вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Этническая нация: ценности и интересы" (продолжение) - Карен АГЕКЯН

05.02.2013 Карен Агекян Статья опубликована в номере №4 (43).
Комментариев:0 Средняя оценка:4/5
Продолжение. Начало в АНИВ № 3 (42) 2012 


Рассогласование во времени между человеком и обществом

Мы уже говорили, что нет оснований считать какой-то тип идентичности свойственным человеку от природы, приоритетным для него по определению. За умы и сердца людей идет борьба, и результат никогда нельзя считать обеспеченным. Безусловно, значимость макроструктур (государство, Церковь, партия) и больших сообществ (этнических, религиозных, классовых) для человека растет в пору «сгущения» и падает в пору «разжижения» общества, когда ни один из типов солидарности уже не может конкурировать с индивидуализмом.

Но в какой эпохе живет отдельный человек на «временной периферии»? В том же самом времени, какому принадлежат страна, государство, общество, этнос? Ответ на этот ключевой вопрос многое определяет.

Когда-то доступ в «мир современности» регулировался едва ли не в первую очередь сословным делением. Даже в развитых по меркам своего времени странах только большие города и центры крупных поместий знати представляли собой вкрапления «мира современности», а крестьяне повсюду продолжали вести патриархальное существование. Информационный обмен был минимальным, и крестьянин обычно понятия не имел, что происходит в «мире современности» у него под боком.

Со временем появилась немногочисленная прослойка образованных людей особого рода. Они, во-первых, стали ратовать за просвещение народа – фактически за развитие его способностей усваивать информацию. Во-вторых, сделали информационный доступ к «миру современности», трансляцию и адаптацию его смыслов для широких масс основой своего особого статуса. Их называли «национальной интеллигенцией», «общественными деятелями», «передовыми людьми» и т.д. (кавычки означают использование хрестоматийных выражений из прошлого.)

С конца XIX до начала XXI века, после ряда индустриальных, технологических, информационных, политических революций, ситуация кардинально изменилась. Теперь информация – это среда существования людей, столь же естественная, как и воздух. Она вполне способна конкурировать со средой материальной по своей роли, как в частной жизни, так и в жизни социума.

Возьмем сотрудника программистской компании, которая занимается аутсорсингом. Не так уж важно, насколько часто он ездит по работе за границу или выходит на сеансы видеосвязи с зарубежными работодателями. Профессиональные темы он обсуждает в интернет-сообществах людей, разбросанных по миру (даже если они говорят на его родном языке). Информационная среда формирует не только его познания, вкусы, привычки, интересы, стиль жизни, но и саму жизнь, а не та среда, которую он видит из окна (допустим, спальный район родного города с панельными домами). Не будем рассматривать полностью десоциализировавшегося маргинала. Скорее всего, этот человек любит родителей, свою девушку, старых друзей и старается уделять им всем достаточно времени. Но как он по логике вещей должен вести себя в качестве социального существа? Будет ли он объединяться с соседями, часто глубоко чуждыми ему людьми, чтобы что-то делать, чего-то требовать, чего-то добиваться? Может, и будет. Станет ли он рядовым активистом какой-то партии? Может, и станет. Но вопреки логике собственного бытия.

Конечно, ему хочется, чтобы и в стране, и по месту жительства все было «круто». Но стоит ли ему «париться» ради этого и где он выкроит время, которого жизненно не хватает ни на работу, ни на сон, ни на развлечения? Ведь у него есть другая, альтернативная, среда обитания – вроде бы виртуальная, но на самом деле вполне реальная. Потому что она определяет его заработок, темы разговоров, возможность выбирать и приобретать для себя товары. Здесь он общается, узнает новости, играет в покер онлайн, бесплатно и в любое удобное для себя время может смотреть футбольные матчи английской премьер-лиги и фильмы, которые только через месяц появятся на экранах кинотеатров. Материальная среда обитания – квартал, город и тем более страна – играет в его жизни все меньшую роль по сравнению с этой информационной средой обитания, которая всегда более чем современна, в которой всегда есть огромный выбор вариантов, которую можно без конца форматировать и переформатировать по своему желанию.

Конечно, это крайний пример, но в той или иной степени отрыв от материальной среды обитания за счет информационной среды касается почти всех, даже тех, кто не пользуется Интернетом. Интернет окончательно оформил эту альтернативную информационную реальность, но она начала развиваться гораздо раньше. Выше мы писали о сословном доступе в современность – богатство, власть использовались для доступа к эксклюзивной информационной среде. Можно привести классический пример аристократии Российской империи первой половины XIX века, которая жила в «мире современности» с французским языком в качестве lingua franca, с модой на немецкую философию, итальянскую оперу, просвещенное масонство, получала самую свежую информацию о новинках рынка дорогих потребительских товаров, в то время как подавляющее большинство населения страны жило, мягко говоря, совершенно в ином мире. Такой сословный доступ к «миру современности» до определенного времени был присущ и Европе.

Если в некоторых странах существовали очаги, вкрапления «мира современности», то большая часть человечества жила в полном отрыве от него, полном неведении о его материальных достижениях и его «духе». Сейчас «мир современности» в разных своих проявлениях, отражениях присутствует везде и всюду, даже на географической окраине «временной периферии». Тому, кто захотел бы полностью избавиться от его информационных образов, пришлось бы выключиться из жизни социума и стать отшельником. Информационное неравенство, конечно, еще имеет место. Но информационный доступ к «миру современности» окончательно перестал быть привилегией.

На протяжении всего XX века технический прогресс и всеобщее образование все больше облегчали среднестатистическому человеку доступ к информации и способность ее воспринять. Даже советская система запретов и фильтров, многоступенчатая и всеохватная, сдавала позицию за позицией, пока не рухнула окончательно. В условиях прогресса в производстве и передаче информации она не выдержала борьбы с двусторонним напором – напором разнообразной информации извне и запросом на нее изнутри страны.

