вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Сон" - Карен АГЕКЯН

29.05.2008 Карен Агекян Статья опубликована в номере №3 (12).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Голая земля двигалась короткими медленными толчками. Марина никогда не видела ее в таких подробностях: белесая полоса дороги с большими и мелкими камнями, должно быть, скатившимися со склона. Одни скатились давно – их одинаково выбелила дорожная пыль. Другие еще оставались разными: рыжими, желтоватыми, темно-серыми со светлым крапом. С высоты своего роста в метр семьдесят Марина видела их так отчетливо, будто по очереди подносила к глазам – мелкие вкрапления на бугристой поверхности, острые сколы. По движению земли перед глазами она понимала, что идет, опустив голову, глядя под ноги. Идет с ощущением невыразимой тоски и неотвратимости самого худшего. До сих пор Марине еще не приходилось видеть плохих или просто тревожных снов. А этот был точно плохим, его даже не хотелось никому пересказывать. Забыть, как досадную мелкую неприятность вроде машины, обрызгавшей новые джинсы водой из лужи.

Марина и забыла бы, если б сон не повторился. Опять она шла медленно, не поднимая глаз. Никого не видела рядом, но отчетливо сознавала, что идет не одна. Различала каждый мелкий камешек, каждую неровность. Чувствовала, как солнце печет затылок, как пахнут пыль, клочья сухой травы у края дороги и свежий помет каких-то животных – каких именно, она, чистокровная горожанка, определить не могла.

Навязчивый сон не мог быть вызван переутомлением. При своей отличной памяти Марина училась на пятом курсе так же легко, без напряга, как и на всех предыдущих. Вечером ничего необычного не произошло, и сейчас за окном все было тихо – не поднялся ветер, не клубились на небе тревожные предгрозовые тучи. Проснувшись среди ночи второй раз за неделю, она лежала на спине с открытыми глазами. Собственная, знакомая до мелочей комната выглядела в темноте гораздо более призрачной, чем дорога во сне. Люстра с тремя плафонами отбрасывала на потолок тень странной ночной птицы, стекла шкафа превратились в зеркала, отражающие лунный свет, и сам шкаф выглядел громоздким предметом непонятного назначения. Ушастая мягкая игрушка в треть человеческого роста спала с открытыми глазами, не заботясь о том, что наивная улыбка выглядит приклеенной и фальшивой.

Марина не верила в толкования сонников, но знала, что снам придают важное значение в такой серьезной науке, как психология. Где-то читала о том, как зашифрованы в сновидениях скрытые желания и тайные комплексы. Всю эту заумь Марине трудно было применить к себе. В двадцать два года она прекрасно отдавала себе отчет в своих желаниях. Да и не желала она ничего такого, что стоило бы скрывать от себя или других. Знала, что не очень соответствует эталону красоты, но совершенно не комплексовала по этому поводу. Хотя не отказалась бы каждый год чуточку менять форму носа или губ, разрез глаз, сантиметры роста. Чего еще ей хотелось? Устроиться после института на интересную и высокооплачиваемую работу. Встречаться одновременно с двумя парнями, чтобы каждый знал о своем сопернике и бешено ревновал. И еще по поводу внешности… Хорошо бы кардинально сменить свой имидж, свой стиль. Сейчас она стриглась коротко, красилась по минимуму, носила цветные кофты, джинсы и кроссовки. В голове сидели два варианта перемен. Первый: стать еще круче – взбить волосы и выкрасить их в рыжий с переливом оттенков. Может быть, даже – чем черт не шутит – проколоть пупок. Второй: заделаться, наконец-то, дамой – сделать завивку, носить кольцо с камнем, платье и туфли на высоких каблуках. От первого варианта удерживала неминуемая ссора с отцом, второй вызывал опасения – не поднимут ли ее на смех друзья и знакомые.

Шагая во сне, Марина видела свои ноги в привычных кроссовках. Они совершенно не соответствовали дороге – хотя почему такие ноги не могут здесь шагать? Кроссовки выглядят нелепо только на снегу и в фойе театра, во всех остальных случаях они вроде бы вполне уместны…

При третьем повторе сна она услышала крик осла и грубый мужской голос – несколько непонятных слов. По законам нормальной для сновидений путаницы они вполне могли оказаться абракадаброй. Но внутреннее содрогание подсказало, что они имеют смысл. Дорога оставалась прежней, теперь можно было предположить, что помет здесь оставляют ослы. Камней и камешков стало меньше, пыли – больше. В пыли отпечатались свежие следы, их было много, они накладывались друг на друга. Перед тем как проснуться, Марина увидела совсем близко подол длинного, колышущегося от ходьбы платья, дальше на обочине – конский бок и вдетую в стремя ногу в сапоге.

Включив ночник, Марина быстро записала непонятные слова с твердым намерением выяснить, что и на каком языке было сказано. Ей вдруг пришло в голову, что язык мог быть армянским – она слышала отдельные фразы в детстве, когда приезжала погостить покойная бабушка.

Нет, вряд ли. Мелодию бабушкиной речи она смутно помнила – там, во сне, звучание было совсем другим. Может быть потому, что говорил недовольный, рассерженный мужчина? Марина собралась заглянуть на кафедру иностранных языков, но в последний момент ей стало неудобно обращаться туда, как в справочную. Спросила на всякий случай у Зарубина – самого толкового из сокурсников.

– Приснилось, говоришь? – хохотнул Зарубин. – Пить меньше надо.

– Идиот!

Он даже опешил от ее резкой реакции.

– Пошутил, мать, пошутил, – искренне заверил он. – Я же знаю, к тебе это не относится.

Марина сама себе удивилась – с чего она вдруг взбеленилась? В родных институтских стенах положено шутить. Но странный сон и все с ним связанное вдруг стали глубоко личным делом. Такого еще не случалось в ее безоблачной жизни, даже увлечения мальчиками начинались и заканчивались легко и безболезненно.

Она все-таки заставила себя зайти на кафедру иностранных языков, но здесь уже ни словом не обмолвилась о навязчивом сновидении.

– «Тез ол»? – переспросила «англичанка», которая помнила Марину первокурсницей. – Примерно так.

– Бог его знает, – пожала плечами преподша.

– Наверное, по-турецки, – встряла другая, помоложе.

– В позапрошлом году я отдыхала в Анталье, мы все там нахватались немножко. «Тез ол» значит «быстрей», «живей».

В залитом солнцем читальном зале Марина нашла нужный словарь, и версия вроде бы подтвердилась.

Только однажды Марина слышала про прабабушку. Это было на Новый год – в отличие от брата, она всегда встречала его вместе с родителями. Мама легла спать, а они с отцом сидели за столом. Он курил и потягивал коньяк, в этот раз был повод побаловать себя сверх обычного – на фирме сдали к сроку важную работу. Марина переключала пультом каналы, пытаясь не пропустить любимых исполнителей. И время от времени тревожно посматривала на отца, опасаясь за его давление. Он был уже не молод, женился поздно – Марина родилась, когда ему стукнуло сорок.

