вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Пылающие горизонты" (продолжение) - Дживан АРИСТАКЕСЯН

29.05.2008 Дживан Аристакесян Статья опубликована в номере №3 (12).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Главы из книги Дживана Аристакесяна "Пылающие горизонты".

Продолжение. Начало в АНИВ № 1 (10) 2007 и № 2 (11) 2007

 

Я очутился в роде Шабана. У кого были Торгом и Мадат – не помню. Как и меня, их взяли курды, помню даже в какой дом. Нося воду из родника, я несколько раз проходил мимо его дверей. Жильцы показывали на меня пальцем и говорили: «Сирота, сын Бахар, внук Мавина (дьякона. – Прим. перев.). Красивый мальчик». У нашего спасителя меня взял Исмаил, сын Шабана – невысокий старик, разговорчивый, добрый, я не видел от него ничего плохого.

Что стало с другими, не знаю... Впоследствии до меня дошли сведения, что женщин погнали в сторону горы Торосы, в ближние склоны и ущелья. Они были объявлены «добычей»: кто кого захочет, пусть берет и делает что хочет. Так они и оставались в горах 10-15 дней и ночей, раздетые, истерзанные... Выжившие еле-еле добрели до деревни. Многие были в полумертвом состоянии. Уже настало лето – их можно было использовать за кусок хлеба. Сельские курды так и поступили.

Цатур тоже спасся. Его историю я уже упоминал. Вот сведения об остальных наших односельчанах. Нескольких ребят – Карапета, Галуста, кого еще не помню – взяли в «мюдюрлик» (управление (тур.) – Прим. перев.) в качестве рабочей силы. Там, в Карагулаге, их сдали баш-аге (начальнику (тур.) – Прим. перев.), на которого они работали год.


Дживан АРИСТАКЕСЯНУслышал подробности смерти дяди Назара. Его поймали и привели в село, к уполномоченному. Решив проверить преданность нескольких курдов, он поручил им убить дядю. Его отвели к кладбищу выше нашего квартала. Что там произошло, неизвестно – курды вернулись ошеломленные и доложили, что Назар на кладбище превратился в птицу и исчез у них на глазах. Не стали убивать или ему удалось сбежать – не знаю. Тем не менее через несколько дней пришла весть о его смерти, вероятно, от самого убийцы. Назар прятался среди скал у речки, недалеко от загона под названием Хотуни. Шли дни. Голодный и обессилевший, он пытался найти еду. Увидел, что какой-то курд готовится перейти вброд речку. Позвал из укрытия, сказал, чтобы путник не снимал обувь – он на спине перенесет его на другой берег. Пусть только даст ему поесть, а то он умирает с голоду. Этот человек взбирается на дядю, и они переходят на другой берег. Он велит дяде присесть на землю, чтобы поесть. Затем вытаскивает кинжал и вместо хлеба режет на куски дядю Назара.

Про дядю Седрака я слышал, что он появился в поле, где пасли волов. Что с ним случилось после, осталось неизвестным. Принесли весть, что в верхней части села, рядом с полями нашли деда Мартироса с раздавленной головой. Задушив своего младенца, мама Армазан из Хумлара, похоронила его в речной воде. Она сама рассказала об этом.

Долго я искал место гибели варжапета Хачатура и не нашел. Его поймали в траве – там же обезглавили. Голову бросили в один овраг, тело – в другой. Это произошло в чаще Большой горы, в дернистых ямах. Он попросил дать ему помолиться Господу, прежде чем резать... Я обыскал все эти ямы, ближние овраги и ущелья. Не нашел...

Дядю Ашота убили на склоне горы, рядом с нашим полем. Его и еще нескольких армян заперли в доме курда Тимура под присмотром охранника. У дяди Ашота был спрятан револьвер. Утром, когда убийцы открыли дверь, он внезапно начал стрелять. Убийцы бросились бежать, сбежали и пленники-армяне. Однако их всех поймали поодиночке и умертвили… Подробности смерти дяди Ашота я узнал позже. Он лежал, обессилевший от голода. Увидел, что сельские курдские мальчишки, отпустив животных, сели поесть. Приполз к ним обросший, чтобы вымолить кусок хлеба. Мальчики приняли его за волосатого сатану и со страху начали забрасывать камнями. Убили и стали таскать туда-сюда. Впоследствии мне довелось увидеть его кровавые следы на лощине.

Торгом и Мадат вместе со своей матерью – Маленькой Армазан – приютились в домах сельских курдов. В нашем роде было две Армазан – Маленькая и Большая, мать Манука. Манук потихоньку лечил раны лечебными травами, к счастью, сердце не было задето.

Майрам сошла с ума и сбежала в горы. Заруи забрал пришлый курд Себр: у него не было детей от жены, от Заруи он впоследствии получил потомство. Девочку из семьи Варданенц я видел в другом селе. Невестку Грбоенц в Каракулаке... Алмаст – у нас в деревне, в доме одного курда... Нашей Ягуб не было, пропала...

Шавчи, сын Али Османа, верхом на коне и с ружьем за спиной начал искать мою мать. Он всегда мечтал взять ее в жены и теперь решил обязательно найти. Побывал во всех местах бойни по всему Дерджану, вплоть до моста Котер, однако вернулся ни с чем. Одни говорили, что мать бросилась с моста Котер в Сев-Джур вместе с новорожденным младенцем. Другие – что какой-то турецкий бей увез ее в сторону Ерзнки.