Сегодня ускоренными темпами формируется подлинно глобальная информационная среда. Макросистемы управления, общество и сообщества могут оставаться на уровне прошлого – того времени, где им подобные успешно росли и развивались в условиях конфликтности, массовой солидарности, активной мобилизации. Но это не значит, что там же на временной оси – в смысле своих потребностей, ценностей, интересов и ментальности в целом – находится большинство населения. Индивидуальная личность на порядок восприимчивей и пластичней коллективной, меньше ограничена условиями материальной среды. Даже если у ста процентов частных лиц изменились ценности и установки, это не значит, что соответствующим образом меняются ценности, установки социума и тем более жизнь в обществе, в стране. По той причине, что в наше время эти индивидуальные изменения – результат не процессов внутри «родного» социума, а, наоборот, рассогласования с социумом через информационную среду, через усвоение «духа» другого мира, «мира современности».

Такое рассогласование с социумом может иметь два прямо противоположных результата в зависимости от усвоенного «духа». Когда это «дух» консолидации больших сообществ, солидарности и борьбы за права – усвоение извне такого «духа» ведет к революционным изменениям в социуме на «периферии». Когда перенимается «дух» индивидуализма и потребительства, это, наоборот, блокирует возможные изменения к лучшему и ведет к деградации «периферийного» социума.

Сегодня, благодаря информационным потокам огромной силы, которым бессмысленно ставить преграды, большинство на «временной периферии» уже не готово добровольно или принудительно проходить путь, изобилующий лишениями, жертвами, подчинением частного интереса общему, личного – государственному. Ключевые ценности «мира современности», его «дух», оказываются вне конкуренции в обществах на «временной периферии» (особенно при общем цивилизационном поле с этим «миром» и отсутствии на месте форс-мажорных обстоятельств). Причем усваиваются эти ключевые ценности в самом упрощенном и радикальном виде, как провинциальная мода всегда утрирует столичную, как бедняк, стремящийся разбогатеть, всегда более меркантилен, чем богач. В этом смысле бедность и провинциальность в замкнутой патриархальной общине кардинально отличаются от бедности и провинциальности при наличии и относительной дешевизне спутникового телевидения, Интернета, мобильной связи, глянцевых журналов и проч.

Метафорически выражаясь, большинство людей стоят ногами на почве «временной периферии», но одним глазом и одним ухом смотрят и слушают «мир современности» так же привычно, как дышат воздухом. И в смысле мнений, установок, умонастроений и ценностей принадлежат тому миру не меньше, а часто больше, чем своему. Формируется своеобразный синкретизм вроде религиозного синкретизма в позднем Риме: продолжая в некоторых вопросах (например, ритуальная сторона свадеб и похорон) следовать архаичным адатам, люди в остальном ориентируются на дух «мира современности». Для них не существует как раз того времени, в котором находятся их общество и их страна – есть только окаменевшее время фрагментарно сохранившейся традиции и бегущее время современности, которое где-то рождает новые смыслы. Не важно, что некоторые из смыслов «мира современности» они понимают неправильно, другие ненароком переворачивают – главную суть они схватывают безошибочно. Сегодня эти смыслы выделяются своей доступностью и привлекательностью, как цветные газированные напитки, которые сразу оказываются в центре внимания детей за столом. Первым делом жадно схватываются такие нормы, как «индивидуализм», «качество жизни» и т.п. Поскольку люди нутром чувствуют и впитывают их сердцевину, то есть потребительскую сущность, иногда радикализуя ее до принципа «с паршивой овцы хоть шерсти клок» по отношению к окружающему.

Понятно, что индивидуализм и потребительство – вещи старые, как мир, и повсюду живут люди с теми же вечными слабостями человеческой природы. Однако есть разница между извечными человеческими слабостями и провозглашением их в качестве вершины развития человека и человечества. В этом смысле нельзя сказать, что с началом фазы «разжижения» современность заражает «временную периферию», как заражали туземцев новыми микробами и вирусами, завезенными из метрополии в колонии, в условиях отсутствия у местного населения иммунитета, поголовных прививок, лекарств, системы здравоохранения. Потребительство было и останется не вирусом, а абсолютной нормой, оно присуще самой природе человека и всегда, даже в самые бурные эпохи истории, существовало параллельно с солидарностью, мобилизацией, жертвенностью. Теперешняя «современность» не изобрела потребительство, она скорее нарушает баланс, канонизируя потребительство в качестве главной добродетели, маргинализуя, дискредитируя и выхолащивая все остальное. На «периферии» такое канонизированное потребительство не только препятствует реальному развитию, но действует разрушительно, поскольку здесь оно не может быть уравновешено стабильной работой макросистем и макроструктур.

Как разность электрических потенциалов вызывает электрический ток, так же разница потенциалов между «миром современности» и «временной периферией» не может не вести к тем или иным формам управления, подчинения, использования, а самое главное – к авторитетности «духа» этого мира в глазах среднего человека периферии, каким бы ни был этот «дух». Глобальная информационная среда предоставляет для этого «электрического тока» оптимальные по проводимости условия. Отгородиться от нее в «резервации» никому на «временной периферии» не под силу, а если б это и было возможно – это имело бы все негативные последствия пребывания в резервации. Авторитет будет действовать до тех пор, пока периферия уязвима, а «мир современности» могуществен, то есть пока не произойдет хотя бы частичной перемены ролей. Впрочем, от этой перемены изменятся только носители авторитета – «мир современности» географически переместится, и только.


Официальный экспорт и реальные заимствования

На протяжении XIX века и вплоть до 1970-х годов XX века официальная экспортная идеология «мира современности» обосновывала для «периферии» свою колониальную или неоколониальную, имперскую или неоимперскую «цивилизаторскую миссию». Динамика собственной жизни этого мира отзывалась на «периферии» прямо противоположным образом, пробуждая национальное и классовое сознание, помогая формировать соответствующие сообщества, поднимать на борьбу за освобождение.

С одной стороны, Микаэл Налбандян обличает современные ему европейские державы, которые якобы «распространяют цивилизацию», и приводит примеры такого «распространения»: политику Англии в Китае и Ирландии, политику Австрии в Ломбардии, Венеции, Венгрии, Галиции, Далмации, Богемии, политику России в Польше и Украине. «Все они, как насильственно приставленные наставники, распространяют цивилизацию, и никто не спрашивает ученика – хочет ли он учиться или нет. Однако не надо упускать из виду отличия их цивилизации от цивилизации, как ее понимаем мы. Тюрьмы – вот их школы, полицейский и жандарм – воспитатели, цепи – книга жизни, ссылка – место морального очищения, виселица и позорный столб – «врата… ведущие в жизнь». И одновременно Налбандян не скрывает того, что транслирует для армян именно европейские идеи свободы личности, нации и человечества, просвещения, антиклерикализма не только из несвободных Венгрии, Польши, Болгарии, Чехии, Ирландии, но идеи французов, немцев, русских, англичан. Горячий сторонник приобщения армянского народа к европейскому просвещению, он постоянно апеллирует к прошлому и настоящему Европы.