– Смотри, пап, поаккуратней.

– Ты насчет коньяка? Чепуха... Знала бы ты, каким чудом мы все живем на этом свете.

– В смысле? – она моргнула от неожиданности.

– Вначала твоя бабушка, потом я, ты…

– Именно мы?

В семье никогда не заговаривали о пятнадцатом годе. Отец вообще избегал армянской темы, всегда говорил о себе как о жителе своего города, р...нине. Вокруг хватало армян, в том числе и в институте. Марине приходилось слышать о геноциде, но присущий ей радостный оптимизм отталкивал все мрачное, как водонепроницаемая ткань – капли дождя. Конечно, при слове «геноцид» в ней рождалось двойное искреннее сочувствие – просто человека и человека «армянского происхождения». Но сочувствие быстро стекало одинокой каплей по ее невидимому плащу. Плащу постоянной и беспричинной радости от жизни – от очередного утра, от солнца или дождя, от незатейливой песенки на FM-радиостанции.

В новогоднюю ночь она узнала от отца, что вся большая бабушкина семья погибла в пятнадцатом году. В том числе и бабушкина мать, совсем еще молоденькая.

– Какой ужас…

Марина должна была как-то ответить, отреагировать, хотя на самом деле испытывала только чувство неловкости от того, что отец завел этот разговор за обильным праздничным столом. Да еще перед телевизором, откуда пестрыми брызгами выплескивался праздник. Отделенный пропастью и от прошлого года, и от нового, давний 1915-й оставался на другой стороне вместе с Древним Римом, Иваном Грозным, Великой Французской революцией.

Отец очень не любил всякого рода пафос. Наверное, потому и не начинал этого разговора прежде, пока в кои веки не позволил себе две с половиной рюмки коньяка. Впрочем, он и теперь умолк почти сразу, не стал приводить никаких подробностей. Или не знал?

Наверное, он рассчитывал поговорить по душам, но этого не случилось. Наоборот, между ними возникла временная преграда. Марина мысленно сосчитала, сколько было в 15-м бабушке – три года. А бабушкиной матери? Тогда ведь очень рано выходили замуж…

– Все в этом мире хрупко, все держится на тонком волоске, – пробормотал отец, извлекая из фольги шоколадную конфету, чтобы заесть коньяк. – А наше с тобой существование – вообще маленькое чудо.

Она бы пересилила себя и постаралась поддержать разговор, но тут позвонила с поздравлениями подруга и четверть часа не отпускала ее от телефона. За это время отец очистил и съел два мандарина, допил из рюмки остатки коньяка и задремал тут же на диване. Вернувшись, Марина укрыла его пледом, выключила телевизор. Стала потихоньку собирать со стола. Убрала в шкаф недопитую бутылку «Ахтамара» – единственный связанный с Арменией предмет в квартире. Тарелки отнесла на кухню…

 

Теперь она сразу вспомнила позапрошлый Новый год, хотя к семейной истории они с отцом больше не возвращались. Вспомнила главную причину неловкости – в давних событиях отца поразила прежде всего ничтожная вероятность появления на свет его собственных детей. Отец всегда думал в первую очередь о семье, но только тогда, в новогоднюю ночь перед телевизором Марина ощутила в этом вид эгоизма.

Стремясь как-то оправдать отца, она обратилась к себе. А ты? Много ли ты сама интересуешься чужими проблемами и несчастьями, настоящими и прошлыми?

Неужели те несколько слов, неуместных в сочетании с жизнерадостным телешоу, запахом коньяка и шоколада, проросли через полтора года в виде навязчивого сна?

Всю ночь Марина просидела в Интернете, разыскивая сведения о геноциде. Ее интересовали не столько цифры и хронология событий, сколько воспоминания немногих уцелевших. Она с жадностью читала о караванах, отправляемых под конвоем, о расстрелах по дороге лиц мужского пола, грабеже того скудного имущества, которое депортируемым позволили взять с собой. О нападениях диких курдов и специально организованных властями банд преступников, о насилиях местных жителей над молодыми женщинами и девушками чуть ли не в каждой деревне по пути следования. О безводной пустыне, голоде и жажде, о пиршествах диких собак…

Вжимаясь в кресло, она чувствовала, что удаляется от себя прежней со скоростью почти сверхзвуковой, по дороге, с которой нет возврата. Но ни секунды не колебалась, читать дальше или нет. Она своими руками разодрала и вышвырнула невидимый, непроницаемый для всего плохого плащ и впускала зло полновесными дозами, словно наверстывая упущенное. До сих пор у нее и неприятностей в жизни не было – сущие пустяки. Теперь, когда она сознательно прикоснулась ко злу, ее иммунитет, вполне возможно, ослабнет. Теперь и к ней могут прийти разнообразные горести и несчастья. Ну и пусть, значит, настало время.

Даже кофе не понадобился, чтобы бодрствовать ночь напролет. Сердце стучало, время летело, глубокие вдохи чередовались с такими же глубокими выдохами. Прикрыть глаза, уставшие от свечения монитора, но тут же снова распахнуть навстречу прошлому – нет сил вытерпеть лишней секунды отдыха.

В следующую ночь ей снова приснилась дорога. На этот раз – остановка на ночлег и зеленая ящерка на камне, неподвижная в бледном свете раннего утра. Опять Марина зачем-то смотрела вниз, опустив голову, сократив до минимума обзор. Не видела ни одной человеческой фигуры, только запачканный белый зонтик на затвердевшей от зноя земле – белесой, словно выгоревшей так же, как выгорают трава, яркая ткань. Должно быть, зонт взяла в дорогу наивная горожанка из зажиточной семьи – уберечься от палящего солнца.

Вдруг Марине стало ясно, что действия и ощущения не предписаны ей путаным сценарием, как во всех других снах. Она владеет своими душой и телом, легко может вспомнить, на каком факультете учится, по какому адресу живет. Может по желанию задуматься о чем угодно, пошевелить рукой и любым пальцем в отдельности.

Она обитала во сне со всем своим нехитрым прошлым и настоящим, со своими привычками и свободой воли. И все-таки свобода действий оставалась ограниченной. Марина почему-то не могла сдвинуться с места, не могла при всем желании поднять голову и обвести окрестности взглядом, словно превратилась в растение, способное только шевелить слегка ветками и листьями, но не наклонить ствол, не оторваться от корней.

Во сне Марина спокойно смотрела на ящерицу, неподвижно торчавшую прямо перед носом. Но после пробуждения ящерица показалась воплощением смерти, даже самой смертью, караулящей обильную добычу. В памяти отпечатались все оттенки зеленого на плотной, поделенной на выпуклые ромбики коже, неподвижные немигающие глаза, слегка приоткрытая маленькая пасть с острыми зубками, виток остроконечного хвоста. Ящерица восседала на камне как на пьедестале, на троне – не двигалась и как будто не дышала, крохотная и всесильная по сравнению с беспомощными человеческими существами.