Немногим выжившим дали исламские имена, обрезав всех чудом уцелевших мальчиков армянского происхождения. Я представлял собой почетный случай «обрезанного аллахом» или пророком, так как от рождения плоть не покрывала головку и резать было нечего. Поэтому меня назвали халифским именем Халил. И вот теперь я уже не Дживан, а Халил – мне дали имя турок, растерзавших мой народ и отчизну.

У рода Шабана была радость, они получили сына, забрали поля, другое имущество...

Зия не должен был участвовать в резне... Исмаил... откуда мне знать, может, и участвовал... но злой души в нем не было.

Зия, старший сын Исмаила, имел женами двух сестер, был отцом маленькой Лейли, моей ровесницы. Младшего сына Исмаила забрали в аскяры, он пропал. Жена с нетерпением ждала его.

Они вовсю использовали мои малые силы. Двигался ли я по пути к рабству или смерти каторжника – никто не мог сказать. Так начиналась судьба молодой поросли, чудом избежавшей гибели. Мы были не купленными рабами, но подобранными с бойни. Какая опасность от нас – стряхнуть их, прогнать мы не могли. Я понял, что все кончено – завершилось по воле турок или «бога». Прошлое осталось сном, а действительность состояла в том, что я, односельчанин Исмаила из рода Шабана, чудом уцелевший побег рода Рстаков, вынужденно должен дышать и существовать курдом или отуреченным под этой рабской крышей.

Мне повезло – эти люди знали с ног до головы и меня, и мой род. В благодарность, в память о вчерашнем они творили добро для моего будущего. В их доме больше не было детей мужского пола. Только одна Лейли. Настоящая Лейли – миловидная, смуглая, гармоничная внешне, а внутри – нераскрывшийся бутон. Я это понял гораздо позже, когда она была уже далеко…

Живу как «обрезанный пророком» с именем Халил – возможность иметь грамотного, найденного в готовом виде наследника. Сделай это, сделай то, пойди, приди… Неизвестно, что впереди – надо идти по этой дороге.

Хозяином и управителем дома был старый Исмаил. Зия сторонился полевых работ, не хотел подставлять шею под ярмо. А я всегда на ногах: принеси воды, измельчи траву, почисти хлев, дай напиться скотине... Плакал в одиночестве... Блуждал вместе с родными мне животными, с волами. Ущелье за ущельем, склон за склоном, до гребней ближних гор, повсюду собирал и хоронил кости и окровавленные останки. Пока не добрался однажды до седловины горы Торос и не нашел место гибели моих мучеников....

Стал искать кости Тацу, все кости стали костями моего деда. Собрал их и устроил под камнями тайную могилу. Днем над возвышенностью снова пошел град при свете солнца. Коршуны показывали мне следы, кружили над местами мученичества. Я кидал в них камни, чтобы они не спускались вниз, парили в вышине, в открытом небе... Нашел проход в большой скале, где зверски резали Манука и Воскана...

Земля кругом все еще возвещала о крови, пахла кровью… Когда я пришел в себя, солнце на небосводе уже указывало наступление вечера. Никто не заметил, вернулся я или нет – ведь я ночевал с животными. Утром выгонял их на наши поля, которые уже превратились в пастбища. Не смотрел в сторону наших домов, не мог... Сердце обрывалось.

 

* * *

Настала осень, но никто не веял, не молотил: этим они не занимались, это был удел армян. Тем временем русские перешли из Сарикамиша в нашу сторону и приближались к Эрзруму. У турок исчезло рвение, курды погрузились в раздумья. С чего им было бояться русских? Но с русскими были армяне, и это пугало. Награбленное добро уже не радовало глаз. Ноги навострили… но вот куда? Ведь Родины у них не было…

Отступая, турецкая часть приблизилась к деревне Хичи у вершины нашей горы. Помню, ближе к вечеру курды переполошились. По распоряжению Али Османа они вооружились и заняли оборонительные позиции. Один батальон или отряд дошел до «кончика носа» нашей деревни со стороны горы Торос. Командир потребовал принять их в деревне на ночлег. Но деревня боялась грабежа, неизбежного разорения и похищений. Провели короткие переговоры и быстро пришли к соглашению: сельчане предоставят необходимый провиант, а воинская часть пройдет мимо и продолжит отступление. Вот так бежало турецкое войско после падения Эрзрума, когда фронт полностью развалился.

Не заставило себя ждать и бегство жителей. Али Осман ага готовился перекочевать на новое место, очень долго раздумывал. Другие курды тоже долго думали: сниматься или нет... Некоторые ушли, другие – остались. Среди тех, кто решил уйти, оказался также мой ага – Исмаил, сын Шабана, с семьей и родом свата, отца двух невесток Исмаила. Этот сват недавно прибыл и обосновался в доме Магакенц. Рослый человек, с двумя сыновьями и двумя дочерями. С моим агой он был не в очень хороших отношениях, следовательно, не был согласен с моим существованием. Звали его, кажется, Турсун.