Не только русский или китайский коммунизм стал усвоением идей из «мира современности», сама антиколониальная борьба в Азии и Африке против «мира современности» вдохновлялась его же идеями. В своей работе «Воображаемые сообщества» Бенедикт Андерсон пишет о местной интеллигенции колоний: «Будучи, однако, интеллигенцией двуязычной и преж­де всего интеллигенцией начала XX в., она в школьных классах и за их пределами имела доступ к тем моделям нации, национальности и национализма, которые выкри­сталлизовались из турбулентных и хаотичных опытов более чем вековой американской и европейской исто­рии. Эти модели, в свою очередь, помогали придать фор­му тысячам рождающихся мечтаний».

Сейчас официальная программа «цивилизаторской миссии» состоит во внедрении ценностей открытой экономики, гражданского общества и демократического государства с минимизированными функциями – внедрении в том виде, к которому они постепенно эволюционировали в «мире современности» с его отлаженными системными механизмами. то есть очищенных от «пота и крови», в привлекательном комплекте с «качеством жизни», с размыванием полномочий и ответственности власти.

Действенность такой прямой индоктринации обычно преувеличивается. Это ограниченная игра с участием местных элит, когда «правильные названия» получают местные феномены, у которых есть только внешнее сходство с моделями-прототипами из «мира современности». Такие феномены называются президентами и парламентами, политическими партиями и выборами, рыночной экономикой и неправительственными организациями, чтобы получить в «мире современности» внешнюю легитимацию и прикрыться ею во внутренней жизни страны. Это не «издержки роста», а фикция, которая – если она в какой-то степени влияет на реальность – чаще всего тормозит подлинное развитие страны и суверенной государственности.

И сегодня в смысле воздействия на «временную периферию» гораздо важнее не целенаправленное внедрение «норм» политической, экономической, социальной жизни в рамках каких-то типовых программ, а тот «дух современности», который средний человек сам впитывает мириадами своих глаз, ушей и пор кожи, – сброс всякой обременительной ноши, которая мешает идеалу бесконфликтного потребительства. Именно этот «мессидж» теперь отправляется из мира, где так долго шла великая борьба за свободного человека, оказавшегося в конечном итоге тривиальным потребителем и добровольным рабом собственных потребностей. Такой результат все-таки не может задним числом девальвировать величия этой борьбы, точно так же как итог советского «пути в светлое будущее» не может девальвировать борьбы против эксплуатации человека, которая когда-то шла по всему миру. Но сегодня мы имеем дело именно с наличным результатом.

Проблема в том, что собственная жизнь «мира современности» миновала динамическую фазу. Прошло то время, когда в письме в Константинополь своему единомышленнику, главному редактору «Мегу» А. Свачяну М. Налбандян писал: «Я не завидую освобождению Италии, напротив, от души радуюсь за нее. Но когда я вижу бессилие моего народа, сердце мое надрывается и душа горит. Этна и Везувий дымятся! Неужели в древнем вулкане Арарата не осталось ни одной искорки огня?» (начало 1861 г.). Силой своего живого примера этот «мир» теперь не толкает «периферию» вперед, не снабжает ее вдохновляющими смыслами, не открывает глаза на угнетение и несправедливость, на новое, духовное, рабство, сопровождающее социальное освобождение. «Периферийное» общество, нуждающееся в «поте и крови», как младенец нуждается в молоке, впитывает комфортное потребительство во всех его формах и проявлениях.

В 1960-х население Армянской ССР было более советским по своей психологии. Оно еще не прошло тот путь возвращения к национальным ценностям, который тогда только начинался, чтобы резко набрать обороты в пору «перестройки». Несмотря на это, с точки зрения коллективной психологии оно в большей степени было готово к жизни в независимом государстве. Жизнь «Запада» была тогда совершенно иной – достаточно вспомнить студенческую революцию 1968 года во Франции, движение против расовой дискриминации в США, песни «Beatles», шедевры мастеров итальянского кинематографа – Феллини, Висконти, Антониони, Пазолини, которые выражали не только свое эстетическое кредо, но и общественную позицию. Конечно, у «мира современности» тогда было и другое лицо – колониальное, империалистическое, расистское, эксплуататорское. Но дух «мира современности» воплощало его первое лицо, а не второе. Солидарность, общая борьба, расцвет самых разных идеологий – фермент брожения витал в воздухе, и эта информация, пусть в урезанном, искаженном, тенденциозном виде, была доступна и в СССР.

В 1960-х нигде еще не набрало силу разложение коллективизма и солидарности. В самом СССР после послаблений «оттепели» дух коллективизма в некоторой степени освободился от принудительной казенщины и ненадолго стал почти искренним. Страна еще не перешла в следующую неизбежную фазу – не скатилась в болото брежневского «развитого социализма» с потребительским «вещизмом», моралью «ты – мне, я – тебе», переводом всех прежних ценностей в режим анекдота. Советский коллективизм 1960-х было бы гораздо легче переключить в режим национального государственного строительства государственности, чем в 1990-е заново выстроить прочный коллективизм в Армении или другой стране СНГ из жалких ошметков советского, полностью разложившегося во времена «застоя». (Мобилизация в рамках Движения 1988-1991 гг. была форс-мажорной и не могла продолжаться долго.)


Цивилизационная общность и цивилизационный барьер

Конечно, есть некоторая разница между странами и народами, принадлежащими и не принадлежащими к секуляризованной христианской цивилизации. Цивилизационный барьер ставит определенную преграду для авторитетности «мира современности», тем более что этот мир в недавней истории чаще всего выступал в роли врага, победоносного поработителя. Ни в Восточной Азии, ни в Арабском мире, ни в Тропической Африке средний человек не хочет и не может по цивилизационным причинам отождествить себя с населением «мира современности». Этот мир остается для него психологически чужим и в большей степени является объектом враждебной зависти, чем влечения – со всеми вытекающими последствиями. И прежде «передовые люди» из стран Азии или Африки, вдохновляясь идеями «мира современности» об угнетенных классах и нациях, должны были одновременно отталкиваться от этого «мира», бороться против его колониальной или неоколониальной власти.

