Вот все это вместе подействовало – поэтому, когда мне предложили выучить какой-нибудь советский язык, я, фактически не раздумывая, сразу сказала: «Хочу в Армению». А предложили мне в 1971 году, когда я уже окончила университет, у меня вышла первая книжка стихов, я работала при государственной библиотеке заместителем начальника по библиографии, и все знали, что я интересуюсь всем. Меня знакомые называли «ходячая энциклопедия». Я состояла в секции молодых литераторов, она была довольно активной, очень сильно воспитывали у нас молодых литераторов – быстро туда принимали, приглашали на мероприятия, за две книжки уже могли, например, принять в Союз писателей. У меня тогда книжка была одна.

Меня пригласили в Союз писателей и сказали: «Ты вроде бы интересуешься языками, сколько знаешь?» Ну, говорю, английский знаю в какой-то степени, вообще-то хорошо знаю немецкий, немножко учила испанский. «А не хочешь какой-нибудь советский учить?» – «О, хочу армянский, всё!» – «Ну, отпустим тебя на Кавказ, молодую-красивую, там тебя похитят…» Знаете, что я сказала? – «Ха, это меня-то? Разве что я сама кого-нибудь!»

Я работала в нашей главной библиотеке, около Сейма, но ничего армянского не могла найти. Интернета не было. Нашла самоучитель армянского языка 1944 года издания. Там, знаете, такие выражения – типа «Руки вверх!» и всякие другие воинственные вещи. Я там азбуку, конечно, раскопала, как поздороваться и сказать «спасибо» выучила – ну и все, фактически.


И вот я приехала в Армению. Но не сразу. Я летела на самолете до Тбилиси (тогда не было прямого рейса Вильнюс-Ереван, потом появился), и мне повезло, что рядом сел парень-армянин – долгий полет, мы разговорились. Иначе я бы в Тбилиси пропала – там надо было сесть на поезд. И я хожу от одной кассы к другой: «Как мне сесть на армянский поезд?» – он уже вот-вот уходит, а меня посылают в другую кассу. Слава Богу, тут опять этот парень попался: «Что ты тут гуляешь, иди на поезд!» Говорю: «У меня билета нет!» – «Надо купить на месте, тут тебе никто не продаст». Это было для меня первой большой новостью – обычаи эти кавказские.

Я, конечно, не могла заснуть в купе, мне было неспокойно, интересно очень, мне все-таки было 24 года. Я не трусливая, я никогда ничего не боюсь, всегда была очень самонадеянной: «Ну и что. Ну, лечу я туда, ну подумаешь. Там тоже люди, выучу я все моментально, и будет все о’кей».

А в то время я курила. В университете привыкла, и привычка была настоящей, у меня даже пальцы желтыми были. Потом уже из-за детей бросила. И вот я вышла в тамбур и курю там. Подошел ко мне проводник, заговорил со мной: «Ты куришь, но вроде порядочная девочка». Ну, знаете, не намазанная, одета скромно, нормально, не кривляюсь. Он меня стал расспрашивать, куда я еду, зачем. Я ему все сразу выложила, что я еду с заданием, буду переводить литературу армянскую…

Он говорит: «Знаешь, девочка, ты сперва должна научиться, как себя вести. Вот если ты так будешь спокойно гулять по улицам и головой крутить во все стороны, тебя будут очень задирать. К тебе будут приставать, будут думать, что ты ищешь Бог знает что. Так вот, если хочешь на что-то посмотреть, так повернись всем телом, всем корпусом – и смотри. И не стреляй глазами, чтобы о тебе плохо не думали. И вообще, знаешь, давай, поехали к нам, у меня три дочки и внучка уже есть, для начала мы над тобой немножко пошефствуем». «Нет, – говорю, – что вы, у меня три бумаги! К ректору университета, к министру культуры и к председателю Союза писателей Армении. От трех, соответственно, больших людей из Литвы. Я же не пропаду, мною кто-нибудь займется». «Ну, смотри, – говорит, – вот, если что, мой телефон». Такой очень милый старенький дяденька.


Фото 1970 г. – лауреат конкурса поэзии среди молодёжиЯ подумала: зачем мне надо к кому-то еще ходить, когда меня направляют к таким большим начальникам. Пошла я в университет, а там мне дали в проводники какого-то аспиранта. У меня взяли мои бумаги и отправили из университета в элитное общежитие на проспекте – теперь Маштоца, а тогда Ленина, недалеко от Матенадарана. Хорошее место, кроме одного: там крысы водились.

Привели меня в общежитие. Там стояли внизу парни, и меня им «вручили». Я должна была жить в комнате с одной местной девушкой, но она ушла, ключ забрала, а комендант мне своего ключа, естественно, не дает. Аспирант передал меня этим парням: вот, мол, это большой человек, писательница, она будет переводить армянскую литературу, вы за нее головой отвечаете, шефствуйте и т.д. Они на меня, надо думать, с сомнением смотрели: не очень-то я была похожа на большого писателя.

Но они мне дали ключ от одной из своих комнат: мол, хотите, располагайтесь, если хотите поспать, пожалуйста. Спать я в чужой постели, естественно, не стала, переоделась, дверь открыла, говорю: давайте поговорим, что ли. Уселась эта компания, семь или восемь парней, смотрят вот такими глазами, пялятся все.

И только один парень посмотрит – и опустит глаза, посмотрит – и опустит глаза. Вы думаете, кто это был? Вот именно! Руслан. Он был тогда такой кудрявый!..

Мне уже сказали, что, если хочешь куда-то идти, в незнакомое место, хорошо бы попросить кого-то, чтоб тебя проводили, потому что действительно, говорят, пристают к чужим, сразу видят, что ты не местная. Вот, думаю: это порядочный мальчик, его-то я и использую! Он не будет приставать – не нахал.


На конференции в Вильнюсе с Ю. Марцинкявичусом и Д. ОванесомМеня сразу, в первый же день, отвели на Цицернакаберд. Я мало знала, так, слыхала чуть-чуть, у нас же нигде не говорили и не писали про геноцид. Когда узнала, была потрясена, и это огромное потрясение сразу изменило мое отношение к армянскому народу. Кроме интереса, появилось и глубочайшее сочувствие.

Вообще, у меня там было интересное ощущение: я ходила, и мне казалось, что вот эта природа меня принимает, а вот люди – не совсем. Как-то я очень себя хорошо там чувствовала на природе, а среди людей… Ну, действительно, приставали. Когда я ходила в университет, я иногда думала: автомат бы у меня был!.. Это было неприятно очень. Сначала я отвечала по-литовски (я уже поняла, что по-русски отвечать не надо). Со мной заговаривали, а я отвечала по-литовски, и чтобы ни одного иностранного или похожего на русское слова. Чтобы ничего не поняли. А потом стала говорить по-армянски, но это тоже оказалось не очень хорошим делом, потому что сразу же начиналось: «Ой! Ты моя сестра! Пошли к нам!» Понимаете, это чепуха, но мне это было очень важно. То, что я принадлежу к женскому полу, очень сильно мне мешало много чего увидеть и сделать. Мне объясняли, что многие приезжие женщины подрабатывают известно как, а другие просто искательницы приключений. Но я очень злилась, что часто приставали слишком грубо – как можно оскорблять незнакомого человека...

Продавцы в ближайших магазинах скоро стали меня узнавать. Я старалась говорить по-армянски, все продукты называла по-армянски. Например, говорю, «ттвасер», а продавец-армянин не понимает. Показываю, продавец возмущается, мол, это сметана... Меня спрашивали: «Почему ты русский язык не любишь?» Говорю: «Я нормально отношусь к русскому языку. Языки – как сахар и соль. Их отдельно употребляют, и все хорошо. А если их смешать, черт знает что получится». Всегда меня злит смешанный, «макаронный» язык, а тогда армянский разговорный язык был именно такой, страшно засоренный. У нас, изучавших армянский язык приезжих (в то время там находились пара украинцев и две эстонки), была популярная шутка – «армянское» предложение: «Углавой магазинум калбасти очеред ка». Думаю, перевод не нужен, единственное армянское слово «ка» означает «есть, имеется». Теперь в этом смысле положение намного лучше.


Я очень старалась учить язык. Сначала у меня был учитель-мужчина, от которого я удрала очень быстро, потому что он стал заговаривать со мной о том, что надо бы поехать к его родителям, познакомиться… Старый холостяк. Ну, не такой уж старый, но я его считала старым, ему было за тридцать. Кандидат наук, что ли. Персональный учитель. Один на один сидишь, и он на тебя смотрит бараньими глазами. Это очень неприятно. И я бросила занятия – у меня был большой учебник армянского, и я стала учить язык сама. Выйду, поймаю какую-нибудь девочку в общежитии, спрошу, что непонятно. Потом пошла к декану и сказала: «Знаете, он очень хороший преподаватель, но вы понимаете, я же девушка, мне как-то неудобно. Дайте мне женщину-преподавателя!»

Я потом узнала: многие хотели уехать из Армении, поэтому приезжих ловили на крючок. И тогда тоже в Армении была безработица, и работу получали за взятки… Это я потом поняла, почему так активно ко мне относятся – даже хорошие, нормальные, не наглые.