 

Марине очень хотелось вернуться к прежнему разговору, спросить у отца, что ему еще известно о бабушкиной семье. Но прежнее чувство неловкости никуда не подевалось. Она предпочла, как бы между прочим, навести справки у матери насчет отцовской родни по этой линии. Узнала один московский адрес и один харьковский. Харьков вроде ближе, но маршрут в Москву привычнее – да и не надо пересекать границу, менять деньги.

Сдав сессию, Марина отправилась на три дня в белокаменную – желание выглядело вполне естественным для девушки ее возраста. Отцовские родственники помнили ее девочкой и теперь с удовольствием приняли у себя. Попробовав осторожно нащупать тему, Марина столкнулась с совершенно будничным отношением этих людей к смерти и страданиям. О гибели большой семьи в пятнадцатом году здесь говорили спокойно, как о факте привычном, само собой разумеющемся. Показали Марине справку, выданную ее покойной бабушке в двадцать втором году сиротским приютом в Алеппо.

Марину не коробило спокойствие этих людей. В отличие от нее они знали о прошлом всегда и не могли десятилетиями сохранять остроту скорби.

– Откуда их депортировали?

– Точно не известно, – ответила старшая сестра отца. – Мама смутно помнила их дом в деревне, двор. Но названия села не знала. Караван шел из Эрзрумского вилайета, вышел вроде бы в мае.

Марине уже не надо было объяснять, что означает «вилайет».

– Откуда бабушка знала про Эрзрумский вилайет?

– Женщина из того каравана потом работала уборщицей в алеппском приюте. Она кое-что рассказала маме. У нее тоже погибла вся семья, и она не могла себе этого простить.

Как потом выяснилось, на день-другой фронт продвинулся очень близко к каравану. Если б знать, можно было попробовать ночью бежать, добраться до этого самого фронта, который отнюдь не представлял собой сплошной полосы окопов, траншей и колючей проволоки…

Сын уборщицы из приюта задолго до начала войны переехал жить на Кавказ и воевал потом в российской армии в составе армянского добровольческой дружины. В двадцать первом году он добрался до Алеппо, разыскал мать и остался там. Узнав от нее о примерном маршруте депортации, он вырвал себе кончик загнутого кверху уса. Километрах в десяти от места очередной ночевки каравана ненадолго занял позицию добровольческий конный отряд – правда, не их, другой. Отряд выдвинулся в авангарде, потому и не было артиллерийской канонады – необходимой для депортируемых подсказки.

– Для конвоя это тоже стало бы подсказкой, – заметил тетин муж. – Если фронт приближался, конвойные убивали сразу всех.

Здесь знали имена некоторых погибших членов семьи, знали имя прабабушки – Сатеник. Ее судьба особенно волновала Марину. Во сне она будто чувствовала юное дыхание где-то совсем рядом. Вдруг это было дыхание прабабушки?

– Как она погибла?

– Этого мама не видела. Может быть, к счастью для себя. Просто ее не стало рядом – уже потом, в пустыне, когда люди от истощения еле волочили ноги.

 

В Москве, на новом месте сон отпустил, не повторялся. Поезд пришел на вокзал поздно ночью, отец приехал ее встречать. Только в четыре часа Марина свалилась в собственную постель, и сразу же непонятная сила перебросила ее через время и пространство. Именно перебросила – теперь Марина свято верила, что навязчивый сон имеет прямое отношение к реальности прошлого. Именно потому он так отличается от других снов – путаницы образов на холостых оборотах сознания.

Все было именно так. Пыль и ослиный помет на дороге, грубый голос турецкого конвоира, колышущийся от ходьбы подол платья, зеленая ящерица на камне и безжалостное солнце очередного дня. Нет, «было» – неподходящее слово. Разница между прошлым и будущим существует только в человеческой голове и больше нигде.

Марина заранее готовилась ко сну, заранее обдумывала, что должна делать – эти мысли и планы оставались с ней там, на дороге депортации. Она решила сконцентрироваться и попробовать сделать шаг по своей воле. Хотя бы напрячь шею и осмотреться, повернуть голову вправо-влево. Как добиться этого? По крайней мере, не тренировкой мышц и связок.

«Может, важно побольше знать?» – для студентки такой вывод стал естественным. Она стала специально искать сведения о депортации из Эрзрумского вилайета. Отправилась на концерт певицы из Еревана ради того, чтобы навести контакты в ростовской общине. Солидные мужчины в фойе смотрели на нее с легким недоумением – не привыкли, что незнакомая девушка настырно лезет с вопросами. Но, в конце концов, все же переадресовали к нужному человеку.

Арам оказался выпускником ее же института, он был администратором одного из тех сайтов, откуда она почерпнула свои первые сведения о геноциде. На концерте Арама не было, на звонок по мобильному он откликнулся не слишком любезно, но все же согласился спуститься в кафе напротив своей семиэтажки, куда Марина полетела на такси на другой конец города.

В ответ на приветствие он сухо кивнул и попросил у официантки два зеленых чая, явно не собираясь оказывать новой знакомой особые любезности. Даже улыбки не изобразил. Одет он был в темные брюки и белую сорочку – ей показалось, что в таком виде он сидел и дома, трудно было представить этого человека в более свободной одежде, например, шортах и майке. Арам пожаловался, что материалов множество, но мало людей, готовых к ответственной негромкой работе – сканировать книги, дотошно делать корректуру.

– Тут нельзя допускать проколов. Если на сайте вылезают эти чертовы ошибки сканирования, они сразу все обесценивают.

Марина предложила свою помощь. Узнав, что она никогда этим не занималась, Арам не проявил большого энтузиазма. Но тем не менее предложил подняться к нему. «С паршивой овцы хоть шерсти клок, – подумалось Марине. – Ничего, я не против». Был уже одиннадцатый час вечера, при всем своем современном отношении к жизни, Марина впервые посещала так поздно квартиру практически незнакомого мужчины.

Впрочем, сразу выяснилось, что беспокоиться нет причин: где-то в квартире хныкало грудное дитя, за компьютером сидела Маринина сверстница – очевидно, мать – между делом пыталась успокоить чадо за стенкой ласковыми словами. Она широко улыбнулась гостье и с явным облегчением поспешила к ребенку, на ходу протянув руку и представившись: Нвард.

– Так и живем, – заметил Арам. – Государство предоставляет молодой матери декретный отпуск, а я вынужден ее эксплуатировать. Другие берутся и делают как попало. Или тянут волынку под разными предлогами. А жена всегда под рукой.

Тем временем Марина обратила внимание на книжный шкаф. С томами философов и историков – Платона, Ницше и Деррида, Тойнби и Шпенглера – соседствовали книги по Геноциду и армянскому освободительному движению на разных языках, даже на испанском.