В цивилизационном родстве с «миром современности», конечно, есть и плюсы. Когда этот мир находится на очевидном подъеме, соответствующие идеи усваиваются быстрее и легче. В конце XIX – начале XX века армяне часто определяли себя в качестве проводников европейских цивилизации и прогресса на Ближнем и Среднем Востоке. Несмотря на свой подчиненный статус, они выделились в мире ислама не только через образование, предпринимательство, книгопечатание, прессу, искусство фотографии, но были в авангарде усвоения масонских, либеральных, национальных, социалистических идей, создания политических партий и организаций.

Когда фаза подъема «мира современности» позади, отсутствие цивилизационных барьеров, наоборот, может играть отрицательную роль. В условиях незавершенности государственного строительства в некоторых «периферийных» странах, слабости или отсутствия подлинного суверенитета, прямой фиктивности самых необходимых систем и структур ускоренная атомизация индивидов ведет к самым худшим для общества последствиям, поскольку здесь вдобавок ко всему отсутствуют навыки гражданственности.


Либерализм с учетом времени и места

Иной вектор может сформироваться сегодня через новые форс-мажорные обстоятельства – война, глубокий экономический кризис и проч. Но это слишком дорогое удовольствие. Что еще, кроме непосредственной и грозной опасности, может сплотить людей, стать «горючим» (гораздо более важным, чем нефть и газ) для движения к самостоятельному выходу Армении из «временной периферии», для построения суверенного, эффективного и социально справедливого государства, «прививкой» и «противоядием» против сил «разжижения»?

Ряд симптомов указывает, что идеология прав человека и гражданского общества сама по себе не сможет в ближайшем будущем стать таким «горючим», высвободиться из-под власти нынешней неолиберальной интерпретации. В секуляризированном обществе, где прежние классы в значительной степени фрагментировались, уже не религиозное и не классовое сознание оказывается враждебным гражданскому. Главным врагом гражданского сознания осталось сознание этническое или этнонациональное. Для этнически разнородных стран или в странах с достаточно крупными этническими меньшинствами такая постановка вопроса имеет смысл. Но Армения – одна из самых этнически однородных стран мира, здесь этническое и гражданское сознания должны быть опорой друг другу. Если этническое сознание будет размываться как архаичное, что должно связывать человека с Арменией, где еще не сформировались ни суверенное государство, ни гражданское общество? Почему он должен предпочесть гражданство РА гражданству США или России? Потому что привык к виду из окна своего дома? Потому что поздно учить английский? Да, гражданское сознание подразумевает гражданский патриотизм. Но объект этого гражданского патриотизма, в отличие от этнического происхождения, не представляет собой раз и навсегда данный и неотменимый факт. «Я готов быть гражданином-патриотом вон той страны, а не вот этой, где я имел несчастье родиться», - говорит себе человек. И он действительно будет «там» гражданином-патриотом, даже большим, чем граждане из числа коренных жителей. Как в логике гражданственности можно требовать верности чему-то, чего еще не существует, что пока еще только рождается? И напротив – есть к чему апеллировать, когда обращаешься к этническому сознанию.

Гражданское общество и гражданское сознание, накрепко связанное с одной, своей, страной, формируются долго и медленно. Они – не способ перехода к суверенности, благосостоянию и демократии. «Арабская весна», развал СССР, перемены в Восточной Европе на рубеже 1980-90-х не были результатом самодеятельности «народа» или «граждан». В первую очередь такие события происходят в результате социально-экономических проблем в стране, кризиса во власти, властных структурах. Во вторую очередь – в результате действий конкретных организаций, которые разными способами и методами борются за перемены на политическом поле. И только на фоне всего этого, в третью очередь, играет роль поведение масс, в том числе просто пассивное. Это особенно хорошо видно на примере смены не просто власти, но всего строя, произошедшей в несколько этапов в Москве при полной пассивности населения России, которое, по сути, так и не выразило своего отношения ни к горбачевским реформам, ни к ГКЧП, ни к расформированию СССР, ни к обороне и взятию «Белого дома» в 1993 году.

Гражданское сознание и гражданское общество – продукт суверенности, благосостояния и демократии. Долгий путь к тому, другому и третьему страны сегодняшнего «мира современности» в свое время прошли через военные победы, завоевание ресурсов для развития, индустриализацию, просвещение, период просвещенного авторитаризма, консолидирующего общество на определенных этапах. Весь этот путь надо пройти, прежде чем переходить к теме гражданского сознания. В противном случае есть риск оказаться в мире взрослых семилетней девочкой, которая выходит петь на сцену во взрослой прическе, со взрослым макияжем.

Оценим долгий и полный ожесточенных конфликтов путь английского, а затем британского парламентаризма, начиная с Великой Хартии Вольностей 1215 года через множество исторических событий, в том числе Habeas Corpus Act 1679 года, Билль о правах 1689 года, парламентскую реформу 1832 года, всеобщее избирательное право для мужчин в 1918 году и для женщин – в 1928 году. Обратимся к истории США – до 1865 года здесь существовало рабство, только во второй половине 1960-х годов была отменена расовая дискриминация. Причем ни рабство, ни расовая дискриминация не были отменены «по-хорошему». В первом случае понадобилась гражданская война, во втором – массовые беспорядки и бунты, сотрясавшие крупные американские города.

Там, где напрочь отсутствовали реальные политические права и свободы, где не было, по сути, борьбы за них, одномоментное их введение – даже если по этому поводу в обществе существует консенсус – почти наверняка означает, что они не будут работать. Консенсус большей частью связан с внешним авторитетом, с нормативностью этих прав и свобод в «мире современности» – самостоятельное и глубокое осознание их ценности без борьбы и жертв невозможно.