Пару месяцев я подождала, после сессии мне дали преподавателя-женщину… Лусик Максудян. Золотая женщина! Великолепная. Очень красивая, с лицом мадонны, и действительно светлый человек. Она перед этим занималась с другими приезжими, которые учили язык. Она сказала: «Слушай, ты уже учебник выучила, всю грамматику вызубрила, что мы с тобой делать будем полгода?»

Армянский язык я всем хвалю. Фантастический язык! Во-первых, произносится все так, как пишется, никаких фокусов. Не то что английский или французский. Во-вторых, ударение фиксированное. В-третьих, никакого рода: то есть стол – он стол, а не мужчина и не женщина. И очень хорошая грамматика – как алгебра. Есть формула, и ты по ней все делаешь. Очень просто, без всяких исключений, их почти нет. Есть немного, но их быстро выучить можно. Не то что наш родной литовский – о-о, там вообще 50% исключений из правил. Ну, родной так родной, не надо зубрить, а чужим, я понимаю, сложно. Но это опять отклонение от темы.

В общем, я скоро начала чуть-чуть переводить. Познакомилась с молодыми литераторами, пошла в Союз писателей, там меня пригласили на какие-то мероприятия, я сделала некоторые переводы – Давида Ованеса, например, сейчас он уже известный поэт, крупный. Он говорил: «Слушай, ты такая соплячка, а у тебя книга уже есть! А меня переводили на всякие языки – а книги у меня еще нету!»

Ну, у нас в Литве было другое отношение к молодым. У нас действительно очень шефствуют, начиная со школы. И сейчас тоже. Я сама была в этих комиссиях на конкурсах молодых литераторов, и лауреаты в университет поступают без конкурса – на соответствующую специальность. А я была лауреатом самого первого конкурса – мой учитель взял без спросу и послал стихи и сочинение. И поэтому, когда я пришла в университет, меня уже знали. Мне сказали: давай стихи, и так вот и пошло. У нас это все время было и сейчас есть. Иногда это чуть-чуть портит молодежь. Некоторые начинают себя очень рано гениями считать. Ну, не все, конечно.

И поэтому мне было странно видеть такое отношение старших к младшим. Вот этот большой, этот великий, а он только тем, может, и велик, что он очень старый и как-то подлизывался к власти. Я приехала в тот год, когда погиб Севак. Мне сразу стали говорить о том, что его убили. Он погиб летом, а я приехала осенью, в октябре.


С дочерями Юстиной и ВегойНа ноябрьские праздники Рая Черкезян, моя подруга по комнате, меня повезла к себе на родину, в Горис. Я там сразу увидела Хндзореск и эти фантастические пейзажи… И Татев. Мы ездили в Татев, и это вообще фантастика была для меня! Меня это очень потрясло.

Был там комический случай. Я в Армении всего третью неделю, даже меньше, 11 октября приехала, и на ноябрьские праздники меня повезли. Там в Татеве какая-то бабушка благовония курила перед хачкаром. Она подошла к нам и заговорила со мной по-армянски. Я сказала, что не понимаю, а она стала на меня сердиться. Я говорю: чего она на меня сердится, ругает меня? Рая моя с хохота умирает: «Эта бабушка говорит, что ты армянка, ты не можешь не быть армянкой! Ты похожа на какую-то ее родственницу. И нечего тут притворяться: даже если ты приехала из-за границы, ты должна все равно знать армянский». Говорю: «Ты скажи ей, что я обязательно выучу». Ну, вот когда ей это сказали, она успокоилась, но все равно была очень недовольна.


Я всюду съездила, куда могла попасть. И, кстати, ребята, которые меня встретили тогда в общежитии, действительно шефствовали надо мной. Я заинтересовалась футболом, потому что в тот момент Армения блистала. Я сказала, что хочу сходить на футбол. Мне было очень интересно посмотреть на публику в первую очередь, потому что публика там с ума сходила. Я была самым, наверное, холодным зрителем, они на меня так смотрели недовольно… Потом я тоже научилась и кричать, и прыгать. Мне понравилось, я стала понимать футбол.

В общежитии было много иностранцев. Поскольку, как я сказала, это было элитное общежитие, самый-самый центр, рядом Матенадаран (куда я сразу сбежала, наверное, в тот же день, и где мне страшно понравилось). И была там целая компания немцев из ГДР. Это, опять-таки, показатель высокого качества Еревана и Ереванского университета. Потому что они учили физику, вычислительную технику, астрономию, астрофизику, атомную физику. На моем четвертом этаже их было много, и они каждый вечер делали собрание. Надевали свои голубые рубашки и со стульями шли вниз, там был красный уголок. Обсуждали там, например, почему Лотар с Петером играют в карты,и почему Клаус заговаривает с местными армянскими девушками, и т.д.

Были еще болгары и эстонки, которые тоже учили язык. Еще язык учили украинцы – один из них стал украинским послом в Армении. Он женился на моей Рае.


В ссылке, мне 3 годаТогда я пробыла в Армении два года. У меня была стажировка, и стипендию я получала из Вильнюса. Я начала переводить с армянского на литовский уже в первый год. Вышла подборка моих переводов Наапета Кучака – целая страничка в большом журнале, стихи Давида Ованеса, Ованеса Григоряна и еще нескольких авторов.

А с Лусик Максудян мы вот чем занимались два года: в первый год я делала дома подстрочные переводы Наапета Кучака, а на уроках она меня проверяла и правила ошибки, объясняла непонятные слова – это же все-таки средневековый армянский. Мне он очень нравился – действительно прекрасная поэзия. Хотя там насчет Кучака разные теории. Например, что это не тот автор, не тот период, не то время, что это фольклор, а Наапет Кучак как личность существовал, но жил намного позже, и т.д. Но это все не важно.

Весь его сборник я перевела (сделала подстрочник), мне было интересно. Мы с Лусик обычно занимались на кафедре: пили кофе, она мне гадала и меня научила гадать по гуще (потом я в Литве некоторых удивляла этими талантами), и разбирали мои подстрочники. Если попадались сложные выражения, помогали еще ее коллеги-лингвисты. А на следующий год мы занялись Саят-Новой. И притом на следующий год я учила грабар. С грабара я переводила только чуть-чуть: куски из Нарекаци в сборнике эссе «Семь песен об Армении» Эмина.

«Семь песен об Армении» – великолепная книга. Совсем недавно меня один человек похвалил: «Слушай, я нашел в антикварном магазине эту книгу – как ты здорово все перевела!» А мой перевод раскупили моментально. Все семь тысяч экземпляров. Я подсчитала (надо было строчки подсчитывать, потому что за них начисляют гонорар) – там было столько же поэзии разных поэтов, сколько в моей первой книжке стихов.


Перед отправлением в ЛитвуЯ проверила «группу крови» поэтов. Духовной крови. То есть: это я могу переводить – а это для меня чужое. Вот Паруйра Севака я сразу взяла, моментально, Паруйр мой. С Чаренцем у меня нормально получалось. А вот с Туманяном – проблема. Туманян вообще не переводится: он так сидит глубоко в языке, столько там этих глубинных связей… Чем лучше знаешь язык, тем сложнее с него переводить, потому что ты видишь больше. Если был бы только подстрочник, было бы легче. Ну, там стараешься рифмы, образы, более-менее метафоры передать. А тут ты видишь эти корни, языковые связи, созвучия… В общем, Туманян фантастический, невероятно музыкальный и невероятно армянский. Уж такой армянский, что ой-ой-ой.

Кстати. Потом меня поселили в другую комнату к другой девушке. К Рае подселили еще двоих, там стало слишком тесно, я немножко пожаловалась, что вообще не могу работать в такой компании, и меня поселили вдвоем с одной болгаркой, Благой. У меня было потрясение. Пришла к ней подруга-армянка, они обе учились на русском отделении, и эта подруга посмотрела на мои армянские книги, которые лежали у меня на столике. Ты что, говорит, по-армянски читаешь? Да, говорю. – «Слушай, а зачем?» – «Я переводить собираюсь». – «А зачем, все же переведено на русский?»

Это меня очень злило, я старалась всюду говорить по-армянски. В какие-нибудь общественные места зайдешь – и сразу с тобой все говорят по-русски. Я спрашивала какую-нибудь секретаршу: «Вы по национальности армянка? Ну так вот, я с удовольствием буду с вами по-армянски говорить». Как-то они очень удивлялись: «И зачем это надо?» Это меня возмущало. Потом мне объяснили, что это идет, начиная со школы: русские школы, мол, лучше. И когда ребенок выучился, он уже идет в университет на русское отделение, зачем ему этот армянский? И рассуждения о том, что в Армении будет невозможно найти нормальную работу, а вот в России можно будет сделать карьеру… Ну, как большие писатели, кстати, – уезжали в Литературный институт в Москву и потом уже возвращались писателями.

У нас в Литве никто не отдавал своего ребенка в русскую школу, и у нас считали, что литовские школы лучше. Евреи, например, которые могли учиться и там, и там, отдавали своих детей в литовские школы, потому что уровень был выше. Чтобы отдавали ребенка в русскую школу… Смешанная семья еще могла, а чисто литовская – нет, никогда. А ведь в Армении 80% армян, даже больше, под 90%. В общем, мне очень не нравилось, что забывают, не читают свою литературу, не знают своего языка, переводы читают, понимаете ли. Или даже не читают. «А что на армянском есть?» – спросила та же самая девушка. Мне было очень горько.