Уцелевшие армянки были радостны и спокойны – их ждало освобождение. Решили подняться на склон Большой горы, рассыпаться там по оврагам и ожидать прихода русских. Боялись убегающих турок. Женщины также беспокоились о том, как освободить нас, разбросанных по разным домам, от наших усыновителей, которые хотели увести с собой нескольких выживших армянских мальчиков.

Курды подготовили повозки, ждали, когда тронется Осман-ага. У нас было, кажется, две телеги, не больше – помню по числу волов. Колеса смазаны, все запасы взяты. Зия печален, Исмаил тоже: прощай, Хнзри, горное село...

 

Кочевье

Почему уходят, куда? Кто остается, кто отправляется в путь? Я ни о чем не задумывался... Уходит меньшая часть жителей, большинство остается в селе. Никого не вижу из родных армян.

Вдруг рядом со мной оказались Торгом и Мадат. Кто их привел – не знаю. Друг с другом мы не разговаривали...

Спускаемся по склонам, уже в гаваре Баберд. Армян нет, только курды говорят на курдском. Разгрузились возле родника в овраге, местные курды с удивлением нас разглядывали. Отсюда и дальше стали звать нас «мухадирами» (мухаджир (тур.) – переселенец, беженец. – Прим. перев.).

Ага подозвал меня, объяснил, как пройти за охапкой сухого сена для лошади. Я тотчас полетел принести. Подошел к огромным стогам, хотел взять охапку, как вдруг со стороны дома выше по склону ко мне ринулись две-три огромные пастушьи собаки. Я в ужасе громко заплакал. Повезло – вижу молодого парня, он кричит мне сверху:

– Присядь, присядь, встань на колени… Хош-хош-хош!

Бросает палку в сторону собак и бежит, чтобы вызволить меня... Я сижу в полуобмороке. Парень добежал, спас меня и спросил с укоризной:

– Кто тебя послал к нам, глупый мальчишка? Не знают, что здесь собаки? Если бы я не успел, что бы с тобой стало? Где ваши? Пусть бы сказали мне и взяли сколько захотели.


Он дал мне охапку сена. Погладил, чтобы я не плакал. Зия заметил, что я вернулся весь бледный. Я, заикаясь, рассказал что случилось, и Зия обиделся на отца.

Движемся от села к селу... Фронт, борьба народов – все это им не нужно. На следующий день дошли до реки Чорох со множеством рукавов. В русле реки с заросшими зеленью берегами я заметил бобров. Никто их не тревожил, поэтому они не прятались, с удивлением таращась на нас. Я швырнул в них камешком, чтобы попрятались.

Доходили слухи, что «Москов» приближается. «Когда они доберутся до нас, вы ведь сможете нас уберечь, правда, Халил?» – по секрету шутили со мной две сестры.

– Ты красивый мальчик, – слегка приблизившись ко мне, забавы ради повторяли они.

«Неужели такое возможно?» – мелькало в голове и, рассмеявшись в ответ, я бежал собирать животных.

Наш груженый караван во главе с Али Османом обосновался на берегу реки. Все ночевали под телегами, а я вместе с волами. Ничего не знал про своих. Почему не видно Торгома и Мадата?


Было еще темно, когда Исмаил разбудил меня. Поручил до рассвета попасти волов поблизости. По дороге я встретил Торгома и Мадата – заспанные, мы втроем повели волов пастись. Торгом потихоньку гнал волов все дальше и дальше, а нам хотелось прилечь и поспать. Когда позовут, тогда и приведем их обратно.

– Мадат, Дживан, слушайте, что скажу. Я должен бежать, русские, наверное, уже пришли в деревню. Вы не можете бежать со мной, на дороге аскяры – поймают, зарежут. Потом придете вместе с Цатуром – он здесь, заберет вас… Сказал и сразу побежал. Мы, плача, кинулись за ним. Уже светало. Он отгонял нас, кидаясь камнями, и со слезами пытался убедить:

– Не бегите за мной, я вернусь вместе с русскими и найду вас. Вместе нас заметят, поймают и убьют.

Но мы все равно плакали и бежали за ним. Ничего не понимали. Он больше не останавливался, исчез из виду... А мы бежали, пока я не свалился от усталости и не заснул.

Вдруг слышу:

– Вставай, вставай. В ужасе открываю глаза, передо мной дедушка Исмаил.

– Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Они плохие мальчики, а ты умница… Их поймают, зарежут. Вставай, пойдем быстрей. Ты наш хороший мальчик… Не убегай, Халил, пропадешь. Вставай, пойдем.


Он ласково увещевал меня, утешал, зачем? Понимал ли он, что все это противоречит зову моей души?

Почему я не ушел?

Вернулись, запрягли волов и к полудню догнали караван. Остановились отдохнуть на заросшем склоне. Я погнал волов пастись к ближайшим кустам.

– Попаси немного и гони их обратно, надо быстро двигаться, – приказали мне, дав с собой кусок поесть.

Я продержал волов до тех пор пока другие не стали уже запрягать. Здесь мои переживания достигли крайнего предела. «Где Цатур, как мне найти его?... Нет, надо обязательно бежать… Куда я иду с чужими? Прямо сейчас убегу. Но куда?»