– Садись, – кивнул Арам на освободившееся место у компьютера. – Главное, не только на word-овское подчеркивание красным ориентироваться… Короче, попробуй. На нас внимания не обращай.

Молодые супруги заговорили между собой по-армянски, и Марина в который раз за последнее время пожалела, что знает только пару самых ходовых слов вроде «барев», «лав» или «ари». Хозяева с головой ушли в домашние заботы, целый час Марина правила текст, предоставленная самой себе. Наконец за спиной возник Арам. Устало щурясь, он держал в руке пустую, мутную от молока бутылочку с детской соской.

– В принципе ничего, – оценил он, пролистав текст с помощью колесика «мыши».

Так Марина начала добровольно-бесплатно работать на сайт – сканировать отдельные отрывки или целые книги, править ошибки, почти неизбежные при распознавании даже последней версией FineReader-а. От Арама она многое узнала насчет депортации сельских жителей «своего» вилайета. Казалось, он прочел все об этих годах, включая штабную переписку из российских военных архивов, неизданные воспоминания уроженки Муша, написанные от руки в далекой Южной Америке. Пару лет назад он даже начал изучать турецкий, чтобы разобраться в статьях с цитатами из османских архивных документов.

– Конечно, за столько лет товарищи турки имели время все основательно подчистить. Да и доступ в архивы они дают людям проверенным, знающим, откуда и докуда читать. Но кое-какие мелочи я раскопал даже в бланках из этой химчистки, где они 90 лет смывают с одежды кровь. Они и тогда прикрывались бумажками, как-никак вели войну в союзе с христианскими державами. Вот тебе приказ, полный трогательной заботы о депортируемых, но кроме лжи он содержит фактическую информацию – к примеру, какого числа какой караван куда прибыл.

Марине еще не доводилось встречать таких ребят. Белая сорочка, застегнутая на все пуговицы, и черные брюки выглядели на нем как форма. Он словно находился на службе, не позволявшей ни на минуту расслабиться. Коротко подстриженный, с плотно сжатыми губами и пристальным взглядом он мог показаться резким, невежливым. Он и был таким на самом деле, но это ее не оскорбляло. Отпахав восемь часов на фирме, как системный программист, Арам и в остальное время умудрялся выполнять сумасшедший объем работы – вел обширную переписку в Сети, постоянно обновлял сайт, писал статьи под разными псевдонимами для информагентств и аналитических интернет-изданий, участвовал в составлении заявлений от имени «армянского интернет-сообщества». Нвард как-то пожаловалась Марине, что муж выполняет работу, которую «не чешутся» делать в Ереване.

 


 

После знакомства с Арамом навязчивый сон на время отступил. Марина не смогла бы точно ответить на вопрос, хочет ли она снова вернуться туда. Скорее, да. Почему-то она по-прежнему надеялась увидеть прабабушку, хотя не представляла, как ее узнает.

Только через месяц ей снова привиделась дорога смерти. Теперь она брела вместе со всеми по берегу реки с мутной водой коричневато-глинистого цвета. Где-то воды было по щиколотку, и Марина шлепала по ней босыми ногами, где-то дно резко уходило вниз от самого берега – река доставала до колен и выше, приходилось брести, преодолевая сопротивление мутной толщи.

Все внутри замирало от страха и дурного предчувствия. Может быть, потому, что теперь она знала, как совершались массовые убийства, как легкость и безнаказанность распаляли жестокость, делали ее обыденной. Она ждала пронзительных криков, крови, трупов, плывущих по поверхности, но ничего не видела, кроме реки, ничего не слышала, кроме обрывков глухой неразборчивой речи – даже плеска воды у себя под ногами. Мутная, нагретая солнцем, почти горячая у берега, речная вода вызывала глубокое отвращение, как предвестие того, что вскоре увидела Марина. А увидела она траву, пучками растущую на дне. По длине и густоте тончайших стеблей, по размеру пучков трава напоминала копны распущенных женских волос. Марина с ужасом вглядывалась в муть, пытаясь различить тела утопленниц. Но тел не было – только колеблемая, расчесываемая течением черная трава.

Ей стало дурно. Она успела подумать о том, что упасть в обморок во сне, наверное, означает проснуться...

Проснулась, убрала челку с холодного лба и зажгла ночник. Взяла с подоконника свернутый в трубку плакат – презент Арама, цветную карту Западной Армении. Вот маршрут каравана, вот единственное место, где он приблизился к небольшому изгибу русла Евфрата, который турки здесь называли Кара-су. Зная дату выхода и примерную скорость пешего движения в первые дни пути, можно рассчитать время. Линия фронта в этот момент продвинулась вот сюда…

При следующей встрече с Арамом она попросила разрешения скопировать файлы штабной российской карты, составленной в преддверии первой мировой – там и рельеф, и мельчайшие населенные пункты были обозначены с точностью, необходимой для ведения боевых действий. Чтобы договориться в московском архиве о сканировании карт, ему в свое время пришлось раскошелиться на дорогие духи.

– Зачем тебе? – Арам не спешил раздавать файлы направо и налево.

– Хочется посмотреть, смотри сколько угодно на моем компе.

Ей неудобно было рассказывать о собственном сне. Занятый реальными делами, Арам мог с иронией отнестись к женскому восприятию вещей – он и так считал женщин слишком эмоциональными и неорганизованными созданиями.

Он позволил ей скопировать только один из файлов – один фрагмент карты на выбор. С замиранием сердца Марина раскрыла изображение на своем домашнем компьютере и принялась щелкать «мышью», раз за разом увеличивая масштаб. Остановилась только тогда, когда оно стало терять четкость, расплываться. Больше часа внимательно изучала оба берега Кара-су в том месте, где ее предположительно застало последнее из сновидений, и чуть дальше на юго-запад, в сторону движения каравана. Попробовала восстановить пейзаж со всеми возвышенностями из множества тонких непересекающихся линий карты. Получилось далеко не сразу. Вначале она отчетливо понимала только сравнительно большую высоту рельефа слева от дороги – здесь уже громоздились настоящие, хоть и не очень высокие, горы. Постепенно ей как-то удалось расставить по местам подъемы и уклоны, выпуклости и ложбины. Приходилось постоянно сверяться с ориентиром – изображением на мониторе. Иначе через несколько секунд выстроенная в уме картина начинала плавиться, таять.

Она настолько погрузилась в работу воображения, что не заметила, как мимо прошел отец. Взглянул на экран, замедлил шаги. Наклонился, вглядываясь в карту. Медленно, вслух прочел несколько названий.

– Что это у тебя?

В Марине боролись два противоположных желания. Поделиться с близким человеком, которому все это должно быть небезразлично, или поскорей закончить важное дело.

– Опять в поход собралась?