Сегодня, в 2012 году, ни в одном из государств СНГ пока еще не видно условий для формирования подлинного гражданского патриотизма и гражданского общества. Еще раз повторим: то и другое может в будущем сформироваться как следствие радикальных перемен и стать одним из условий дальнейшего стабильного развития. Но не может быть и никогда не было самостоятельной силой, инициирующей такие радикальные перемены. Во всех странах, где гражданское общество сформировалось и существует, перемены в свое время стали следствием бурного экономического, культурного и прочего развития, внутренней политической борьбы иногда конституционными, иногда революционными методами, противостояния организованных политических сил и динамического баланса между ними. Эта борьба везде происходила по-разному, и в странах пресловутого «Запада» гражданское общество не есть нечто универсальное – во Франции, США, Италии, Германии оно разное, поскольку несет на себе серьезный отпечаток предшествующего исторического развития, культурных традиций. Если реальное гражданское общество когда-то возникнет, допустим, в Египте, оно будет так же отличаться от французского, как китайский социализм от шведского.

В любом случае существующее гражданское общество – это не сумма граждан с их «собственными мнениями», а точнее с теми тараканами, которые живут у каждого в голове. Это сложное переплетение сетей, организаций со своими структурами – все они либо политизированы, либо при необходимости легко могут политизироваться. Кроме всего прочего, гражданское общество – затратная вещь, для него внутри страны должны существовать свободные ресурсы, его не выстроишь на подачки зарубежных фондов, на подачки можно выстроить только деструктивную имитацию такого общества.


Традиционализм с учетом времени и места

Идейным «горючим» для позитивных процессов в стране не могут быть фетишизация неких традиционных ценностей и представление о них как о панацее. Традиционализм есть в первую очередь привилегия силы, а не ее источник. Это важная и необходимая идеологическая опция мышления на гребне волны – в условиях динамичного общества, набравшего мощь государства. И она же в условиях слабости и отсталости чаще всего дополнительно блокирует возможности для развития. Американские неоконы 1980-х годов стояли на фундаменте тех же библейских ценностей, что и их современники, эфиопские священники и монахи. Но как американский наступательный консерватизм был одним из условий укрепления могущества США и победы в «холодной войне», так и консервативность архаичного, глубоко религиозного эфиопского общества, традиционализм выживания были частью условий радикальной отсталости страны. Сравнивая «мир современности» и круги «временной периферии», могущество и уязвимость, мы постоянно убеждаемся, что формально однородные явления (в данном случае традиционализм, фундаментализм) имеют тут и там разный, нередко противоположный, смысл и ведут к противоположному результату.

Как было написано в статье «Опасности временной периферии» (см. «АНИВ» № 38): «В современном обществе обращение к традициям, осмысление их места в развитии гораздо более плодотворно, чем на «временной периферии». Такое общество уже набрало инерцию движения и должно позаботиться об ориентирах, которые важно в этой динамике не потерять. В статичном обществе (…) это не свидетельство какой-то особой духовности такого общества по сравнению с другими – если в нем отсутствует «закваска» развития, ему просто больше не о чем говорить».


Суверенность мысли

Набрать мощную динамику общество может только при самостоятельной генерации смыслов. Преодолеть уязвимость и обеспечить всеобъемлющую суверенность невозможно без суверенности мысли, для которой все существующие смыслы – «свои» и «чужие», «новые» и «старые» – не объект безоговорочного принятия или такого же слепого отвержения, фетишизации или демонизации, но рабочий материал для самостоятельного мышления «коллективной личности». Проблемы «временной периферии» в том, что она привыкает постоянно преклоняться перед внешними источниками – авторитетом либо «мира современности», либо «аутентичной традиции» – и с огромным трудом и неуверенностью мыслит сама. Впрочем, негативный фактор коллективного страха перед самостоятельным мышлением, преклонения перед внешним авторитетом сегодня уже уступает по значимости другому, противоположному, но еще более негативному фактору, воспринятому из «мира современности», – индивидуальному непризнанию авторитетов и торжеству обывательских мнений.


Самодостаточность обывателя

Мы уже говорили о посредниках из образованного слоя, которые в прямом и переносном смысле переводили идеи «мира современности» (о передовом и отсталом, правильном и неправильном, о нации и классе) на доступный среднему человеку язык, в меру своих возможностей пытались их адаптировать.

Теперешние информационные потоки, непрерывно втекающие в человека в самом удобном для переваривания виде, девальвировали роль таких посредников и переводчиков. Если раньше эти люди были «властителями дум», от них ждали неких истин, сейчас средний человек смотрит на них как на дистрибьюторов, постоянно ошивающихся на пороге его квартиры в надежде заинтересовать бесплатными образцами косметики или средств для похудения. У него нет времени внимательно выслушивать таких «дистрибьюторов». Волей-неволей варясь с утра до вечера в информационном бульоне, он уверен, что сам в состоянии составить свое мнение обо всем, что его заинтересует. Сегодня ни у кого на «временной периферии» уже нет монополии на трансляцию из «мира современности».

В особой роли интеллигенции и «властителей дум», которые всем «открывали глаза», были свои плюсы и свои опасности, разговор о которых еще впереди. Важно, что в силу своих естественных амбиций они выступали на социально-политическом поле в пользу коллективности, в пользу солидарности и мобилизации сообществ, поскольку именно в сплоченном и мобилизованном сообществе могли обрести подлинный личный авторитет.

Эти люди стали формулировать, прояснять для того или иного сообщества его ценности и интересы. (Многие ученые, до сих пор считающиеся столпами социальных наук, на этом основании почему-то делают вывод, что тем самым эти сообщества «конструировались» – так проявляется мания величия интеллектуалов по отношению к возможностям интеллекта.) Естественно, что «передовые люди» обычно брали на себя бремя и привилегии организационного и идейного лидерства в тех сообществах, которые были поражены в правах, не имели макроструктур, призванных служить именно их интересам. Как часто бывает в истории, частный и групповой интересы стали объективно работать на интересы большого сообщества и так сплавились с ними, что отделились от себя – ведь «передовые люди» отправлялись в ссылку, шли на каторгу, поднимались на виселицу.