Смотрю по сторонам… Залезу-ка под этот куст... Отгоняю волов, чтобы шли по следам других животных. Пусть уйдут, пропадут… Русские пришли, наши сейчас в деревне, свободны… Все это бурей колотится внутри. Я окончательно решаю залезть в сплетенье зарослей…

«hо, hо!» – швыряю камни в волов, чтобы ушли. Но они без меня и шагу и не хотят ступить. Отхожу, чтобы спрятаться – они смотрят на меня в оцепенении. Что делать, где Цатур? Неизвестно, что со мной будет... Бегу к волам, вновь останавливаюсь, в замешательстве, поворачиваю обратно... Не получается ... слишком велика неизвестность. Задуманное дело выше моих сил.


Пока взвешивал, раздумывал, оказался возле телег. Я опоздал, другие уже ушли. Наши ждут меня, зовут. Увидев, со спокойным сердцем запрягают телеги.

Движемся днями, неделями. Цатура нет… Потом я услышал, что он тоже бежал в нашу деревню. Повсюду русские, они по-прежнему следуют за нами. Помню переполох в деревнях, где решили отправиться вместе с нами в путь. Им приходилось оставлять все награбленное... Крики в тишине... Резали скотину, ломали деревья, собирали фрукты.

– Эта не наша родина и нашей она не станет, – говорили они, ворча по поводу войны «османа». – Бизым эвэлымыз дэ Шам, ахретымыз Шам. (Наше начало в Шаме и конец (смерть) будет в Шаме (Дамаске) (тур.). – Прим. перев.)

– Нам не останется, пусть и гяуру не останется…


Было самое время для зрелых фруктов, меня свободно отправляли их собирать. Я шел вслед за телегами, погоняя мелких животных, с прутом в руке, пастушьей дубинкой на плече. Представлял, что это ружье, там – моя мать, там – Торгом, там – Мадат, там – мой дядя… Этим жил по дороге, меряя каждый день одинокими шагами, пел в глубине своего сердца. Только бы не забыть, что я армянин, не забыть свое имя… Только бы помнить всех…

 

* * *

Полдень, мы пасем волов на склоне горы. Рядом со мной Манук, он снял с себя тряпье, греет спину под солнцем… Чешет ее и никак не успокоится… Протягивает мне чистую щепку, указывает на свою спину и говорит:

– Возьми, Дживаник. Где увидишь маленькие косточки, осторожно вынь. Ой, болит, чешется, червей там нет?

Смотрю – вся спина продырявлена, как сеть. Почистил, сколько смог...

– Солнце хорошо пригревает, помогает выздороветь, – говорит он мне.

Вдвоем беседуем на солнцепеке...

Через пару дней увиделись снова. Опять чистил ему спину, опять беседовали.

– Цатур убежал, потом я должен был уйти и взять тебя с собой, но не смог...


После этого я Манука больше не видел.
 

* * *

Эльбистан незадолго до 1915 года

Произошло нечто странное, в кочевье поднялся шум, вроде бы русские перерезали нам путь. Слух оказался ложным, но что за чудо – в воздухе летит железная черная птица с длинными крыльями.

– Аэроплан, аэроплан! – раздались возгласы среди растянувшегося по дороге кочевья.

– Отойдите от повозок, отойдите от повозок! Он не аламанский (немецкий. – Прим. перев.) – инглизский или московский, может стрелять, бомбу кинуть!

Те, у кого были ружья, стали палить в небо. Самолет не приблизился к кочевью, скрылся за горами.

Караваны часто смешивались и разделялись, росли и редели. Постепенно по разным направлениям они продвигались вглубь Анатолии. Я все еще ничем не интересовался. Глаза остались на востоке, сознание жило воспоминаниями.

Остановились на стоянку в каком-то сухом и жарком месте. Сказали, что наверху есть озеро, вокруг полно грязи с пиявками. Их собрали и принесли для лечения от кожных болезней. Пиявкам давали высосать грязную кровь и выбрасывали.

Несколько дней мы оставались в этой засушливой местности. Потом решили идти в сторону Эльбистана. Поднялись на «Чиман даг» («Зеленую гору»), не помню в каком гаваре. Я заболел, горел в жару, большую часть дня бредил. Меня укладывали в углу телеги, накрывали одеждой. Обе сестры были не очень довольны, что я занимаю место в телеге.

– Все равно умрет беспризорным, мы за ним ухаживать не собираемся. Все время мать зовет, как он помнит ее.


Исмаил жалел меня, но ничего не мог поделать. Открываю глаза на телеге, Зия держит меня и смачивает водой лоб, губы, дает выпить несколько глоточков. Становится лучше, потом опять хуже.

Зия ухаживал за мной, надеялся. Телегу сильно трясло, я не мог закрыть глаза, тело ломило. Зия взваливал меня на спину на удивление семьи и всего кочевья. Я обвивался вокруг его шеи и успокаивался...

Целовал одежду на спине Зия, не знаю – чувствовал он или нет...

– Положи его под дерево, пусть спокойно умрет. Все равно не жилец, не мучай ни себя, ни его, – слышалось со всех сторон.


Сколько это длилось, не помню, потом я стал быстро выздоравливать. И доброту Зия несу собой до могилы.
 

* * *

Уже осенью мы добрались до провинции Эльбистан. Не знаю, почему наши не последовали за Али Османом, пошли в сторону высоких гор. В этих местах целые деревни стояли покинутые, пустые. Выбрали одну, сочли подходящей, обосновались в готовых домах со всеми удобствами. Чьи это были дома, чья земля, как называлось место? В Турции о таких вещах не спрашивают, просто стань хозяином, и все.