А потом я стала лезть как можно глубже в историю. После 1965 года были изданы свидетельства о геноциде, я начиталась – спать невозможно было после этого. Но я уже стала ярым болельщиком за Армянский вопрос. Писала статьи, по возможности старалась протолкнуть эти мысли – но в советское время это было нелегко.

Много чего я за эти два года могла бы сделать в Армении, если бы не дочь Вега, которая там родилась. Но – язык выучила. Набрала два толстых пакета разных подстрочников, которые со своей преподавательницей проверяла и уточняла. Потому что с Саят-Новой – это очень большая работа, там вся кафедра иногда спорила: а может, это заимствование из арабского, а может, это персидское, а может, амшенский диалект, и в этом случае это слово имеет другой смысл. В общем, было очень интересно. Но Саят-Нову я мало переводила, потому что там сложная поэтика… А я лентяйка. Мне рифмы искать лень. Свободные стихи – пожалуйста, запросто могу переводить, а где надо рифмы – там сидишь, сидишь, а они не клеятся. А если еще музыкальная сторона…

Но я изучала очень основательно литературу и покупала очень много книг. Первый год я приехала на каникулы в Литву – притащила первый чемодан книг. Потом каждый раз ездили в Армению – и каждый раз таскали книги. У меня неплохая библиотека. Классика есть, новых современных уже меньше.


В 1970-е годы в Литве никто в науке армянской тематикой не занимался. Ничего такого не было. Была одна женщина, намного меня старше, она в пионерлагере познакомилась с армянскими детьми, переписывалась, потом по собственной инициативе поехала в Армению, поступила на русскую филологию и учила армянский. Я не слышала, чтобы она разговаривала по-армянски, но она переводила с армянского, в основном, прозу.

Я ехала в Армению, не зная, что есть еще одна переводчица. Она на меня очень сердилась, но я ей сказала, что в основном буду заниматься поэзией. Но, конечно, я переводила не только стихи, повести тоже, детские книжки. Но все-таки прожить на это было невозможно, я работала в редакции энциклопедии. А редакция энциклопедии – это, знаете ли, конвейер. Потому что статьи идут, и ты не можешь останавливаться. Том за томом, там уже требуют. Сейчас я работаю с новой энциклопедией, я для нее пишу почти всю арменистику. Еще Вега, моя старшая дочь, она историк, ее специализация – история культуры и искусства. Она тоже немало написала и пишет для энциклопедии – про армянское искусство в основном и про историю.

Вега – серьезный человек. Она знает разговорный язык, но литературный не так хорошо, потому что она была в Армении только в гостях и еще месяц, когда писала свою магистерскую работу об исследовании армянских памятников Юргисом Балтрушайтисом-младшим. Его отец был знаменитым поэтом, прославился стихами на русском языке (кстати, и армян переводил на русский). В двадцатые годы он стал послом Литовской республики в Советском Союзе. Наверное, поэтому его сыну удалось побывать в приграничных районах Армении и Грузии и даже исследовать нахичеванский «лес хачкаров», который совсем недавно варварски уничтожили... Позже он с семьей эмигрировал во Францию и там прославился как искусствовед. Вега получила от нашего университета грант для написания своей работы, месяц сидела в ереванских библиотеках, ходила по музеям.... Она читает, но когда нужно писать по-армянски – уже ошибки.

Получается, что больше, кроме нас, из арменистов фактически никого нет. Очень жаль, конечно. В основном, обращаются все ко мне.


Некоторые армянские слова я запоминаю благодаря литературным произведениям. Например, слово «бакла» (бобы) я впервые прочитала в стихотворении Наапета Кучака. В одном четырехстишье девушка жалуется, что ее любимый ушел в монахи, и она сочувствует: он привык к дорогим шелковым одеждам, как же ему надевать теперь грубую монашескую рясу, он привык к изысканным яствам, как он теперь будет бобы кушать. Вот это слово я там прочла и зафиксировала, помню до сих пор. Другое слово «ряса» я впервые прочла в книге эссе Геворга Эмина, в стихотворении о Комитасе, в книге-эссе «Семь песен об Армении». Вот она у меня, уже старая, пожелтевшая бумага, но хочу сказать, что ее до сих пор читают. Этот экземпляр я нашла в букинистическом магазине. В ней есть идеологическая надслойка, советская, она и должна была быть такой, посмотрите, какой год издания. Мой перевод вышел в 84-м. Это первая книга в моем переводе. Потом был сборник повестей, там я перевела 3 авторов – З. Халапяна, С. Ханзадяна и Гранта Матевосяна. «Осеннее солнце» – великолепная повесть, я с огромным удовольствием ее прочитала. «Вкусно» мне было ее переводить... Просто каждое предложение было так сильно, здорово, хорошо сделано. Вся повесть – монолог матери. Прототип этой героини – собственная мать автора, очень сильная женщина, на долю которой свалились тяжелые переживания, но она твердо выстояла. Потом мы сделали сборник армянской лирики, в котором напечатали и Туманяна. У нас был один хороший переводчик, Йонас Стрелкунас, прекрасно работал. Сам поэт-лирик, он здорово переводил, нюхом чувствовал, как надо перевести это или то. Я для него делала подстрочники, даже чертила рифмические схемы, обозначала, где были ударения, размеры строк. Он здорово переводил Исаакяна, и Сильву Капутикян, и кое-что из Туманяна. Хочу сказать, что Туманян слабее получился, он просто не поддается переводу. Я сама перевела 5 поэтов (больше не разрешили, надо было, чтобы там были переводы под именами знаменитых наших поэтов, я только сделала подстрочники для всех).


Фото для объявления о моём вечере стихов в 1980 г.Мне мешало в работе то, что в 75-м году у меня были уже две маленькие девочки. Когда я вернулась в Литву после стажировки в 73-м году, мне была обещана аспирантура для написания диссертации. А я привезла трехмесячную Вегу, и нам нужно было где-то закрепиться, я пропустила момент, когда Союз писателей мне мог квартирку выдать какую-то, хотя бы малюсенькую, как члену секции молодых писателей при Союзе. Как раз построили дом для Союза писателей, и людей заселяли туда. Мы, к сожалению, пропустили этот случай, и я не могла думать ни о какой аспирантуре, нужно было срочно искать работу, чтобы крепко держаться на ногах.

У Руслана никаких прав не было – без прописки, без работы. Он только что закончил университет. Получил направление, кстати, в институт Мергеляна, такое престижное место, а он все оставил и приехал со мной. Я вообще его долго уговаривала, чтобы он не смотрел на меня. Я все равно должна была уехать, а его родители надеялись, что я останусь. Его мама даже организовала небольшую свадьбу, кольцо мне подарила. Говорит: «Вот, попала птичка в клетку». Но меня вряд ли кто удержал бы. Руслан – самый любимый старший сын, семья боялась его отпускать, но когда мой отец приехал с двумя моими сестрами, передумали, разрешили.

Мне помогла моя бывшая преподавательница, получили комнату в общежитии в центре города. Я устроилась на работу, чтобы оформиться. Так я работала, а Руслан сидел с дочкой. А он же армянский мужчина, воспитанный в таких традициях, что женщина с детьми занимается, а как он будет с ребенком гулять на улице… Было так ему непривычно, а потом мог уже и пеленки во дворе повесить, избавился от комплексов. Он такой мягкий, хороший. В этом он очень похож на моего отца – такое же мягкое отношение к любым людям. У меня так не получается. Потом здесь, в Вильнюсе, Руслан устроился на работу по своей специальности – программистом.

Через год к нам приехали родители Руслана, погостили у моих родителей. Еще через год мы сами поехали в Армению в гости к родителям Руслана. И потом ездили чуть ли не каждый год. Меня часто приглашали и от Союза писателей Армении – на юбилей Абовяна, Саят-Новы, на праздник переводчиков.


В ГошаванкеМоего отца всегда все любили. И даже когда он был в Сибири, Советскую власть не ругал. Он не помнил зла. Даже там смог создать строительную бригаду, заказы выполняли. Молодые ссыльные парни рассказывали, что мой папа им многим заменил отца. Отцы-то их были в лагерях. Нас вывезли с семьей, без суда, без ничего, просто мы были в списках. А мама вообще преступник – она учительницей была. Старые учителя же плохо воспитывали детей, не в советском духе. Они учили петь литовский гимн, учили литовской истории. К тому же мы были зажиточными, у нас был свой хутор, хороший кусок земли. А мой папа был мастером. Многие нам завидовали, потому что у нас дома было много сельскохозяйственной техники. Отец был строителем, закончил профтехно – тогдашнее образование было очень сильным, он туда пошел после гимназии. Мой дедушка не разрешил отцу поступать в вуз учиться на инженера. А он мог бы стать очень хорошим изобретателем. Но взамен ему разрешили учить ремесла – он стал и столяром, и плотником, и кузнецом, и в механике разбирался, все умел делать. Мастерил сам приборы, например, станок для изготовления дранки для крыши, у нас даже была маленькая лесопилка. И когда мы приехали в Литву обратно, папа все быстро переоборудовал, завистники болтали: вот – кулак, нужно обратно раскулачить, фабрику устроил. А когда он умер, все говорили: кто же будет лошадей подковывать? Ведь он один мог так хорошо работать. На похоронах собралось очень много народу, множество для нас незнакомых людей, и все говорили о том, как он им когда-то помог...