Освободившись от авторитета «передовых людей», так же как прежде с их помощью его предшественник освободился от авторитетов главы крестьянской общины, помещика, священника, императора или короля, «член общества» склонен двигаться по пути наименьшего сопротивления и риска. Задачи своего уровня ему удобнее решать в одиночку или в крайнем случае с опорой на круг личных связей. Даже если на его «собственное мнение» обо всем на свете влияют нынешние наследники «передовой интеллигенции», которые соревнуются в иронии, желчи, катастрофизме, раскрытии разных «заговоров» в надежде ухватить кусочек его внимания, это мнение не заставляет его покидать обыденную колею - оторваться от повседневной работы, отложить в сторону банку пива или кофе с бутербродом.

Набор мнений современного обывателя обо всем и вся похож на одеяло, сшитое из обрезков, подобранных в информационных потоках. С расцветом социальных сетей в Интернете эти потоки все больше состоят из мнений других обывателей (в том числе обывателей-интеллектуалов). Другая, «профессионально» изготовленная, половина в значительной степени состоит из того, что на обывателей рассчитано, что должно быть оплачено заказчиком и «продано» массовому потребителю. В результате в условиях открытой информационной среды духовное рабство выросло на порядок по сравнению со временем цензуры или других ограничений. С тем временем, когда «передовые люди» своим авторитетом проводили идеи в массы – занимались, как сейчас говорят, индоктринацией. Одни агитировали рабочих не удовлетворяться мелкими уступками капитала, а совершить социальную революцию. Другие убеждали этническое или религиозное меньшинство, что бессмысленно апеллировать за справедливостью к имперской власти, надо завоевать свободу и построить собственное государство. Третьи старались возвратить колонизованным народам их попранное достоинство, поднять на борьбу против колонизаторов. Масштабные исторические события стали подтверждением тому, что это было не изобретением несуществующих сообществ и целей, а формулированием, прояснением для реальных больших сообществ их ценностей и интересов, смутно ощущаемых огромными массами людей.

Освобождение от авторитетов и «разжижение» больших сообществ – взаимосвязанные явления. Их следствием оказывается духовное рабство в виде бесчисленных частных мнений, неспособных дать какую-то равнодействующую, кроме «шума». Но дело не в том, что интеллектуальные способности сегодняшнего среднестатистического «члена общества» ниже способностей вчерашних «передовых людей». Даже не в мутности информационных потоков, превращении открытой информационной среды в большую помойку.

Идеология эпохи Возрождения постановила, что человек прекрасен. Идеология Просвещения постулировала, что человек разумен и только недостаток образования в силу несовершенства общества мешает ему овладеть своим разумом и использовать его. В эпоху социальных революций и национально-освободительных движений XIX-XX веков все это оформилось в концепцию «народа», который составляет «соль земли» и окажется воплощением правды и добра, если только освободится социально и политически, соскребет с себя отдельные недостатки, возникшие по причине эксплуатации его «правящими классами» или угнетения чужеземными завоевателями и империями. Даже консерваторы и традиционалисты, противники революций, апеллировали к народу, пронесшему через века аутентичные ценности – единственную, по их мнению, основу для гармоничного развития.

Позднее стало слишком очевидно, что все это не совсем так, точнее совсем не так. Стало очевидно, что «освобожденный» человек слишком часто становится потребителем, предоставляет власть над собой худшим, а не лучшим, ностальгирует по несвободе, не склонен заботиться об общем будущем, плевать хотел на вековые ценности и т.д. Стало очевидно, что концепции Возрождения, Просвещения и Народолюбия составляют только часть истины. Другую часть истины о человеке представляет собой общая для всех религий концепция греховности человеческой природы как таковой, отражающая, причем далеко не полностью, картину множества неотъемлемых слабостей и несовершенств этой природы.
Освободившись в трудной борьбе от архаичных форм деспотизма, угнетения и эксплуатации, человек, часто прекрасный семьянин и верный товарищ, не только стал на социальном макроуровне служить расизму, империализму и неоимпериализму, фашизму, нацизму, большевизму, маоизму, но стал средой, все это из себя породившей, самостоятельно вылепившей себе новых кумиров. Уже после второй мировой войны многим мыслителям стало ясно: причины социального и политического зла находятся не вне человека, не в каком-то диктаторе, тайной секте или группе, политической партии, эксплуататорском классе – они внутри человека. Впрочем, некоторым это стало ясно еще раньше – в эпоху индустриализации, активной урбанизации, перехода к всеобщему образованию. В предисловии к «Испании» в середине 1930-х годов Костан Зарян пишет: «Этот создатель вещей, этот могучий преобразователь извести, камня и стали, этот великий строитель – на деле духовный раб».

Новым этапом освобождения стало «освобождение» от солидарности больших сообществ и последующее «разжижение» общества. Тут выяснились новые «интересные подробности». В состоянии «свободного атома» человек может проявлять ум, но в общем и целом скорее глуп, чем умен. В качестве частного лица может проявлять самоотверженность, но большей частью уклоняется от риска. Может проявлять упорство в преодолении трудностей, но предпочитает путь наименьшего сопротивления, может прийти на помощь ближнему, но скорее будет в первую очередь думать о себе. И так далее.

Окончательно отвергнув всякие устойчивые авторитеты, индивид остался без поддержки, остался один на один с извечными человеческими несовершенствами – глупостью, ограниченностью, жестокостью, жадностью, ленью, завистью, корыстолюбием, трусостью, готовностью унизиться перед сильным и унизить слабого и многими другими.

Лет сто назад «член общества», как правило, осознавал свою недостаточную информированность, ограниченность своих горизонтов, свое бессилие в качестве отдельной единицы. Крепче были социальные связи внутри сообществ, еще не началась полномасштабная эрозия солидарности и коллективизма, и это создавало в обществе или сообществе запрос на авторитеты.

Великая борьба за свободы и демократические преобразования наряду со множеством положительных результатов дала толчок деструктивному процессу, который привел к сегодняшним потребительству и «разжижению» общества. Когда в общем и целом реализовалось то, за что так долго и героически боролись – когда человек в обществе стал оцениваться не по его цвету кожи, вере или неверию, этническому происхождению или социальной «касте», оказалась вынутой главная деталь, которая скрепляла его личные интересы с интересами большого сообщества, помогала ему видеть в успехах сообщества свои собственные, помогала сообществу видеть в его личном успехе свой, коллективный. Человек убедился, что он действительно может сам, в одиночку, добиться успеха – у него перед глазами появилось достаточно примеров. Не забудем, что истории индивидуального успеха «простого человека» постоянно пропагандировались везде, но особенно в таких гиперсистемах, как СССР и США. И эти истории были очень действенными – недаром многие армяне до сих пор повторяют как мантру фамилии Микояна, Баграмяна, Хачатуряна, Исакова и т.д.