Разница между летом и зимой здесь была условной, в обоих случаях я пас скот в открытом поле. В полях невозможно было найти воды, использовали тающий снег. Я поднимался до границы снегов, где сочилась ледяная вода, как молоко бессмертия. К вечеру был обязан принести домой в особой посуде обмотанный в тряпки снежный ком. Среди курдов нашего кочевья находились два родных брата Никогосян из нашего села, а я ничего об этом не знал. Однажды вечером женщины сообщают:

– Холло (Халил), оба мальчика тяжело больны. Жалко их, пойди, повидайся с ними, чтоб не умерли с тоской на сердце.

Я загрустил, не знал, в каком доме они живут, не понял, что надо срочно пойти увидеться. Может, воды попросят, может, и воды некому подать. На следующий день узнал, что младший умер, вслед за ним и старший.

 

* * *

Весной я второй раз оказался в когтях болезни. В бреду говорю по-армянски. Закутанный в тряпье, лежу на земляном полу в одном из уголков дома, недалеко от курси. Тяну тряпье вверх – открываются ноги, вниз – открываются плечи. Зову, на краю смерти подаю признаки жизни.

– Жалко, сварим ему кашу, пусть уходит с сытыми глазами. Чтобы не остался проклятием на нашем пути.

Я потерял сознание и уже не помню, дали мне кашу или нет, не помню, как выздоровел. Снова я был с волами. Корни земли лечили мою душу.

Той же весной несколько семей вместе с нами загрузили повозки, чтобы соединиться с кочевьем Али Османа и двинуться в Малатию. Говорили, там есть платные государственные работы по перевозке грузов. Отправились затемно и рано утром дошли до Эльбистана. По единственной улице двинулись к двухэтажному зданию администрации. Остальные дома были наполовину вырыты в земле с земляными стенами, стояли, в основном, пустые.


В глаза бросились отбросы турецких войск, аскяры, окровавленный флаг (турецкий красный флаг. – Прим. перев.), развевающийся на фасаде здания. Чувство ненависти и омерзения... Хорошо, что быстро прошли небольшой центр города и сразу попали в объятия природы.

Солнце поднимается. Из ущелья в нижней части леса слышны плач, причитания. Это новоселы черкесы в маленькой очищенной от армян деревушке. Плачут по покойнику.

Пусть получат свое. Пусть скорбят в этих ущельях, полных армянской скорби.

Мы находились в Малой Армении (
Փոքր Հայկումն).
 

* * *

Были сумерки, дети заснули. Раздался топот копыт – трое всадников быстро поскакали в сторону каравана и остановились на краю дороги.

– Спросите, кто они… Будьте осторожны… За оружие, у кого есть… Эй, кто вы? Что надо?

– Спокойно! Мы воины мутессарифа (правителя санджака (тур.) – Прим. перев.). В Чоруме ходят слухи, что среди вас водятся дезертиры, бандиты, предатели родины. Мы ради родины оставили свои дома, а вы дезертиров скрываете? Сволочи, беглые разбойники! Сейчас задержим всех и погоним в Чорум!

– Нет таких среди нас.

– Сейчас провер

им, узнаем.

Двое направили коней в середину каравана, один остался на обочине дороги. Стали обыскивать, и очень быстро остановились перед повозкой самого благопристойного вида, где был постелен прекрасный ковер. Кроме этого нашли еще один ковер, скатанный. Приказали лежащим встать, потом с ловкостью скатали расстеленный ковер. В суматохе после внезапных выстрелов схватили оба ковра, вскочили на коней и прежде, чем люди успели понять их замысел, поскакали, прорезав темноту, к третьему, открывшему огонь всаднику. Все это представление я видел собственными глазами.

– Обманули! Стреляйте! По коням!

Но было уже поздно, все трое уже растворились во тьме лесистого устья ущелья. Кто решится подвергнуть себя такой опасности? Всех призвали остановиться – ничего не выйдет, только понесем напрасные потери. Вскоре караван мирно храпел. Только хозяева кибитки всю ночь не смыкали глаз и горько сетовали, проклиная свои дурные головы…

 

* * *

Однажды среди соседей распространился слух:

– Мемед возвращается. Он жив, нашел наш след.

Мемед был младшим сыном Исмаила. Ушел в солдаты и пропал без вести, три-четыре года не было от него вестей. Удивительное воскрешение. Мы не трогались с места, ждали, пока он выспросит путь и доберется до нас. Вечером, пригнав волов, я увидел, что снаружи никого нет. Все в хижине – Мемед вернулся.

Он очень скоро привязался ко мне, увидел во мне своего будущего наследника. Стал мыть и латать мою рваную одежду. Утром вставал пораньше, откладывал масло и сливки в первую очередь на мою долю. Ободрял меня, завязывал мой обед в котомку, показывал, в какую сторону вести животных, объяснял, что и как делать по дороге. Этот молчун, который ни с кем не разговаривал, со мной предавался приятным беседам. Предпочтение стало настолько явным, что женщины начали открыто ворчать: «Оставил нас, печется о щенке гяура. Все равно он нам сыном не станет. Зря Мемед тешит себя надеждой». Он не обращал внимания на это ворчание.