Нам разрешили купить наш дом, который был в ужасно запущенном состоянии, его пришлось чуть ли не заново строить. Но папа справился. А как мы чинили крышу… Мы с папой наделали дранки – такие тонкие дощечки из ели. Я тащу их наверх, а папа забивает, начиная снизу и идет наверх: «Раз, два, три – три удара – три гвоздя, и одна штука уже есть». Это был такой ритм вальса, а я бегу, чтобы он не сбивался, чтобы он не думал, что я не стараюсь. Облака такие красивые вокруг ясеней, их отец посадил до нашего отъезда в Сибирь, а на одном из них было гнездо аиста. Во дворе – огромный дуб, несколько старых кленов и лип...

У меня было ощущение «кулака», который приехал в 12-летнем возрасте на свою родину (до этого я 4 года прожила у родственников), хожу и чувствую свою землю: наше поле, наш лес, это мой пруд, а там вышла на поляну наша косуля – все наше. Я почувствовала, что у меня есть корни, и они глубоко сидят во мне: на поту, на крови нашей. До этого была у меня «красноватая» идеология.

Чувство родины во мне воспитали, когда мы были в Сибири, мы все время говорили про родину. Как вот эти люди – беженцы из Западной Армении у М. Галшояна – говорят про свой «край», все время тоскуют по нему, так же и у нас: мы часто пели на литовском, собирались на праздники. Мама моя знала очень много стихов. Собирала ссыльных литовских детей, учила читать, писать по-литовски, петь наши песни. Кстати, я научилась читать и писать в четыре года, с пяти лет ходила часто в ближайшую школьную библиотеку. Читала на литовском (родственники присылали книги) и русском, сравнивала буквы.

На митинге в ЧаренцаванеА в восемь лет меня прислали к родственникам в Литву. Я в шесть лет очень серьезно заболела, и родителям сказали, что я поправлюсь только в другом климате, помягче. И меня контрабандой, с чужой семьей, «переслали» в Литву к родственникам. Правда, я в первый же день едва не попала в лапы к милиционерам, меня бы обратно прислали. Меня выгрузили в небольшом городке, не доезжая до Клайпеды, а эта семья из Сибири должна была ехать в Клайпеду. Моя тетя должна была меня встретить. Мы приехали в 6 часов утра – перрон пустой, никого нет, никто меня не встречает. Этим людям нужно было уже уезжать, поезд бы их не ждал. И они мне говорят: «Ну, придет твоя тетя, побудь тут». А я же ничего не боюсь, вот и осталась со своим чемоданом, который почти в мой рост, на вокзале. Жду-жду, никого нет, и я решила подойти к милиционеру, потому что Дядя Степа-милиционер всегда помогает детям, которые заблудились (книжку такую читала), надо попросить, пускай меня отвезут к моей родне. И я начала спрашивать, где тут милиция. Ко мне подошел железнодорожник в форме, он у меня спрашивает: «Зачем тебе, детка, милиционер?» Говорю: чтобы показать адрес, меня нужно к тете отвезти. И он меня сам отвел. А телеграмму о моем приезде принесли, кода я уплетала тетины блины... Со мной часто подобные вещи случались. Я прожила 4 года, как сирота, у своих родственников, в святом месте для паломников – Жемайтийской Кальварии (там воспроизведен маршрут Крестного хода, даже была привезена земля из Иерусалима).

Там постоянно ходили крестным ходом – толпы, даже с оркестром. Я тоже ходила по всем этим местам. И когда ты впервые оказываешься там, в одном месте нужно лечь крестом. Там много часовен, в советские годы много церквей позакрывали, а тамошних часовен не тронули – народ сбежался, защитили. К этим часовням на холмах сложный путь – поднимаешься-опускаешься, чистое место, ручейки. Я там бегала, все знала. А еще я много времени сидела в библиотеке.

Но без родителей было очень грустно. Я была плохим ребенком, не любила слушаться, меня иногда ругали, иногда били. И я пряталась, плакала. Правда, хорошо училась. Один раз даже убежала из дому, начитавшись археологических книг, мечтала попасть в Месопотамию. Была уверена, что там многое не найдено, и я смогу открыть новые места. Главное – двигаться на юг. Вот, например, у Джека Лондона мальчики все передвигались на поездах, я тоже сяду на поезд, потом через границу перейду и буду искать. Просто я жила книгами. Для меня книги были реальнее окружающей жизни.

Мне тогда в феврале только-только исполнилось одиннадцать. Я отправилась, шел снег, ветер, автобус по заснеженной дороге не ездит, а я иду. Взяла только полбуханки хлеба и новую книгу, еще не прочитанную (у меня были карманные деньги, родители присылали, и я покупала на них книги). Был у меня еще школьный атлас, больше ничего, ни копейки в кармане. И вот я пошла. Останавливалась, читала книгу, ела хлеб. Добралась ночью до железнодорожной станции – 20 км протопала по заметенной снегом дороге... Заметила, что все поезда закрыты, не так, как у Джека Лондона. Замерзшая, усталая, голодная, холодная, я села и разревелась. Ко мне подошел человек, отвел в детскую комнату к милиционерам. Я там осталась, пока немного снег расчистили, а то дорогу всю замело. Когда меня отвезли домой, думала, тетя будет меня бить, а нет, она меня приняла, как блудного сына, со всякой вкуснятиной. Я была кошмарным ребенком. Слава Богу, что мои дети не такие.


 
Митинг в Ереване, август 1988 г.


Пока я жила у тетки, я была совсем «розовой», читала Маркса, хотя не могу сказать, что он мне нравился, Энгельс – больше. Родители, вернувшись из Сибири, нашли такую советскую девочку, которая начиталась всякой идеологии. А чрезвычайная набожность тетки меня оттолкнула от Церкви. Я поверила в оттепель, заразилась советским мировоззрением, что все будем братьями, будет коммунизм и все будет о’кей. Кстати, папа мой не успокоился, пока не получил реабилитацию, при Хрущеве, уже после возвращения, правда, конфискованное имущество нам не вернули.

Митинг в Вильнюсе, поём ранее запрещённый гимн Литвы, июль 1988 г.У меня были розовые иллюзии. И тут Чехословакия… Помню, как услышала по радио, что наши войска вступили в Чехословакию. Был август, я в доме на хуторе мыла пол – как сейчас помню, у меня тряпка из рук выпала. В братскую Чехословакию Советская армия ворвалась – как такое может быть? В первый раз я вместе с папой стала слушать радио. «Голоса» у нас на хуторе были слышны, хотя и сквозь помехи, но я услышала, как все компартии – и французские, и шведские – осуждают события в Чехословакии. И остыла к советским идеям. И старалась уже подальше держаться.

А мои родители мне даже не рассказывали, что 16 февраля – праздник независимой Литвы, они осторожно вели себя со мной. Когда они вернулись, мне было 12 лет, я с ними спорила, «все знала». Марк Твен говорил: «Когда я был подростком, мой отец мне казался таким дураком, а потом, с моим возрастом, он стал все умнее и умнее…» (смеется).

Нет, папу своего я всегда уважала, он был начитанным и одновременно глубоко верующим, мы с ним диспуты устраивали. Он мне рассказывал про политику, выписывал много газет и журналов, из-за него и я все газеты читала, чтобы быть в курсе, привыкла интересоваться, где что происходит. Земной шар воспринимала как свой, этакое глобальное мышление. Но я все-таки любила Литву, глубоко ощущала свою принадлежность именно этой земле, этому народу. И все удивились, что в первом моем стихотворении в первой книжке стихов – «Родина моя маленькая» – не было никакой обязательной тогда идеологии. В 6-м классе меня заставили написать про революцию для стенгазеты – это единственная моя просоветская «публикация».

В 1972 году в Каунасе Ромас Каланта сжег себя публично на площади в знак несогласия с советской властью. После его смерти юношу оклеветали, была в Каунасе большая демонстрация за независимость, многих арестовали. Если бы я была тогда в Литве, я бы тоже пошла туда. После этих событий в Литве усилился идеологический нажим, отношение к бывшим ссыльным ухудшилось.

В 1974 году мой папа погиб в аварии. Я тяжело переживала утрату, была связана с отцом, заменяла ему сына, просто он очень хотел мальчика, а я – третья дочка. Вот и старалась быть вместо сына (смеется). Он у меня был такой сильный, я тоже не хотела быть слабой перед ним. И когда его не стало – это как в пургу без шубы в поле выйти, вот так я осталась без него. Ему было всего лишь 62 года. Я в Вильнюсе ходила и плакала, не понимая, что случилось. Через некоторое время принесли телеграмму, и я узнала про эту страшную аварию.

Младшая дочь Юстина родилась через 5 месяцев после его гибели и получила его имя. Она способная, могла бы стать хорошей певицей. Окончила консерваторию, умеет играть на флейте, органе, фортепиано, гитаре. Теперь она в школе преподает музыку. Иногда выступает на концертах – исполняет старинные армянские песнопения (шараканы) и народные песни, имеет успех, но профессиональной певицей стать не стремится.