Прошлым летом Марина на месяц отправилась в поход – в Карелию, на байдарках. Тогда отец долго сопротивлялся, как сопротивлялся бы всякий армянский отец. Но потом уступил – не смог объяснить причину, по которой Марина должна отличаться от сверстников. А просто запрещать своей отцовской волей он не хотел.

– В поход? – Марину слегка ошарашило такое предположение.

Неужели отец не понял, не почувствовал, какая страна изображена на карте? Правда, названий на экране всего одно-два, но все же… Если бы понял, не спросил бы так запросто – к туркам и курдам он бы ее точно не отпустил.

– Не знаю пока, – ответила она неопределенно, и отец отправился дальше по своим делам.

– А мне, чувствую, все лето придется на работе развлекаться, – донесся его голос из кухни.

«Не понял. А ведь он стоял ближе на целое поколение».

Марина не стала судить отца. Не потому, что считала себя не вправе. Просто вернулась к прерванному занятию, продолжила мысленно сравнивать рельеф на карте с виденным во сне левым берегом реки. Нет, во сне ей виделось другое. Сместиться по руслу чуть дальше? Она волновалась так, как будто решалась чья-то судьба. Проглотила желтое ядрышко валерьянки, запив его холодной заваркой из фарфорового чайника. Вернулась к монитору, чуть сдвинула картинку. Вот уже и край карты показался. Или ей не хватает силы воображения? Она вырвала листок из тетради в клетку, разметила его в масштабе высот и расстояний и снова двинулась параллельно реке, гелевой авторучкой соединяя точки на бумаге в плавную кривую.

И вдруг воочию увидела, как тонкая линия на листке повторяет контуры вершин на белесом небосводе сна. Не принимает ли она желаемое за действительное? Нет-нет, ни в коем случае. Именно здесь, в этой точке на карте она брела по мутной воде, здесь она видела странную траву, похожую на женские волосы. Но что это значит, как это объяснить?

Вначале перевести дух.

Марина и прежде верила в реальность всего увиденного в навязчивом сне. А теперь и верить не было нужды – она получила почти неопровержимое доказательство. Вот два каменных горба, вот другая возвышенность с длинным зазубренным гребнем.

Земля прабабушки, страна прабабушки, хотя село в Эрзрумском вилайете осталось далеко позади…

По этой земле Марина шла вместе с караваном – к смерти, которой суждено будет избегнуть только единицам из депортированных. Спала ли она в ту самую минуту под одеялом в комнате с компьютером, мягкой ушастой игрушкой, фото на байдарке и стопкой DVD-дисков? Или ей тоже грозила опасность встретить на каменистой дороге свой конец?

Теперь она знала простую разницу между страхом и ужасом. Страх внутри тебя. Это оборотная сторона надежды: страх перед худшим есть надежда на лучшее. Ужас вне тебя, он в воздухе, вернее, он замещает собой воздух, и ты уже не воздухом дышишь, а ужасом.

В отличие от людей в караване, чьи лица она пока не могла разглядеть, Марина многое знала. Знала не только близкое и далекое будущее, но настоящее – какое опустевшее село занял армянский добровольческий отряд, куда, в какую сторону имеет смысл бежать. Среди этих несчастных людей она была почти богиней, способной указать перстом путь к спасению. Хотя бы несколько глотков воздуха, чтобы овладеть собой. Но она вдыхала только ужас без вкуса и запаха – легкие работали, а воля цепенела.

Утром она какое-то время не шевелилась, уткнувшись головой в подушку. Массовое бегство, конечно, не имеет шансов на успех. Пули конвоя догонят всех, благо винтовки того времени, как объяснил Арам, уже не нужно было долго перезаряжать. Но тихое ночное исчезновение нескольких человек может оказаться удачным. Главное, точно знать, когда и куда бежать…

Приближалась последняя в ее жизни сессия. Марина ходила в институт, смеялась чужим шуткам, сидела с подругами в кафе с видом на красавицу-реку, синюю, прохладную, совсем другую, чем река во сне.

Подруги щебетали и дурачились, как старшеклассницы:

– Ты только почитай его последнюю SMS-ку. Вот придурок. – Я бы ему знаешь что ответила…

– Возьми и ответь. Держи. Можешь пообещать, что я отдамся ему через час на крыше главного корпуса.

– Нет, мы сделаем так, чтобы он поверил. Все – сейчас ему начнет клинить мозги.

– Только не переусердствуй. Он мне нужен живым и здоровым. Чертить мне кто будет, а?

Марина слушала эти веселые трели и видела себя со стороны рядом с пустой вазочкой от фруктового желе со сливками, вместе с привычными человеческими обидами, желаниями, белой завистью и розовыми мечтами. Управляла своим телом в кофте и джинсах с теплым чувством снисходительности, с каким ведут за руку ребенка.

Она сравнивала свое теперешнее настроение с настроением в последнюю неделю маминой беременности и первую неделю после рождения брата. Тогда казалось, что все в мире должно измениться, все должны зажить по-другому. Теперь, повзрослев, она, конечно, понимала: мир не перевернется, узнав, что случилось с караваном армянских женщин и детей. Или еще случится – может, люди заблуждаются, когда проводят раз и навсегда черту, обрекают прошлое на неизменность…

Теперешний ее парень Максим с восторгом сообщил, что в ночном клубе «Юла» ожидается классный музон: в субботу выступит приезжий дуэт – вокалистка и сакс-тенор. Талантом уговаривать Максим обладал в высшей степени. Впрочем, Марина сдалась без сопротивления, ей самой захотелось послушать хорошую музыку в престижном месте.

Клуб считался самым стильным в городе – по интерьеру, программе, публике. Здесь господствовали два цвета – черный и кислотно-желтый, даже черную сорочку бармена украшала желтая до ядовитости «бабочка», а на черной лакированной поверхности стойки появлялись все новые желтые блюдца и бокалы из желтоватого стекла. Зная вкусы своей спутницы, Максим заказал для нее сухой мартини с парой черных маслин, а себе – какую-то термоядерную лимонно-желтую смесь. Вокруг плавал дымный туман, девушки рядом курили сигареты с ментолом. Тут и там завсегдатаи шумно и радостно приветствовали друг друга. Марина в их число не входила, да и Максиму только однажды помахали из-за дальнего столика.

На разогреве выступали штатные музыканты, народ без особого азарта танцевал. Потом объявили долгожданных гостей, и на черной таблетке небольшой сцены появились двое: бородатый мужчина в широкополой шляпе, с саксофоном наперевес, и женщина выше его ростом, в длинном платье с блестками.

Дуэт звучал роскошно – певица пела без слов, прикрывая глаза и подражая vibrato инструмента. Марина помнила свой город в детстве, когда первомайская демонстрация была для нее чуть ли не главным в году развлечением, а взрослые девушки во дворе грызли семечки. Как все изменилось… В прошлом году она съездила в гости к подруге, вышедшей замуж за чеха. Сегодняшняя «Юла» ничуть не уступала ночному клубу в Праге – ни публикой, ни музыкой, ни антуражем.