Не забуду, как однажды мне сообщили, мол, ваш Газар (не помню его турецкого имени) каждый раз плачет за обедом. Иди, поговори с ним, может, тебе он скажет, почему плачет. Я встретил его, поднявшись на косогор. Он посмотрел на меня, подошел, взял за руку и прижался к ней. Он был моим ровесником, сыном дяди Ашота, потомком дедушки Аболо. Мы даже не присели… Я ронял слезы ему на голову, он – мне на плечи. Сперва молчали, не могли говорить.

– Ноги в колючках, потрескались. Я посмотрел: разорванные трехи, вязаные носки с полностью протертыми подошвами. Вытащил ему колючки, вышел гной, и он немного успокоился.

– Почему плачешь, когда тебе дают поесть? Ты всегда плачешь за едой, почему, душа моя? Знаешь, где Галуст?

– Не знаю, Дживан, душа моя. Я один-одинешенек.

– А почему плачешь?


– Не знаю. Когда дают поесть, вспоминаю наш дом, и слезы наворачиваются, не могу сдержать. Отстаем, побежали! – и он кинулся догонять животных.

Он в свою сторону, а я – в свою.

– Иногда сам с собой разговаривай по-армянски, чтобы не забыл! – крикнул я вслед. Больше я его не видел.

 

* * *

Мост близ Йозгата

Шли молча, под скрип колес каждый предавался своим мыслям. Иногда я поглядывал на лесные укрытия по правому берегу. Где-то там Газар. Река Алис остается справа, мы движемся влево – похоже на раскрывающиеся ножницы. Ночь прохладна, утро тоже, это избавляет от комаров. Пригодных для проживания домишек не видно, одни затеряны в лесистых садах, другие разрушены. Чьи они – кто расскажет?

Овраг начинался и заканчивался кизиловыми деревьями. Кизил был крупный, кислый, я удивлялся, почему остальные его не едят. Ел и думал о том, как бы остаться здесь.

На правом берегу Алис, возле хижины я встретил старика.

– Мальчик, кто ты? Они «мухаджиры», это понятно. Вы ведь из армянской страны, правда?

– Не знаю.

– Кто твои родные?

– Не знаю… Отец, ты, похоже, добрый человек, если что скажешь, сделаю.

– Я тоже пришел сюда из тех мест. Считай, что этот огород твой, можешь рвать все лучшие огурцы, дыни. Сейчас сам тебе принесу. Ешь спокойно, яврум (деточка (тур.) – Прим. перев.), волы будут пастись, никуда не денутся, травы много. Жарко и пыльно – лягут и станут жевать. Вот, ешь, что хочешь, остальное возьми с собой. Как тебя зовут?

– Халил, Хало..

– Нет, назови свое настоящее имя.

– Мое имя? – я почти заплакал от страха.

– Так не пойдет, – сказал он.


– Не плачь. Я ассириец, зовут меня Кёса Лило (Безбородый Лило. – Прим. перев.), живу здесь один. Это долгая история… Я служил аскяром, бывал в стороне Вана, Эрзрума. Видел все своими глазами. Не плачь, я знаю, ты сиротка. Хорошо, что ты остался в живых. Я бежал вместе с воинской частью. Освободил одну армянку с ребенком. Она не выдержала, умерла, ребенка оставила на мою милость. Решил взять ребенка в дом. Нашу страну уже взяли «хофилизы», я не мог вернуться. Снова встретил армян-изгнанников. Взял одну армянку себе в жены и остался в тех краях. Жили мы тихо и мирно, но однажды ночью вошли разбойники, увели дочь и жену. Теперь, в таком возрасте я один-одинешенек. Хочешь, оставайся у меня? Мне страшно, знают, что я не турок. Вдобавок я уже стар – сегодня есть, завтра меня не будет.

– Я хочу убежать. Газар убежал, не видели его?

– Зовут Газар? Найду. А тебя как звать?

– Дживан.

Меня окликнули. Мы попрощались и расстались.

* * *

Мандз

Остановились в сухом и бесплодном Чайане. Нашим место не нравилось, у них не было мысли обосноваться здесь. К северу от Чайана лежала равнина, богатая землей, но бедная на воду. Ни родника, ни обильного ручья. Один ручеек едва пробивался, выше над ним располагалась деревушка. Благодаря воде пространство перед ручьем покрывали обильные урожаем виноградники.

Поутру волов и другую скотину оставляли в полях с редкой растительностью, среди соломы от рассыпанных колосков. Люди приходили, выбирали зерно из соломы. Почему, где хозяева?

Я размышлял о себе. Не знаю, почему земля передо мной уподобилась бумаге, а прут – перу. Вот моя мать – ее имя, вот отец – его имя, вот дед, дядя, братья, наше село, наше поле, наш родник, наши игры… И текли слезы – иногда сладкие и теплые, иногда обжигающие огнем.

В основном, моим товарищем по полям был глухой старенький односельчанин-курд. Кто знает, из каких соображений он оставил село и отправился скитаться? Я так и не услышал от него ни слова, он рта не раскрыл. До сих пор иногда думаю: не он ли был тем вестником-курдом, спасшим нас от ятагана? Но может ли человек плохо помнить своего спасителя?