Праздник переводчиков в ЕреванеВ 1977 году я заболела очень серьезно, подозревали лейкоз. А я просто сдалась. С деньгами туго, дети часто болели, мою вторую книгу отказались печатать. После ее выхода меня могли принять в Союз писателей, а я была ссыльная, ненадежная, и мою книжку отклонили. Было указание сверху.

Врачи сказали моей маме, что надежды нет. Я увидела свой диагноз в больнице, когда медсестра отошла, пока меня оформляла, и подумала: как это мне умирать, одной девочке – четыре годика, другой – два. Бедный Руслан, как третий ребенок, что он будет делать без меня? И в ту ночь я молилась, многое забыла, но что-то вспоминала, молилась без остановки. Когда меня через месяц выписали, мне врач сказал, что по-научному не может объяснить, что произошло. Правда, у меня остались отклонения в крови, селезенка, печень увеличены. Но я выжила. Потом у меня было несколько повторных обострений. Самый страшный – в 85-м, я тогда родила неживого мальчика. Мне сказали, что с таким диагнозом можно рожать, может быть даже улучшение. Я сына очень хотела, всегда хотела. И во время родов врач, пробегая мимо Руслана, сказала, что нет надежды. У меня кровь становилась густой прямо на глазах, мне все время что-то капали, разбавляли... А ребенок мой умер, потому что я кровь у него всю забрала, такая вот у меня была болезнь. Мне назначили химиотерапию, я отказалась, стала голодать, хотела 40 дней, но получилось 35 дней, больше было нельзя, кровь из десен пошла. На одной воде жила, немного поправилась, и моя болезнь перешла в анемию-малокровие. С этой болезнью до сих пор живу. У меня селезенка на полживота, наклоняться не могу, а так ничего не болит. Бывает, что слабость чувствую. Недавно мне окончательно установили диагноз – хронический миелофиброз. Прада, с этой болезнью при хорошем уходе в исключительных случаях живут до 20 лет. Получается, я – рекордсменка, ведь впервые в тяжелом состоянии, со страшным диагнозом, я попала в больницу в 1977 году...


Первый съезд Саюдиса. С писателями С. Шальтянисом и Г. КановичемВот так и живу. Я у Господа попросила не оставлять моих детей, а он дал мне намного больше. Я смогла сделать и вторую книжку, и третью. Разница между второй книгой и третьей – 21 год. В то время жизнь была очень активной, насыщенной. Когда ее в 2003 году представляли в Союзе писателей, наш председатель пошутил: «Следующая книга будет, наверно, через 31 год».

Кстати, иллюстрации сделала моя Вега. Только цвет обложки я сама выбрала. В ней есть стихотворения, посвященные Армении, например, «Спитак. Монолог вдовы». Думают, что это перевод. А я просто была в Спитаке и почувствовала эту боль. Есть стихотворение «Комендантский час». Видите, даже написано место – Ереван-Вильнюс (88-91 гг.). Я впервые попала на комендантский час в Ереване в 1988 году, а потом в Вильнюсе, в январе 1991 года.


Я работала в редакции энциклопедии и хотела поменять работу, все-таки энциклопедия – это конвейер. Все проверяется, уточняется, нельзя останавливать, дети болеют, а меня никто заменить не может. После энциклопедии я работала на телевидении, вела литературно-художественные программы. Потом, правда, меня уволили, разобрались, что я ссыльная. Я ничего не боялась: ни камеры, ни микрофона, спокойно выступала. Многим это нравилось, а вот директору – не очень. Я стала свободным писателем. Я уже была членом Союза писателей, меня приняли в 1982 году после выхода второй книги.

Я ездила в Ереван, занималась переводами, перевела несколько книг для детей – В. Погосяна, К. Симоньяна, туманяновского «Гикора», с нашей художницей даже поругалась, что глаза у детей не армянские получились в иллюстрациях, а должны были быть миндалевидные.

У Руслана карьера пошла в гору, он побольше зарабатывал, и мама помогала. Так я жила, детей воспитывала, стихи писала. И тут началась перестройка.

Справка члена комиссии по оказанию помощи Армении, декабрь 1988 г.В 1987 году меня пригласили в редакцию еженедельника «Литература и искусство». Моя подруга устроила меня в публицистический отдел, она знала, что я неплохо пишу. В Литве были подъем, эйфория. Вскоре газета стала выходить огромным тиражом, но все равно была дефицитом, поскольку появились публикации на смелые, ранее запретные, темы…

И вдруг в феврале 88-го года читаю в советских газетах, что в Армении начались забастовки. Мне передали какие-то бумаги про события в Сумгаите, у меня волосы дыбом встали, как можно молчать? Я пыталась в газетах что-то напечатать, но не получалось. И в апреле на вечере ориенталистики в Доме ученых меня пригласили выступить о литовско-армянских связях. Я болела, у меня в тот день была температура 38 градусов, но все-таки я пошла, чтобы рассказать людям об этих событиях. Немного рассказала про эти связи, про армянских купцов, которые жили на территории Литвы еще в XIII веке, про армянских ремесленников в Вильнюсе в XVI веке и прочее. А потом заговорила про то, что сейчас происходит в Армении, и стала излагать по датам, по цифрам: про Сумгаит, про Карабахское Движение, про погибших. Потом сказала, что я спою песню, которую исполняют во время поминовения жертв Геноцида, – «Дле Яман». Голос хрипел, но я пела, закрыв глаза, пою и слезы из глаз текут. Я в тот момент, наверно, была чуть похожа на Лусинэ Закарян, она тоже плакала, когда пела. И тут открываю глаза и вижу: все в зале встали, многие тоже плачут. Потом мне сказали, что запись была сделана (наверное, КГБ), и она ходила долго еще по Вильнюсу.


 
В Иджеване с местной группой самообороны в сентябре 1990 года (я не умею стрелять!)
 

Я никогда ничего не боялась. Меня многие поддерживали, я была известным писателем и переводчиком, работала в популярной газете, была заметным человеком в то время. В 88-м году стала членом «Саюдиса» и сама себя назначила связной с Армянским общенациональным движением (АОД). Полетела в Армению, чтобы встретиться с лидерами. Билет долго не могла достать, постоянно были какие-то помехи, возможно, из-за КГБ. Мы должны были лететь еще с одним саюдистом, но он струсил, я полетела одна, не получилось через Вильнюс, отправилась через Москву. А там жил друг Руслана Сурен, он меня отвез в аэропорт. В аэропорту толпа армян, и все хотят улететь домой. Тут появились какие-то билеты, и наш Сурен сказал людям, кто я такая, куда лечу и в каких целях. И люди мне уступили билет, представляете? Я подхожу к кассе через всю толпу, люди расступились, а кассирша спрашивает: «Люди согласны, что ей без очереди?», а народ отвечает: «Мы не просто согласны, мы требуем, чтобы вы ей продали билет». Так я прилетела в Ереван в августе 88-го года.


Справка наблюдателя на референдуме 1991 г.Кстати, я пропустила большой митинг в Вильнюсе. В июле до этого тоже прошел один. Я там должна была выступить и хотела рассказать про события в Карабахе, Сумгаите и в аэропорту Звартноц. Я серьезно подготовилась. Но ко мне перед этим митингом подошли и сказали: «Ты же не депутат, там депутаты будут выступать». Наш один депутат вместо меня что-то нейтральное промямлил, про примирение, про Карабах. А я жутко обиделась, конечно, это был КГБ, потом мне сказали. А речь у меня была хорошая, жалко... И в то время, когда я была в Армении, 23 августа в парке Вингис говорили про пакт Риббентропа-Молотова, собралось очень много людей, а я не смогла участвовать.


Празднуем в Ереване - объявили результаты референдума о независимостиВ Ереване я виделась с Левоном Тер-Петросяном, Вазгеном Манукяном, Вано Сирадегяном, Бабкеном Араркцяном, Ашотом Манучаряном, Алексаном Акопяном и др. Я сама вызвалась в «Саюдисе» налаживать контакты. Я была в «Саюдисе» рядовым, но очень активным членом, не состояла членом Совета. Мне предложили вступить от Союза писателей, но я подумала, что буду часто ездить в Армению и хочу оставаться свободной. Наверное, надо было согласиться, у меня было бы больше возможностей...

И вот встретилась я в Ереване с этими людьми. У меня осталось очень хорошее впечатление от Вазгена Манукяна. Я сразу поняла, что это – голова. Все болтали, долго-долго спорили, а Вазген один раз по существу скажет и все – математик, одним словом. Левон – лидер, но холодноватый. Вазгена-то я сразу почувствовала, а Левон держал всех на дистанции – характер такой.

Два дня я провела там, потом вернулась в Литву, в свою газету, писала разные статьи, но про Армению не могла, в редакциях избегали, не печатали. Было указание «сверху». Я использовала все возможности, чтобы рассказывать про Армению, например, на вечерах поэзии, куда меня часто приглашали. Я хорошо читаю, мне говорят: «ты артистка, а не поэт» – это такой комплимент.