Танцующих осталось совсем мало. Среди них можно было разглядеть экзотических особ вроде пары девушек, остриженных почти «под ноль» – в черной «коже» и тяжеловесных башмаках военного типа. Они танцевали друг против друга, у обеих на бледной полоске живота и открытых предплечьях красовались плохо различимые на расстоянии татуировки. Марине вдруг почудилось, что она на какой-то другой планете, где все странно и необъяснимо – сверкающий звучащий предмет со множеством клапанов и изогнутым хоботом, отражения столиков и посетителей на черном зеркальном потолке, жонглерские трюки бармена с бесстрастным лицом над химически-желтой «бабочкой». Только знакомый говорок со всех сторон – говорок большого провинциального города спасительно напоминал, где она на самом деле.

Ее стало подташнивать от всего сразу – от дыма, бликов света, дорогого парфюма и хорошей музыки. Выбежав в туалет, она наклонилась над умывальником, стерла ладонью со лба холодную испарину. В глазах рябило, она боялась грохнуться в обморок, как недавно боялась во сне. На улице недоумевающий Максим осторожно поддерживал ее за плечи, пока она жадно вдыхала воздух. Чуть было не вызвал по мобильному «скорую», но Марина твердо потребовала этого не делать – пусть просто отвезет ее домой.

– Обязательно вызови, если ночью почувствуешь себя плохо. Обещаешь? – нервно выруливая со стоянки, он чуть было не поцарапал дорогущий чужой внедорожник.

Даже знакомые улицы с привычным ночным освещением казались Марине инопланетным пейзажем. В свете фонарей тополиная листва выглядела ненастоящей, листья будто вырезали из фальшиво раскрашенной жести.

Несколько дней подряд ей не хотелось никуда выходить по вечерам. Потом все забылось, стерлось, как досадное пятно, в предвестии следующего сна.

 

Марина продолжала ходить в институт, общаться с подругами. В своей комнате она прилепила на стену скотчем большую фотографию монастыря Сурб Аракелоц в Муше.

– Откуда ты это взяла? – поинтересовался отец на третий день.

Марине давно расхотелось приобщать родителей к своим мыслям и чувствам, которые она про себя называла «армянскими». Удивительно, как они прожили всю жизнь, не интересуясь сами собой. А ведь нельзя назвать их людьми, погрязшими в суете и бытовухе. Мама недавно читала «Код да Винчи», отец купил на DVD подборку фильмов Кустурицы.

– Новые знакомства? – спросил отец, не дожидаясь ответа.

– Папа, у меня очень много знакомых.

– Это ведь армянская церковь?

– Монастырь.

– Где? В Эчмиадзине?

– Уже нигде. Он давно разрушен.

– Понятно… Это настолько тебя интересует?

– Чего ты боишься? – не выдержала она. – Можно подумать, ты увидел у меня на столе пачку сигарет.

Отец присел на край дивана и потер подбородок, собираясь с мыслями.

– Знаешь, что мне говорила твоя бабушка? Она знала, как я люблю ее, и под конец сказала: «Манчс, не переживай напрасно, когда я уйду. Живи, расти детей, работай».

– Причем здесь…

– В жизни опасно на чем-то зацикливаться. Особенно на вещах, которые изменить нельзя.

– А что, по-твоему, полезно в жизни? – нервно спросила Марина. – Обзавестись пристойной работой, семьей, чем еще… Дачей средней руки, подержанным авто… и гордиться своей принадлежностью к middle-class?

– Напрасно злишься.

– Только не строй из себя мудреца, который обрел абсолютное спокойствие. Это тебе не идет.

– Я просто делюсь мыслями.

– Ты не просто делишься. Тебя настораживает все, что выходит за рамки.

– Вполне естественно для отца.

– Тогда мое раздражение вполне нормально для взрослой дочери.

– Жить надо конструктивно. Не выискивать себе депрессивные тупики.

«Конструктивно, депрессивно. Как он складно говорит». Наверное, она приняла бы упреки спокойнее, будь отец человеком простым, малограмотным.

– Ничего я специально не выискиваю.

– Ладно, оставим эту тему, – вздохнул он. – В другой раз.

Почему они с мамой так прожили? Как все приличные люди. Не то чтобы приняли покровительственную окраску, а просто не представляют, как бывает по-другому.

А может, она принимает все слишком близко к сердцу, и Арам правильно морщится от лишних женских эмоций? Например, ее поражают люди, способные ездить сейчас в приоткрывшийся Еркир – Западную Армению. Ходить, искать остатки могильных камней на разоренных армянских кладбищах, фотографировать камни от армянских церквей в кладке чужих деревенских домов. У нее бы сердце не выдержало, разорвалось бы при виде того, что осталось от мушского Сурб Аракелоц…

С ужасом вспоминая мутную, почти горячую воду реки, Марина в то же время боялась в следующий раз оказаться вместе с караваном далеко от прежнего места, в другой точке маршрута. Здесь она еще успеет подсказать прабабушке, как спастись. А дальше… Из ущелья Евфрата, из раскаленной сирийской пустыни уже нет выхода…

К счастью, караван не успел далеко уйти. Взгляд немного развернулся в нужную сторону, и Марина увидела группу женщин в платках. Младших детей вели за руку, самых маленьких несли за спиной, дети постарше шли сами. Одна из женщин везла своих, впрягшись в двухколесную повозку. Сил ей уже не хватало.

Марина почти остановилась, чтобы поравняться с ближайшими армянками. Видят ли они ее? Женщины шли молча, не тратя сил на разговоры. Не все лица были одинаково красивыми, но все одинаково поразили Марину чистотой взглядов, таких прозрачных по сравнению с речной водой.

Пользуясь обретенной свободой движений, Марина коснулась пальцами своего лица. Она была почти уверена, что голова ее точно так же замотана платком, даже чувствовала его на своих губах, волосах. Но нет, пальцы коснулись непокрытой, коротко стриженной головы с длинной челкой. Значит, ее не замечают, иначе как-то отреагировали бы на странное существо неопределенного пола. Или уже привыкли видеть ее рядом?

Где-то среди них должна быть прабабушка…

Марина остановилась, пропуская группу женщин, Чуть выше по склону ехал на вороном коне с лоснящимся крупом человек в форме, с ружьем поперек седла. Дальше вереницей тянулись депортируемые, потом приблизился еще один конвоир верхом, отделенный от своего предшественника дистанцией примерно в сотню метров.

Марина пристально вглядывалась в лица молоденьких женщин с детьми. Раз уж сновидение перенесло ее сюда, оно должно дать подсказку насчет прабабушки. Тут она снова удивилась собственному, не привычному для сна, здравомыслию…

Время шло, люди брели мимо, от множества молчащих лиц у нее начало рябить в глазах. И вдруг – словно сон во сне – она увидела себя такой, какой фотография запечатлела ее на выпускном вечере. Ненакрашенной девчонкой – в школе отец считал нужным держать ее в ежовых рукавицах.