Как только солнце вставало над вершиной горы – блаженный миг перед таким святым событием сам становится священным – этот глухой старый курд протягивал руки с раскрытыми ладонями. С каким жаром, с какой растроганной душой он возвышался к небесам и тянул пальцы к солнцу, молясь могучему светилу, бормоча с благоговением. Человек молился, и его вид волновал меня, проникая в огромную область подсознания.

 

* * *

Однажды мы, несколько подростков, отправились вслед за стадом. Перед нами открылись бесхозные виноградники. Кисти были небольшими, но такими сладкими, будто уже готовый изюм. Я ел плоды труда моего народа, но не слышно было даже шепота хозяев, не осталось ни памяти, ни помнящих.

В тот день нам захотелось еще полакомиться. По всей длине овраг был окружен живой изгородью. В середине участка возвышение для сторожа. Огромное пространство – желтые улыбки гроздьев винограда в темно-зеленом море разных оттенков. Мы облили животных, сами попили воды и спустились вниз, к лугу. Но терпеть не было сил. Бросили жребий – ловили камень, потом открывали ладонь и смотрели, как он лег. Жребий выпал нам троим.

Знойный полдень, сторож, наверное, спит или его разморило от жары. Мы поползли вверх по оврагу, легко пробравшись прямо в середину виноградника. Каждый нарвал гроздьев с понравившейся лозы и наполнил свою чанту (переметная сума (тур.). – Прим. перев.). Тихо выползли и спустились к ожидавшим нас ребятам. Поднялись по скале и выложили виноград на траву. Начали делить, есть. И тут заметили, что сторож со своей дубиной молча стоит у нас над головами. Мы окаменели от страха.

– Положите все в чанты, – указал он.

– Куда? – испуганно спросили мы.

– В ваши чанты. Теперь становитесь в ряд на колени. Каждый из вас заслужил по одному удару. Мы успокоились, заработав по шишке. Только я взялся за свою чанту, как он сказал: – Пусть за ней придет твой родитель или ага…


Был уже поздний вечер, но я ждал полной темноты, чтобы домашние не заметили отсутствия «чанты». Обычно за ней следили прожорливые женщины, интересуясь, что я принес для них с поля. В любом случае утром пропажа должна была обнаружиться. И ее заметили. Я запутался в своих объяснениях:

– Принесу, она где-то там осталась.

– Скажи, кто взял, у кого она, я сам пойду и принесу, – заверил меня старый Исмаил.

Я открылся и все ему рассказал. Он ушел и вернулся с «чантой», полной винограда, на радость невесткам.

 

* * *

В тот день я был вместе с глухим стариком-курдом. Корма для животных вокруг хватало. Утром прошел дождик, в здешних краях каждый дождь становился праздником. Потом настал ясный теплый день, дело шло к осени. Животные разбрелись в разные стороны и паслись в наступающей вечерней прохладе. Глухой старик был достаточно далеко, молча глядел с возвышенности. Я смотрел совсем в другую сторону: с обратной стороны возвышенности, напротив оврага, должно было находиться село – я слышал о нем, но ни разу не видел. Как раз оттуда спускались двое, гоня перед собой крупного бычка. Я принял их за хозяев. Они погнали бычка к теснине над ущельем и исчезли. Вскоре прежним путем спустились еще двое: они оглядывались, показывали руками в разные стороны. Готовый помочь, я крикнул сверху:

– Бычка повели в ту сторону, к скалам!

– Замолчи! Гял бурая (иди сюда (тур.) – Прим. перев.).

Я ведь хотел как лучше. Показал, куда пошли их товарищи, почему они в обиде на меня?

– Быстро иди сюда!

Угрожают, хватаются за кинжалы. Я в растерянности громко зову старика курда, чья фигура появляется на возвышенности, освещенная заходящим солнцем. Они сразу замечают старика и отказываются от мысли поймать меня в свои когти – исчезают среди скал.

Через пару дней появились настоящие хозяева, нашли следы похищения животного – кости, кровь и золу.

 

* * *

В те дни пришла весть: оставьте Чайан, кочуйте западнее, в область Анкары. Насколько я помню, Зия и Мемед бывали в тех местах, когда искали место окончательного пристанища. Но еще раньше там проживала семья родителей наших невесток, они и были инициаторами выбора Чифтлика. Семья Исмаила, сына Шабана, приготовилась продолжить путь по Анатолии. Шли пешком, поскольку телеги двигались медленно. Жаль, невозможно описать все увиденное. Не забыл я окрестности «Де идже». По-армянски река называлась Гайлагет, Волчья река. Была пора весенних паводков, на каждом шагу виднелись следы разрушительных наводнений. Все они вели к уставшей от собственного безумия, присмиревшей реке. Пропав из поля зрения, уйдя в трещины земли, обузданный поток тек на север – видимо, там он смешивался с рекой Алис. Мы шагали очень осторожно, размытые дороги были скользкими от грязи.

Наконец, мы пришли в Чифтлик, разгрузились ранним утром. Свободных домов полно, выбирай по вкусу. Выбрали дом в устье ущелья со всеми необходимыми пристройками: сеновалом. дровяным сараем, тонратуном. Со всех четырех сторон удивительные тишина, чистота, красота. Все божественно – только природа и ничего человеческого. Не видно ни деревни, ни построек. Посреди хутора двойной обильный родник. Что за вода – чистота бессмертия, вкус вечности. Омойся прелестью воды, а вода пусть рассмеется, глядя на тебя. Ничего каменного, скального, хмурого, нигде не проступает горная порода – повсюду влажная травянистая земля, гряды холмов, расстеленные зеленые ковры, горы с лесистыми власами, весеннее солнце и ручьи, будто из сосцов матери-земли. Жемчужина Чифтлика – прекрасная царица-гора с высокой вершиной. Есть тропа в лес, есть тропа к царице. Куда хочешь направь повозку, никто тебе не помеха.