Вечер поэзии в США , 1990 г.Я получала из Армении много материалов, приезжали знакомые люди, привозили, рассказывали. И незнакомые приезжали по чьей-нибудь рекомендации. Был один интересный случай: приехал в Литву незнакомый парень, но у него был мой номер телефона. Позвонил, мы встретились, и он мне говорит: «Вы, наверное, точно знаете, где тут можно оружие купить, нам в Карабахе очень нужно». Я сказала, что не знаю, с такими делами не связана. Он через некоторое время снова появился и попросил одолжить ему денег. Он нашел оружие, но нужно много денег. Мы одолжили и дали ему нужную сумму. Потом нам вернули деньги, мы смогли рассчитаться. А знаете, как он нашел торговцев оружием? На дискотеке познакомился с девушкой, а она его отвела к нужным людям. Причем литовец, который продавал ружье, проверил, на самом ли деле у него армянский паспорт. В то время отношение к армянам у народа было хорошее. Но у властей – не очень. Информацию об Армении, Карабахе не пропускали в печать.


В США со знаменитым поэтом Б.Бразджёнисом, поэзия которого была запрещена в советской Литве, 1990 г.22-23 октября 1988 года состоялся Первый съезд «Саюдиса» в Литве. Два дня он длился, шла прямая трансляция по телевидению, вся Литва сидела у телевизоров, даже преступники – милиция сообщала о том, что почти не совершалось преступлений в эти дни. Мы с Русланом были депутатами. Я его затащила как одного из представителей нацменьшинств. Я все устроила, еще одну грузинку нашла, татары и караимы еще раньше создали свои организации.

Я размечталась, что прилетит армянская делегация (они и правда собирались в Литву), они выступят, я буду их речь переводить, может быть, «Саюдис» примет какое-то нормальное решение по поводу Армении. И вдруг слышу, что, мол, армянская делегация не смогла прилететь, власти помешали. Выступали гости из России, Галина Старовой­това выступала. Но вот вырвался и прилетел Ашот Манучарян, сказал, что летчики провели к себе в кабину. Я все бегала и ведущих просила, чтобы ему дали слово, чтобы от имени армянской делегации он выступил. Одного уговаривала, второго, обещали, но так и не разрешили. Второй день смотрю по программе – под конец будет пустопорожнее заявление по Карабаху: «давайте жить дружно». Я в бешенстве. Второй день, идет прямая трансляция, я просто вырвалась на сцену, проскочив мимо охранников, подошла к ведущему. Кстати, в тот раз был Витаутас Ландсбергис. Я к нему подошла и говорю: «Неужели вы не дадите выступить армянам, они уже второй день сидят в зале, тут про армян какую-то чепуху собираетесь принимать, а их послушать не хотите». Так вот, я заявила, что не хочу быть в таком «Саюдисе», демонстративно порвала свой мандат и соскочила со сцены. А Ландсбергис подозвал меня и сказал, чтобы я предупредила Ашота, он будет выступать. Ландсбергис потом меня упрекал, зачем я раньше к нему не обратилась, а я думала, что он слишком занят, председатель «Саюдиса» все-таки... Я обращалась к тем, с кем была вроде хорошо знакома... Один священник из бывших диссидентов (их там целый ряд сидел поблизости) подарил мне цветок, говорит: молодец, детка.

Потом меня некоторые ругали, не поняли, что я делаю и почему, говорили, что я праздник испортила. А мне наплевать, я сделала свое дело. И Манучарян все-таки выступил. Говорил он коротко, уставшим голосом, ведь прямо с самолета просидел два дня. А поздно вечером у нас дома он долго разговаривал с Г. Старовойтовой (кто-то из наших диссидентов попросил устроить эту встречу). Вы знаете, когда мне дважды до этого отказывали, не пускали его к выступлению, я вышла из зала, до этого была солнечная погода, а в то время – снег с дождем пошел. Ей-богу. Но все-таки я своего добилась.


Вечер поэзии и музыки в Вильнюсе, собираем средства для помощи Карабаху, 1992 г.В ноябре 88-го я снова поехала в Армению, пробыла там около недели. И как раз в это время – события в Кировабаде. Каждый день с шести утра до ночи ходила на митинг у Оперы, как на работу. Остановилась у новых знакомых, была в напряжении, но все равно чувствовала эйфорию, потому что все шло так красиво, никаких злых лозунгов, типа «смерть» кому-нибудь (у азербайджанцев, например, они были, по их телевидению я видела ужасные лозунги). И меня выталкивали, чтобы я выступала. Верховный Совет тогда распустили по указанию из Москвы, аодовцы везли депутатов в Оперный театр, чтобы они приняли решение о суверенитете Армении и признании Геноцида армян. Доярки, герои соцтруда – их собирали, и их нужно было как-то занимать. Я целых два часа в Оперном театре рассказывала депутатам Верховного Совета Армении про литовско-армянские связи, про нашу историю, «Саюдис», много всего...

Потом мне сказали, что меня срочно ищет какая-то женщина и хочет со мной поговорить. А там на площадке шла информация про Кировабад, погромы, самозащиту, что есть раненые. Я вышла поговорить с этой женщиной. Как только она со мной заговорила, я ощутила какую-то волну, энергетический ток. Она вдруг изменившимся голосом говорит: «Я вижу развалины, кровь, много жертв. Что же это такое будет с моим народом? Это не Карабах, это большие города, так страшно». У нее было видение, она потом немного отошла. Она видела землетрясение. Это я уже потом поняла. Ее звали Аида, она говорила, что видела все, как фильм, но не понимала, где это происходит. Потом меня пригласили к ней домой, у нее дома было Красное Евангелие, на котором присягали фидаины, оно было завернуто в шелковый платок, и только несколько раз в году его открывали. У Аиды были видения, она говорила на разных языках, некоторые даже не расшифровали. И знаете, что она мне сказала, когда «пошел» текст у нее? Что будет большая беда, и я скоро снова вернусь в Армению, помогать ее народу. Это она говорила про Спитак, а может, и Карабах... Я действительно очень быстро прилетела, на третий день после землетрясения.


Шуши, сентябрь 1992 г.Наконец, собралось достаточно депутатов в Оперном театре, стали принимать эти важные решения. Только утвердили, подписали, и через несколько минут приползли танки со всех сторон. Объявили, что начинается комендантский час, приказали всем разойтись. Все разъехались.

А на следующий день я пошла к известной поэтессе Маро Маркарян. Решила взять у нее интервью, засиделась у нее, выхожу и думаю, что надо поскорее уезжать, а то начнется комендантский час. Вышла во двор, у меня было еще минут пятнадцать времени. Ко мне подошел один мужчина в форме и сказал: не идите никуда, вас обязательно задержат, переночуйте там, где вы были. Я вернулась к Маро Маркарян. А на следующий день сразу улетела.


Потом случилось землетрясение. Кстати, мой Руслан видел вещий сон. В то утро он проснулся с плохим настроением. Он видел Арарат, а оттуда вдруг поднимается огромная черная женская фигура, подлетает и целует в лоб. Я ему сказала: это плохая весть. И через пару часов мы узнали о трагедии. Я сразу побежала в свою редакцию, сказала, что уезжаю. Меня включили в Комиссию помощи Армении. Но я не хотела выполнять декоративную функцию, заседать и прочее. Добыла бумагу, что я член этой Комиссии, под подписью зампредседателя Совмина. Остановиться я должна была у хороших знакомых в Ереване. Сначала никак не могла вылететь, потом получила билет, но самолет приземлился в Адлере, ереванский аэропорт был переполнен. Прилетела в Ереван только 11-го, а прилети я 10-го – меня бы арестовали в армянском Союзе писателей вместе с активом АОД, где они собирали помощь пострадавшим. Жаль, не попала – мне нечем похвастаться (смеется).


Выполняю обязанности переводчика во время визит Р. Кочаряна в Вильнюсе. Приём у президента В. Адамкуса с супругой, 2002 г.Прилетела и сразу пошла в Союз писателей Армении, а там – охрана, все окружено милицией. Пропускают только по членским билетам, я достаю свою Красную книжечку – члена Союза писателей СССР, прошла, много знакомых увидела, поздоровалась. Стою у окна, а внизу японец с микрофоном, он пытается пробраться, милиция не пускает. И в этот момент заходят трое в кожаных плащах и как будто фотографируют глазами, «засекли» меня, рты разинули – не ожидали увидеть. Это были сотрудники КГБ, они меня знали по митингам. Тут приходит комендант города Макашов. Оказывается, это было собрание членов Союза – урок для непослушных. И он загремел: «Развели гнездо экстремистов в Союзе писателей, как вам не стыдно? Вы же передовое звено идеологического фронта. Писатель должен иметь железное сердце партийца!» Я тут захихикала, давно такого абсурда не слыхала, местные меня успокаивали. Комендант поговорил, кулаком постучал и ушел.


Я остановилась в очень интеллигентной семье Атоян, они мне рассказывали все, что происходит с помощью – ее много, но неизвесто, куда она идет дальше. Приходило столько гуманитарной помощи, что аэропорт был переполнен.

На следующий день я добилась того, что поехала в Спитак (помог Зорий Балаян). Мы летим на вертолете, и я думаю: вот развалин совсем не видно, крыши целые. А эти крыши, оказывается, на земле лежат на грудах бесформенных.. Я вышла из вертолета, иду по улицам, сплошные развалины, страшно, и встречаю писателя и журналиста Шахмурадяна. Знакомый парень – белый-белый. Поздоровались – руки холодные, сам полуживой. Он помогал откапывать детей друга из-под развалин. Такое горе...