Приватизация ценностей

При разрыве личного и коллективного интересов общие ценности большого сообщества какое-то время могут оставаться в неприкосновенности. Потом они начинают потихоньку приватизироваться, растаскиваться по частным квартирам, благо это не предметы, которые могут закончиться. «Моя национальность, моя вера – это мое, это часть моей частной жизни, в которую никто не имеет права совать свой нос, - уверен современный человек. - Я понимаю это так, как считаю нужным, вспоминаю об этом тогда, когда считаю нужным, делаю (или не делаю) в связи с этим то, что считаю нужным. Это так же никого не касается, как хранящиеся у меня дома семейные альбомы со старыми фотографиями или кушанья, которые у меня дома готовят по праздничным дням… Ни священник, ни даже глава Церкви не имеют права судить, хороший я христианин или нет. У меня свое понимание того, что хорошо, а что плохо для меня как для христианина, и я живу в соответствии с ним. А священники и иерархи сначала пускай разберутся с вопиющими язвами церковной жизни, а потом мне указывают. Точно так же у меня свое понимание того, что значит быть армянином. Кто будет мне указывать? Продажные политики, коррумпированные чиновники, примитивные селяне или «граждане страны», большинство которых спят и видят, как из нее слинять? Коррумпированный партийный руководитель или безграмотный оппозиционный писака будут меня к чему-то призывать и в чем-то укорять? «Комсомольское» миндиаспоры, президент, правительство, католикос? Пусть сначала наведут порядок, разберутся с недостатками в собственной работе и подведомственной сфере».

Кого такие люди признают в качестве авторитета, от которого они готовы выслушать неприятные для себя истины? Любой потенциальный общественный авторитет будет исследован под микроскопом, пока не будет «уличен» в моральной нечистоплости, шкурном интересе, не будет заподозрен в связях с иностранными спецслужбами или отечественными олигархами и т. д.

Самодостаточный индивид (иначе говоря, обыватель) больше всего на свете боится покушений на свою самодостаточность и свободу. Боится, что кто-то получит право судить о таких, как он, указывать всем что хорошо и что плохо. Поэтому он враг любой, хотя бы потенциально авторитетной инстанции. Ему выгоден разброс мнений и «броуновское движение» в обществе. Это позволяет жить своим обывательским умом без страха оказаться среди изгоев. Поэтому он так активно ищет и, конечно, находит везде и повсюду «темные пятна», недостатки, пороки. И во власти, и в тех, кто против нее выступает. И в тех, кто грабит страну, и в тех, кто активно выступает против грабежа, когда этот кто-то выделяется из общей массы в виде авторитетного голоса. Поэтому создается ложное впечатление отсутствия крупных, значительных фигур, авторитетных групп и организаций. Кажется, что люди с соответствующими качествами вывелись, как когда-то динозавры. Но дело именно в отсутствии запроса.


Шанс и риск

Эта ситуация не фатальна. Обывателем не рождаются, это не генетическая особенность. Обыватель – это автономное положение человека в обществе за пределами социального микроуровня: не был, не состоял, не участвовал, не признавал никаких авторитетов. Конечно, участие и преклонение перед авторитетом, вождем может трансформировать обывателя в управляемого тремя-четырьмя кнопками заурядного монстра, настолько же заурядного, как клещ, который вызывает своими укусами энцефалит. Но шанс на движение к лучшему всегда сопряжен с риском падения к худшему. Глубоко проникаясь некоторой идеей, выходящей за рамки его личного блага или блага его близких, проникаясь сознанием связи своих интересов с интересами других, в чем-то себе подобных, человек в качестве социального существа может – в зависимости от идеи и других обстоятельств – не только деградировать в клеща, но и подняться над своими слабостями вверх, выйти (если не побояться пафосной метафоры) за пределы того «праха земного», из которого был слеплен Адам, к «дыханию жизни», полученному из уст Бога.


Организованное действие

И здесь обычная логика подталкивает нас задаться вопросом: для чего нужны такие вещи, как организация, структура управления, устойчивый авторитет лидера? Неужели это только «технические детали» и в нынешнем обществе их можно заменить «волной» в социальной сети Интернета? Конечно, нет. Наличие организаций с иерархической структурой управления и подчинения – необходимое условие всякого сколько-нибудь осмысленного действия с шансами на успех на социально-политическом поле. В противном случае все будет оставаться в рамках пустопорожних обывательских эмоций: тысячи «лайков», о которых забудет назавтра вся тысяча «лайкнувших», акций по типу флэш-мобов, которые не имеют продолжения, не оказываются звеном в цепочке нагнетаемых действий и т.д.

Не надо думать, что сегодняшним обывателем сложнее манипулировать. Наоборот, в условиях его самоуверенности и отвержения авторитетов это сделать легче, чем раньше. Только делается это не за счет качества слова, не за счет ярких лозунгов или пламенных речей, как в прошлом. Это делается за счет количества, за счет информационного фона «полуправды-полулжи», который действует 24 часа в сутки и незаметно для обывателя успешно программирует его, управляет его недовольством и возмущением, часто маскируясь неполитической «овечьей шкурой».

Политическая организация позволяет в этом смысле внести гораздо больше ясности, потому что ей по природе своей приходится четко обозначить политические и идеологические приоритеты, совместимые со своей реальной деятельностью, в противном случае ее фиктивный характер сразу становится очевидным – как, например, у Республиканской партии или у «Баргавач hАйастан».

Конечно, современный человек уже хорошо знает, до чего доводят партии и вожди, обещая «фабрики рабочим, землю крестьянам», чем, как правило, заканчиваются революции. Знает, как возникают культы, как всякая иерархическая структура управления, даже самая героическая и жертвенная, имеет склонность со временем постепенно дрейфовать в сторону своего собственного интереса. Но важно понять, что нет альтернативы организованности и иерархии управления. Возможность хорошего сопряжена с риском плохого.