Никакой интуиции не потребовалось, все оказалось проще, чем она думала. Сердце сжалось. Она чуть было не кинулась прямо к прабабушке, но решила все-таки вести себя осторожней. Просто тронулась с места и пошла по берегу, стараясь не опережать Сатеник и не отставать. Какая молоденькая… Никогда бы она не подумала, что к прабабушке можно испытывать почти материнские чувства, по крайней мере чувства старшей сестры к младшей. Чего бы Марина только не отдала, только бы спасти ее. Как-то привлечь внимание… А дальше? Даже если прабабушка сможет ее услышать, она ничего не поймет – они говорят на разных языках.

Тут Марина отдала себе отчет, что с прабабушкой трое детей – один ребенок на спине, старшую девочку она ведет за руку, а та, в свою очередь, держит за руку хнычущего мальчика. Ну, куда с ними побежишь? Или просто спрятаться ночью? Пересчитывает ли конвой людей? Марина не отрывала взгляда от серьезного сосредоточенного лица с остатками природного румянца и невольно вспомнила себя в этом возрасте, свое глупое хихиканье на выпускном, свои рыдания из-за пропавшей косметички, которую она просто носила в сумочке, не решаясь пользоваться. А у прабабушки в этом возрасте уже трое детей, и она ведет их в никуда с надеждой, что выживет хоть кто-нибудь…

Марина шла вровень с ней, постепенно приближаясь с левой стороны. Хотела показать спасительное направление хотя бы взмахом руки и кивком головы. Но не выдержала.

– Татик-джан, – бросилась она обнять прабабушку, и слезы хлынули из глаз, как будто прорвали плотину.

Тут все померкло, будто выключили свет. Марина не проснулась, как обычно при обрыве сновидения. Ее унесло в черноту и вынесло уже утром. Она лежала на подушке мокрой от слез и точно знала, что сон к ней больше не вернется.


Было еще рано, без четверти семь – отец с матерью спали. Тихонько одевшись, Марина вышла из дому и отправилась к Араму. Звонить не стала, чтобы не разбудить малыша. Осторожно постучала.

Арам открыл, будто и не ложился – в белой сорочке и черных брюках. Она кинулась к нему на шею и зарыдала прямо в прихожей. Появилась сонная Нвард в ночной пижаме, коснулась рукой ее плеча, посочувствовала сама не зная какому горю. Арам уже тяготился стоянием в прихожей и провел Марину на кухню. Пока он готовил кофе, Марина все рассказала про сон.

– Не знал, что ты такая впечатлительная. Хотя должен был сообразить… Нельзя тебе давать на правку столько материалов.

Марина хотела объяснить, что сон начался до их знакомства, но промолчала. Ей казалось, что она говорила тихо, но Нвард все слышала через стенку. Когда Арам вышел, сославшись на срочные дела, Нвард проскользнула на кухню с нерасчесанными волосами и слабой улыбкой на бледных губах.

– А мне кофе нельзя – не рекомендуют, пока кормишь грудью.

– Я вам ребенка не разбудила? – спросила Марина, вытирая слезы.

– Он в это время всегда крепко спит. Не обижайся на Арама. Ты ведь знаешь, у него ко всем женщинам такое… снисходительное отношение.

– Я не обижаюсь, ты что?

– А я бы, наверное, обиделась на твоем месте. Просто он давно уже постарался выкинуть все лишние чувства – мешают. Слава Богу, хоть для ребенка оставил…

– Еще раз извини, что приперлась в такое время. Или я только первый раз извиняюсь?

– Да пустяки… по сравнению с твоим сном. Я не подслушивала, просто…

– Я бы и тебе обязательно рассказала.

– Ты молодец. Я бы потом неделю сидела на таблетках. Мне даже обсуждать все это трудно, слов не подберешь… Надо причесаться. Как родилась Анушик, хожу перед Арамом как чучело… А ты чуточку знаешь по-армянски, так что не прибедняйся.

– Я только сейчас вспомнила, откуда это слово взялось. Помню, стоит полная корзина абрикосов – пахнут на всю квартиру. Я совсем маленькая, бабушка первый раз приехала к нам в гости. И говорит: «Аси: татик-джан».

– А ты поняла, что это значит?

– Дальше не помню, объяснила она или нет. Наверное, объяснила.

– Бабушка, прабабушка – все равно «татик», правда?

– Теперь точно все закончилось. Потому что я попыталась ее обнять.

– Еще неизвестно, закончилось или нет.

Марина промолчала, не видя смысла спорить. Улица внизу уже зажила обычной жизнью. Совсем другая дорога, чем во сне – залитая асфальтом, расчерченная белыми полосами, с тротуарами и тополями в линию. И машины ярких цветов кажутся удивительными непонятными штуковинами.

– Она не могла спастись. Все было против нее.

– А детей ты разглядела как следует?

– Нет, я смотрела на нее.

– Я бы наоборот: сразу на детей.

– Наверное, потому что у меня нет своих.

– Наверное.

Пока они разговаривали, сновидение тоже превращалось в факт прошлого, факт Марининой биографии – теперь его можно было вспоминать, даже обсуждать с кем-то. «Или не надо было спешить рассказывать? – засомневалась Марина, выйдя на улицу. – Может быть, все улетучилось через мою болтовню, через мой раскрытый рот и внутри теперь ничего не осталось?» Пока внутри оставалась тоска, знакомая тем, кто задумал нечто невероятное, несбыточное и предсказуемо потерпел поражение.

А если так же напрасны все труды для признания Геноцида? Теперь, после знакомства с Арамом, она представляла, сколько усилий положено на алтарь этого дела, не меньше чем на строительство египетских пирамид. Но мертвых все равно не вернуть – ни одного из полутора миллионов. Ее настолько поразила эта очевидная мысль, что она позвонила Араму по мобильному из маршрутки. Сидевшая рядом крашеная блондинка удивленно на нее взглянула, и Марина перешла на шепот, инстинктивно пряча от других свое недавно родившееся отличие. Тут у соседки у самой зазвонил мобильник. Характерный акцент позволил Марине распознать в ней армянку, причем не ростовскую – приезжую.

– Живым это нужно больше, чем мертвым, – сухо ответил по телефону Арам. – Успокойся, ради Бога, и не грузи себя глобальными вопросами. Ваше женское философствование, как правило, начинается и заканчивается истерикой. Все, конец связи.