Дальше иду, слышу литовский язык, подхожу, вижу: мой драгоценный Руслан – прибыл со спасателями из Литвы. Я говорю: «Ты как здесь, где дети?» Дети были не маленькие, подруги присматривали, помогали. Большие девочки – 15 и 13 лет, переживали, боялись за нас... А по всей Литве были расставлены большие ящики для сбора помощи Армении. Это наш «Саюдис» организовал. И люди помогали, чем могли, набрали солидную сумму. Я просила, чтобы только деньги никуда не переводили, а отдали в руки людям, которых обязательно привезут.


Я видела матрасы в переполненных спортивных залах, люди жили в этих условиях, было жутко. Моя знакомая литовская журналистка все снимала на видео: людей, больницы, обгоревшие трупы. Я удивлялась, как она снимала, я не могла смотреть на этот ужас. Помню, на улице лежит белая подушка в грязи, и все ее обходят. Помню про мародеров – советская пресса постоянно писала про армянских воров. А ведь приезжали целые банды из Одессы, Ростова, они расхищали помощь.


Потом по всему Еревану была развешана информация из энциклопедии про геофизическое оружие, о том, что бывают искусственные землетрясения, цунами и прочее. В самом Спитаке тоже говорили на эту тему. Обычно перед землетрясением животные начинают беспокоиться, чувствуют беду, а тут – ничего. Я спросила у академика-сейсмолога Тер-Степаяна, который знал много, он боролся против строительства АЭС, он говорил: станция стоит на опасном участке, там двойной излом и огромное подземное озеро. Но все равно АЭС построили. Я у него спросила, могли ли в Спитаке использовать подобное оружие, он ответил, что это уже не проверишь никак. Такие землетрясения проходят как естественные.

Японцев вообще туда не пустили, они же спецы по землетрясениям.


У Атоянов останавливалась и русская журналистка Инесса Буркова из московского клуба «Карабах». Через местных мы созвонились со священником из Кировакана, который знал, как встретиться с Манучаряном (его не арестовали, он и еще несколько лидеров-аодовцев в ту пору скрывались). Я очень хотела поговорить с ним. Плохо, что мы договаривались по телефону и вслух произносили имена арестованных членов АОД. В метро, на остановке, нам уже надо выходить, подбегает к нам лохматый парень в какой-то ужасной шапке и по-немецки мне говорит: «Не надо туда ходить». И пробежал мимо. Он знал, что я понимаю по-немецки. Тут меня осенило, говорю Инессе, что гебешники все знают, ведь нас по телефону прослушивали. Выходим мы из метро, видим, как за нами начали следить. Мы поняли: на встречу нам никак нельзя. Решили их ввести в заблуждение и пошли по обувным магазинам, давай мерять сапоги, пока «хвосты» не отвязались... За мной там часто ходили «хвосты». Это было, как в кино, я чувствовала себя героиней приключения, но всегда под рукой держала свои бумаги, что я из такой-то важной Комиссии.


Перед тем как отправиться в Армению, я связалась с нашим профсоюзным лидером. Он сказал, что в Литве много свободных санаториев, профилакториев, они готовы принять пострадавших из Армении, на какое-то время приютить примерно тысячу человек. Он предложил найти школьников с мамами и учителями, организовать в Литве школу, и эта идея у меня в голове засела.

Я бегала по всем инстанциям, хотела узнать, как людей отправляют, бегала в Совмин. Мне сказали, что нет такой заявки, чтобы людей отправлять в Литву, но оттуда получили много материальной помощи: продукты, палатки, вещи. благодарили. Я говорю: может, у вас этот листик затерялся, у вас столько дел и бумаг. Мне разрешили поискать, и, действительно, я его не нашла.

Пошла к заместителю председателя Всесоюзного совета проф­союзов, который занимался эвакуацией пострадавших, и говорю: у нас есть возможность приютить более тысячи человек, но заявку я не могу найти. Опять звоню нашему профсоюзному лидеру, он говорит, что отправил прямо в Москву, может, там застряла. Я опять к этому русскому, никто не нашел никаких бумаг. Он усталый, озабоченный – не хватает мест, куда можно отправить людей. Вздохнул и говорит: вот тебе поезд и самолет – вези людей. А у меня температура под 39, еле на ногах держусь, но рада, что пробила.

Люди из ЦК сказали, что Прибалтика была закрыта для армян. Экстремисты с экстремистами не должны быть вместе. Но вот через эту лазейку, что я открыла, отправляли людей потом и в Латвию. Я сразу дала нашим телеграмму – это было под Рождество. Полетели два «ИЛ»-а, и полный поезд отправился. Наши чиновники ругали меня на чем свет стоит – ведь на самом деле они знали, что не предусмотрена эвакуация в Литву. «Кто послал в Армению эту сумасшедшую поэтессу?» А меня никто не посылал, я сама себя послала. И вот – в рождественские праздники прибывают около 1200 человек, а ничего не готово... В Литве разные чиновники сбились с ног, но ничего, справились.

От «Саюдиса» по 500 рублей выдали каждому – на то время большие деньги. Определили армян в Палангу. Шум моря, высотные здания – это было не очень хорошо, люди после Спитака боялись. Я поехала тоже туда, устроилась преподавателем литовского языка, а на самом деле больше оказывала психологическую помощь, ведь люди могли со мной общаться как со своей. Занималась отдельно со взрослыми и детьми. Я там сломала ногу, пришлось отправиться домой, и какое-то время туда не приезжала. После землетрясения создалась организация армян Литвы, они стали шефствовать над земляками.

Армянские дети закончили в Паланге школу, в том году был выпускной класс и в следующем. У нас обострилась ситуация, блокада со стороны России, не хватало топлива, жизнь усложнилась. Большинство армян в 1991 году вернулись домой. Остались немногие, несколько ребят поступили в наши вузы.


С группой армянских писателей в Карабахе. Я, естественно, на танке с краю, 2002 гОсенью 1989 года я поехала на I съезд АОД. Кстати, увидела, что едет и человек из нашего «Саюдиса», который выступал за Азербайджан, вел их пропаганду. Я пошла к армянским знакомым, к Левону или Вазгену, не помню, и сказала, чтобы этому человеку не давали выступать, он недостоин. И вместо него я выступила. Не из-за славы, Боже упаси, просто я говорила то, что надо. У многих людей в Армении тогда были упаднические настроения, а я им рассказывала про славное прошлое, про Аварайр, Сардарапат, про победу армянского духа. Я уже не помню, что точно говорила, но потом меня все даже на улице узнавали, подходили и целовали. И чуть ли не весь Ереван здоровался – ведь съезд по телевидению показывали. А у Левона в тот день была повязка на шее (остеохондроз), и он такой хмурый-хмурый сидел, совсем не был похож на председателя. Я пожалела, что не Вазгена выбрали...


А в сентябре 91-го года мы с Русланом были наблюдателями на Референдуме в Ереване, сами приехали. Съездили в Иджеван, там граница с Азербайджаном, с той стороны часто стреляли. Местные защищались. У меня даже есть фото с автоматом, стрелять сама не умею, а с защитниками сфотографировалась. Мы отпраздновали Референдум, это было здорово.
Меня, кстати, уволили с работы, сочли мой отъезд в Армению за прогул. Все знали, я предупреждала, что поеду, да вот новый редактор газеты (бывший комсомольский лидер) недолюбливал меня, как и всех, связанных с «Саюдисом».

А Руслан в то время бизнесом занялся. Да только не лежит у него душа к этому. Не стали мы богачами, кое-как перебивались...


В 92-м приходили трагические вести из Карабаха, я все думала, как бы помочь. И быстро организовала общество «Литва-Армения», чтобы получить печать. Стала председателем. Специально так сделала, чтобы иметь право на сбор помощи. Очень помогло нам католическое благотворительное общество «Каритас». Много всякого добра дали. Примерно полгода собирали эту помощь, организовали концерт, я выступала по телевидению, по радио. Что важно, мы приобрели много искусственных кровезаменителей, ведь после ухода Советской Армии их у нас осталось очень много, а срок годности скоро истекал, и министр здравоохранения разрешил мне купить их за небольшие деньги. Спонсировал тот же друг Руслана из Москвы – Сурен, в ту пору уже удачный бизнесмен.

Мне помогали многие, кроме «Саюдиса», его руководители уже были при власти, на словах сочувствовали, официально соблюдали «нейтралитет». Люди из Католической Церкви очень помогли – священники, монахи. Помогали пенсионеры, чем могли.


Вновь в Карабахе, 2002 г.Мужчины звонили и приходили, просили их взять с собой, чтобы на месте помочь воевать. Я категорически отказывалась, ведь могли быть провокации. Но трое литовцев все-таки сами добрались, один из них получил пулю в живот, и все вернулись обратно. Мы уехали только в сентябре 92-го года. Интересно, что даже сотрудники литовской таможни помогали, за меня оформляли бумаги. Сперва поехал трейлер, присланный Суреном из Москвы, а потом Сурен нанял два «АН»-а, и весь груз, 21 тонну, отправили в Армению.