Организация, иерархия управления и лидерство – это в том числе единственное средство в определенной степени снивелировать на социально-политическом поле слабости социального существа, вывести его из духовного рабства, в котором находится самоуверенный и самодостаточный обыватель. Укрепить личностные идейные авторитеты, выстроив на их основе коллективный надличностный. Объединить управляемых и управляющих вокруг четко и ясно сформулированных идей, целей, задач. Вовлечь в сознательную борьбу, которая приближает отдельного человека к бессмертию, поскольку делает соучастником истории.

Самостоятельные действия одиночек и неуправляемых толп остались в истории примерами глупости, бестолковости, жестокости, фанатизма, хаоса, который создавал ту «мутную воду», где «ловили рыбу» самые опасные силы. Когда мы говорим о героизме, об успешной борьбе, мы всегда соотносим эти понятия с действиями членов организованной структуры, где есть руководители разного уровня и есть подчинение – будь это спецслужба или подпольная партия, забастовочный комитет или Церковь, армия или партизанский отряд с железной дисциплиной. Историю изменяла именно деятельность организованных структур. Все мало-мальски нейтральные и грамотные аналитики выделяют ключевые факторы «арабской весны» – организация «братьев-мусульман», финансовая поддержка монархий Персидского залива, политическая поддержка стран Запада. Социальные сети как инструмент, позволяющий вывести людей на улицы, требования демократизации – это прежде всего «пена», в условиях которой удобно работать организованным силам и системам. Недовольство существующим положением вещей может быть очень реальным, но такая реальность может существовать неограниченно долго. Довести его до точки кипения и воспользоваться им (в конструктивных или деструктивных целях) в состоянии только организованные силы и системы.

Почему организация потенциально может нивелировать множество органически присущих социальному существу пороков и слабостей? По многим причинам – и в первую очередь по той, что внутри такой системы на всех уровнях существует очевидная личная ответственность – по контрасту с полной безответственностью вне ее. Конечно, внутри таких систем тоже могут развиваться самые разнообразные человеческие пороки. В политическую организацию внедряются платные провокаторы, агенты иностранных спецслужб, просачиваются те, кто ищет личных выгод, в том числе субъекты криминального типа. Самых честных людей может развратить власть над другими людьми и т.д. Но одновременно организация предоставляет некоторый набор возможностей, чтобы предотвратить присущие ей негативные тенденции мутирования идей, целей, задач, размывания чувства долга и ответственности, когда высшие слои иерархии и аппарат превращаются в самостоятельную корпорацию со специфическими интересами. А вне таких систем нет вообще ничего, кроме бессмысленного разнообразия социума, разнообразия «хороших» или «плохих» людей.

Конечно, неравнодушие общества лучше равнодушия, оно позволяет избежать каких-то слишком одиозных шагов власти или решать какие-то задачи на социальном микроуровне. Но на социально-политическом макроуровне такие неравнодушные и неорганизованные люди все равно представляют собой биомассу обывателей, «планктон», с которым можно делать все что угодно, пусть даже у этого «планктона» во многом совпадают ценности и интересы.

Вместо того чтобы вступать в организации, коллективной активностью предотвращать мутацию движений, партий и других политических организаций, обыватель, видите ли, чувствует разочарование в политике и особенно в политических организациях. Как девушка, которая после нескольких неудачных опытов «отношений» теряет «веру в любовь».

Причина, конечно, глубже, чем негативный прошлый опыт и разочарование. «Любовь» для «девушки» некомфортна. Если обыватель не желает, чтобы ему указывали, если у него аллергия даже на элементы нормативности в речи и тексте (не учите меня жить!), то тем более он не желает по собственной инициативе систематически выполнять чьи-то поручения, предписания, команды. А ведь членство в организации предполагает именно это. Это уже не посты по настроению в социальную сеть и не «лайки» в кресле за чашкой кофе. Это, как ни крути, регулярное добровольное подчинение во имя какой-то высшей цели. Самое страшное для современного человека, поскольку он никак не мотивирован к такому подчинению: связь его с большими сообществами через общие интересы разорвана, а общие ценности им приватизированы. Даже на одноразовый призыв «на баррикады» для защиты тех или иных ценностей последует ответ, что у него свое мнение, он лучше знает, в чем эти ценности состоят и как их защищать. Если раньше несправедливость держалась на страхе и невежестве, теперь ее главной опорой становится нежелание частного лица жертвовать своей свободой. «Хватит с меня и того, что я вынужден подчиняться на работе начальству и выполнять минимум гражданских обязанностей».

Еще раз повторим, что из такого «планктона», даже если в нем высока доля интеллектуалов, не может самозародиться ни гражданское общество, ни что-то путное вообще. Пусть даже в той или иной постсоветской стране половина населения будет по полдня сидеть в Интернете, выступая с критикой по экономическим, социальным, политическим вопросам – это мельтешение будет продолжаться до бесконечности без всякого толка, пока на политическом поле не начнут действовать эффективные организации с иерархичным внутренним управлением. Но они возникают не в результате процессов самопроизвольной «кристаллизации» в среде, насыщенной рассерженными обывателями-интеллектуалами. Их создание инициируется «ядром» – небольшой группой особого рода маргинальных личностей, способных на длительный период времени связать воедино разные начала – идейное, героическое и организационное.

Чем начнется и чем закончится деятельность такой организации? Поставит ли она перед собой задачу прийти к власти, выполнит ли ее? Станет ли «пешкой» в руках других политических сил или сама начнет использовать другие силы себе на пользу? Развяжет террор, гражданскую войну или будет последовательно действовать в рамках конституции? Будет догматически придерживаться своих основополагающих идей или, наоборот, сохранив отчасти их «букву», развернет их «дух» на сто восемьдесят градусов? Скатится к вождизму и культу личности или сохранит первоначальное братство? Возможно все – возможен и переход к чему-то худшему, чем духовное рабство «свободных» обывателей. Гарантии никто не может дать. Зато следование по пути наименьшего риска и наименьшего сопротивления гарантированно ни к чему хорошему никогда в истории не приводило.


Продолжение следует.
Средняя оценка:4/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>