«Не переживай напрасно, когда я уйду», – сказала бабушка в восемьдесят с лишним лет. А что могла сказать своим детям ее мать – эта девочка, которая умирала от голода в пустыне и оставляла их там на съедение песку и солнцу? Маршрутка как всегда быстро и бесцеремонно прокладывала себе путь в оживленном транспортном потоке. Соседка с крашеными волосами тоже общалась по мобильному с каким-то неизвестным Арамом. Пряча в сумочку свой «Sony-Ericsson», Марина даже расслышала голос в чужом телефоне – так громко неизвестный Арам интересовался, покупать ли на рынке упаковку куриных окорочков.

– Бери. Смотри, чтобы не размороженные.

Соседке и второму Араму гораздо проще было бы говорить по-армянски. Но разговор шел по-русски. Крашеные волосы женщины тоже, наверное, были призваны затушевать восточный облик. Марина сравнила с ней себя – внешне на армянку не похожа, языка не знает, в Армении не бывала. И страстно хочется обрести то, что соседке хотелось бы поскорее утратить. Она не ощутила ни ущербности, ни превосходства, просто удивилась тому, как устроена жизнь.


Сон не возвращался.

Через неделю она очередной раз позвонила Араму – узнать, почему не появился на сайте отсканированный, распознанный и откорректированный ею текст. Трубку никто не брал – такое случалось крайне редко. Или Нвард вышла погулять с ребенком? Перезвонив на мобильный, Марина узнала, что Нвард с девочкой в больнице, с ребенком что-то серьезное. Название болезни было таким сложным и пугающим, что сразу вылетело у Марины из головы.

Через полчаса она уже сидела рядом с Арамом в больничном фойе. Он не спал вторую ночь и теперь молча похрустывал пальцами. Она тоже молчала, не задавала вопросов. Сидела так, чтобы касаться его плеча и локтя, чтобы он постоянно чувствовал присутствие друга, товарища.

– Хронически устаю. Извини, если наговорил лишнего.

– Все нормально.

– Я сам раньше жил на эмоциях. Потом работа начала их потихоньку съедать.

– Конечно. Если б я столько вкалывала…

– Не надо. Оставь нам, мужикам. Мы давно уже в долгу перед нашими женщинами. Ты ведь понимаешь, о чем я.

Марина хотела попросить его хоть сейчас не грузить себя исторической ответственностью. Потом передумала – так ему легче справляться с бедами житейскими. Куда подевались подчеркнуто прямая осанка, отчетливая дикция? Сутулится, застыл, даже лицевые мышцы не двигаются, будто одеревенели. Бормочет невнятно, тяжело ворочая языком. Нужно ли заговаривать зубы его тревоге от неведения, тоске от беспомощности?

По коридору, о чем-то весело перешептываясь, прошли медсестры. Марина уже не удивлялась тому, что один и тот же миг может быть таким разным для разных людей.

Арам отправлялся за новостями к врачам и молча возвращался. В коридоре время от времени возникали колоритные мужские фигуры, насквозь пропахшие сигаретным дымом – в сверхмодной обуви, с золотыми перстнями. Пожимали ему руку, кивали Марине. Слышалось: «ахпер джан», «вонц», «петк чи», «цавт танем», «морс арев». Араму привезли по заказу упаковки лекарств и какую-то толстую медицинскую монографию. Он сразу же погрузился в чтение, чтобы самому оценить действия врачей.

Через три часа поступили обнадеживающие новости. Марина знала, что им можно верить. Теперешние врачи больше не приукрашивают реальность, наоборот – сразу предупреждают о худшем из возможных вариантов, чтобы потом не предъявляли претензий. Первые минуты Арам хмурился – думал, хотят успокоить и отправить домой, чтобы не торчал больше в коридоре, не донимал расспросами. Но дежурная медсестра пустила его в палату, и он сам убедился в переменах к лучшему.

Теперь ему хотелось говорить и говорить, он разоткровенничался с Мариной, как пьяный. Жена и дочка были слишком личной темой, поэтому он стал говорить о себе:

– Я ведь тоже жил, как все. Знаешь, с чего у меня началось? Поступил на системщика, но в семнадцать мечтал быть модельером. Мечтал, как мечтает большинство – ни фига для этого не делая. Просто покупал журналы, ходил смотреть показы. Даже не пытался ни одно платье скроить.

Марина никак не могла представить себе Арама в роли кутюрье, который под занавес выходит на подиум вместе с длинноногими плоскогрудыми моделями – купаться в аплодисментах и фотовспышках.

– Рисовал, фантазировал. Подражал тому, что особенно нравилось. Но один раз я просто обалдел. Увидел серию по восточным мотивам, уже не помню какого кутюрье. И там была модель… Платье так себе, главное – платок, вернее платки. Один закрывал рот и всю нижнюю часть лица, другой был повязан сверху на голову и обмотан концами вокруг шеи.

Арам сопроводил свои слова движением ладони, и Марина вдруг увидела руки несостоявшегося модельера.

– Ничего подобного я раньше не видел и долго не мог понять, с какой стати мне это так безумно нравится. Стал рисовать себе в альбом женские головы в платках. Если б я тогда встретил по жизни любую женщину в таком платке, я бы сразу на нее запал. С непокрытой головой все казались скучными, неинтересными.

– Ну да, я тебя понимаю.

– Когда я случайно увидел старые снимки сельских армянок, все стало ясно.

Арам снова замолчал. Потом вдруг заговорил о ребенке.

– Стараюсь ни о чем плохом не думать. Мы не имеем права быть пессимистами.

– Как он сейчас? – несмело спросила Марина.

– Вроде чуть лучше. Нвард обещала сама позвонить, чтобы я своими звонками никого в палате не беспокоил. У нее двухместная палата, там еще одна женщина с грудным ребенком… Теперь главное – уберечь от осложнений.

– Убережете.

Арам на секунду умолк, планируя предстоящую подготовку к выписке жены и сына. Глядя в упор на Марину, он словно потерял ее из виду. Потом снова обнаружил перед собой.

– Память предков, – вернулся он к разговору о платках. – Такими видели женщин мои прадеды. Наверняка, это не было исконным армянским – влияние исламской среды… Не суть важно. Наши женщины так повязывали платки – и я это помнил, хотя не видел своими глазами, даже не слышал… У нас ведь не было родственников в деревне, мы закоренелые горожане.

«А у меня были родственники в деревне», – подумала Марина, вспомнив прабабушку.

– Знаешь, что самое плохое? – спросил Арам.

– Нет.

– Та же память поколений заставляет меня каждый раз ждать от жизни худшего. И сейчас тоже. Этому поддаваться нельзя, это надо менять. Мы больше не имеем права быть несчастными, терять, проигрывать в большом или малом. Лимит исчерпан.

Марина кивнула, сосредоточенно глядя прямо перед собой.

«А мой сон? – пыталась она понять по дороге домой. – Тоже память не моей жизни, унаследованная, как золотая цепочка или кольцо? Или что-то другое? Как все удивительно… Нет, я не буду несчастной, истеричной, стервозной. Я буду…». Она мечтательно улыбнулась, готовясь перечислять.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>