Сначала я поехала одна. Мы ездили по пансионатам, раздавали вещи семьям бойцов. Пришлось пробивать поездку в Карабах, нас не хотели отпускать – бои идут, опасно. А я ведь на все вопросы – где гарантия, что помощь дойдет до Карабаха, не будет где-то продана – отвечала, что буду сопровождать ее до конца. Наконец, добилась своего, получила разрешение.


Как раз уже была открыта дорога через Лачин. Там я встретила Айрикяна, он был назначен комендантом Лачина. С ним я была знакома с 1990 года. В Калифорнии познакомились, когда я была там в гостях у своего двоюродного брата. Сестра Айрикяна устроила мне встречу с дашнаками, они как раз праздновали юбилей своей партии, я побывала на праздничном вечере и получила очень ценный подарок – книгу С. Врацяна, премьера независимой Армении, «Республика Армения». Она нам очень пригодилась потом (всем троим – мне, Руслану и даже нашей Веге, она написала курсовую работу о Рес­публике Армения в 1918-1921 гг.). Дашнаки тогда мне сказали, что Левон собирается сдать Карабах, я в это не могла поверить. А потом выяснилось, что это правда...

Еще в Горисе мы видели обстрелянные дома. Дорогу обстреливали ракетами «Град», ее все время чинили. В Карабахе мы остановились у Арустамянов, их дочь Гаянэ – героиня-радистка, за ее голову обещали награду. В тот вечер ее брат пришел, прямо из окопов. Гаянэ сшила ему специальный жилет с карманами для патронов, гранат и прочего.

В ту же самую ночь из дальнобойной пушки выстрелили, рядом что-то грохнуло. Били по Степанакерту, довольно долго. Мы вскочили, хотели бежать, но куда? Хозяева вроде спят, у них тихо. Сели на кровати и просидели до утра. А утром хозяева говорят: бежать некуда, или попадет, или нет. Окна в домах были выбиты, все заклеено. Всюду места взрывов ракет «Град» и дырки от кассетных бомб – а ведь их нельзя использовать против гражданского населения. И когда мы уезжали, стояли на перекрестке, вместе с нами другие – может, человек двадцать, – дожидались своей машины, над нами бабахнула такая бомба, во все стороны полетели шарики, попадет – бьет насквозь. Мы знали, что нужно падать сразу на живот, все равно было страшновато. Но чудом никого не ранило.

Побывали в Степанакерте и Шуше. Больше нас никуда не пустили, фронт был близко, мы очень хотели в Гандзасар, но как раз там рядом шли бои...

Мы передали местной организации нашу помощь – одежду, продукты питания, чтобы они людям раздали. Ведь люди бежали из горящих домов, под обстрелом, в чем были, например, в халате и шлепанцах... Часть кровезаменителей передали в ереванские больницы, куда привозили раненых из Карабаха, другую часть доставили в больницу Степанакерта, находившуюся в подвале. Главврач-хирург очень обрадовался, показал на столике несколько баночек – это все, а ведь постоянно привозят раненых, им нужна кровь, которой не хватает, вот кровезаменители помогают выжить.


В Шуше были интересные моменты. Смотрим – идет какой-то «шпион» в натовском обмундировании, с ним два местных армянина, все вооруженные. Мы подошли к этому парню, оказалось, он из Канады, его дед из Карабаха, и вот он приехал помогать. Накупил на свои сбережения обмундирования, пробивался несколько месяцев в Карабах...

Из Шуши такой вид открывается! Там скала, и под скалой деревня. Степанакерт – как на ладони. И вдруг взрыв там, внизу. Кто-то на меня навалился сзади и повалил на землю. Второй взрыв был совсем рядом, стекла задрожали, осколки полетели. Потом этот мужчина извинился, говорит: просто видел, что вы не местные, не разбираетесь, ведь если был один взрыв, значит, второй может быть здесь, рядом, и может осколком задеть.

Это были фантастические впечатления. На улице дети играли осколками. Гаянэ была в радиоцентре и помогла нам связаться с нашими дочками, они сильно за нас боялись – по телевидению сказали, что Лачинский коридор азеры перекрыли, девочки переживали, как мы вернемся. На самом деле, это была дезинформация, коридор защитили.

Разных сценок там мы насмотрелись. Например, идет семья: женщина несет автомат, а мужчина несет ребенка, приехал с фронта, соскучился. Ночью бомбили, а утром все чистили, убирали улицы. Через улицы были протянуты черные полотна с именами погибших воинов, жителей этих улиц... Магазины пустые, люди во дворах пекли лаваш и нас, чужаков, прохожих приглашали – армянское гостеприимство...


Я была уверена, что с нами ничего не случится. Перед тем как отправиться в Ереван, ко мне приехали монахини и привезли две статуэтки Божьей Матери. История такая: ее видела одна итальянская монахиня, и Богоматерь сказала, что люди из-за плохих священников перестали ходить в церковь, и она сама хочет пойти к людям в таком виде, вот так с тремя розами на груди – там символика «вера, надежда, любовь». Она сказала: где люди ее примут, там будет ее благословение. Когда в Италии было землетрясение, в тех домах, где побывала эта статуэтка, ничего не случилось. В ночь с 12 на 13 января 1991 года доставили такую статуэтку к Сейму, где толпы безоружных людей (в том числе и мы с Русланом) ожидали нападения, молились и пели всю ночь. Но нападения не было – у телевизионной башни стреляли и танками давили людей (там были наши девочки, но, слава Богу, они не пострадали). Погиб наш сосед и одноклассник Веги. Монахини сказали, что это Богоматерь защитила людей у Сейма...

Мне передали две статуэтки, просили оставить их в религиозных семьях, при этом объяснив им, что статуэтка не должна становиться собственностью, нужно передавать ее людям. Одну я дала католической семье в Ереване, другую решили оставить в семье Арустамян. Кстати, все медикаменты доставили в Ереван 8 сентября, как раз в праздник Богоматери.
У меня было ощущение того, что нас оберегают, и я совсем не боялась. Когда мы ехали обратно, нас везли в почтовой машине по ущелью. Водитель смотрел все время то на гору, оттуда стреляли, то на дорогу, вот тогда я впервые почувствовала что-то вроде страха.


В Карабахе были мои самые счастливые моменты – радость, что я что-то смогла сделать, особенно когда в Степанакерт привезли эти медикаменты. Как раз в этот день разбомбили детский сад, там жили беженцы, было много раненых. Доктор сказал, что мы как ангелы с неба, успели привезти эти кровезаменители. Привезли то, что очень было нужно.

В Армении я часто выступала по радио, давала интервью. И всегда говорила: в стране фактически военное положение, но нет централизованной армии. Почему ее нет? Вазген Манукян в то время был премьером, делал многие правильные шаги, очень хорошо провели национализацию земли. Красиво все поделили, кроме государственных земель. У нас в Литве провели реституцию – бывшим собственникам возвратили землю или выплатили компенсацию, но до сих пор идут споры, судебные процессы, многие недовольны.

В Литве я написала статью для газеты, с которой сотрудничала, название было «Карабах тверже камня». Люди на самом деле не хотели бежать, оставлять родную землю и здорово ее защищали, не щадя себя, показывая удивительную силу духа. А потом мы с Русланом издали газету «Армена», чтобы раздать людям, рассказать про эту акцию помощи, про Карабах, Армению, ее историю и нынешнюю жизнь, много всякой информации. Два номера по 8 страниц, 1000 экземпляров напечатали собственными средствами. Многие хвалили, что хорошо сделана газета. Но больше не получилось, с деньгами стало хуже...


Потом я включилась в политику, стала даже членом правления партии христианских демократов, работала в Сейме советником по культуре при Комитете культуры, науки и просвещения. Было очень много работы, создавались новые законы, исправлялись старые, я была во многих рабочих группах, иногда на работе засиживалась до полуночи, страшно уставала, опять разболелась.

В 2002 году я оставила работу, наконец съездила в Армению (Руслан ездил чаще), и вот через 10 лет мы снова попали в Карабах. Так было приятно видеть новые постройки, никаких развалин, масса молодежи по всем улицам, много нарядных людей, магазины и лавки полны товаров. Новые хорошие дороги, многие построены там, где их не было раньше. Побывали наконец в Гандзасаре, где раньше проходила линия фронта.

Встретили и нашу статуэточку, ее в церкви поставили – кто-то хотел ее приватизировать. И нам сказали, что действительно, там, где она побывала, эти дома не пострадали. Много грустного, много хорошего. Там многие меня еще помнили. Варенья надарили, тутового, абрикосового, орехового. Поговорила я с тамошним премьером, посетили Арустамянов, Гаянэ вышла замуж, в Ереване живет, брат женился, остался в Степанакерте.

Приехала группа писателей из Еревана, я участвовала вместе с ними в разных мероприятиях. Посетили школу в Шуше, одно армейское подразделение. Там нам показали, как живут солдаты, я сфотографировалась на танке. Карабахцы уверены, что если снова на них нападут, они смогут защититься. Уж если тогда выстояли – в полном вражеском окружении, когда всего не хватало: хлеба, оружия, медикаментов...

Но до сих пор есть тревога за этот край, за этих людей. Пусть Бог и дальше его оберегает.


Продолжение следует.
Средняя оценка:3,67/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>