Кроме ухода за скотиной, я должен был каждый день на своих плечах приносить сушняк. Здесь на мою шею взвалили и семью родителей невесток. Все, что я делал для наших, должен был делать и для них. У них было двое сыновей старше меня, один ленивее другого. Зачем их обижать, если есть я? Эти щенки были еще более безжалостными животными, чем их родители. «Пусть Халил сделает, для того его и держим, защищаем».

– Молодец, Халил-джан. Отдохни и принеси свежей воды.

Потому я и не оставался дома, пропадал то в хлеву, то на сеннике, то на выгоне. Моим домом был Чифтлик. Ночевал где попало, лишь бы не выполнять их поручения. Заходил поесть и сделать обязательную работу. Со мной были животные и собака. Ни друзей, ни семьи.

Однажды братья наших невесток подучили одного из моих ровесников и собрались все вместе, чтобы приятно провести время, посмотреть, как он меня поколотит. Этот щенок боялся меня. Сперва у меня отобрали дубинку, а потом заставили другого напасть вместе с ним. Я потребовал дубинку, но ее спрятали, дали вместо нее только прут. До этого мальчишка успел ударить меня длинной толстой дубиной. Разозлившись, я набросился на него, и он убежал. Я кое-как отобрал свою дубинку и побежал вдогонку, чтобы отомстить, но он успел скрыться. От обиды я до вечера не появлялся дома. Перед возвращением оба брата старались уговорить меня не жаловаться. На словах помирились, но месть осталась в сердце.

 

* * *

Там стояли всего 4-5 домов, в двух из них жили наши. В западном, дальнем конце овраг углублялся еще больше, над ним возвышалась небольшая скала с летним домом Зия-ага, который захватил Чифтлик. Рядом хлев и загон, сеновал и склады. Сам Зия-ага здесь не появлялся, жил в Анкаре. Был богатым купцом, имел магазины. Этот человек, взявшийся неизвестно откуда, мог по праву османского турка присвоить все, что хотел, особенно если имущество можно было считать бесхозным. А в те времена все считалось бесхозным, если хозяином был не турок или, по крайней мере, не мусульманин. Куда девались права армян, которые считались опасными для окончательного господства врага? У армян всегда были не настоящие документы на владение, а только справки.

Зия-ага, конечно, не заработал свои богатства, а захватил, в основном, у армян. Это подтверждалось тем, что богатства в Чифтлике и Анкаре были недавними. О наследовании имущества турки никогда не думали – зачем такие заботы, если в любое время можешь завладеть собственностью и без наследственных прав?

Был здесь и другой Зия – Зия-бек, рыцарь-разбойник. Он заменял хозяина по всему району, и мы тоже очутились под его присмотром. Не знаю, почему он был со мной ласков, как родная мать, ласковей чем воздух с бархатной землей. Зия-бека я заметил немного позже. Вначале увидел принадлежавших ему двух жертвенных голубок. Наверное, по зову их душ однажды теплым утром с вязанкой дров за спиной я обернулся с неясным волнением к жилью ниже по склону, о котором слышал таинственные вещи. Обернулся в тот момент, когда приковал к себе взгляды двух этих пери на расстоянии около пятидесяти шагов. Наши взгляды прильнули друг к другу. Моя беспомощность толкнула меня назад, и я исчез, скрылся от их, должно быть, истосковавшихся глаз.

Похоже, никто не испытывал к Зия-беку ненависти, хотя обычного населения видно не было – за все время я редко встречал людей. Иногда в жилище Зия-бека входил какой-то незнакомец, с которым он исчезал по ночам. Спустя несколько недель хозяин снова возвращался к себе и проводил время с двумя созданиями, осанкой подобными тополям. Ни детей, ни имущества в его доме не было.

Этот Зия-бек был рыцарем как внешне, так и по своей доброте. Ничего тюрко-монгольского в чертах лица. Гармонично сложенный, умеренно и достойно одетый, он стоял на пороге зрелости. Я увидел его вблизи, он погладил меня и протянул большое яблоко со словами: «Расти, сынок». От страха я не ощутил ласки. Наверное, меня пугало слово «разбойник».

– Яблоко съешь, а семена отнесешь на могилу родителей.

– Не знаю, где могила, – сказал я, склонив голову над водой.

– Твои сестры тебе поцелуи передают… Я их спас.

– А кто ты?

– Я не турок. Только не говори никому.

Несколько раз я видел как он запрягал коней, как садился в седло и гнал по своей сверкающей яйле, доставляя гостей в нужное место. Блестели украшения на конях, только колокольчиков было мало. Несмотря на славу, его происхождение и национальность не были известны. Действовал он по авторитету и праву турка, не подчинялся ничьей власти. Анкарский Зия-ага привлек его на свою сторону и заключил устный договор под честное слово, согласно которому Зия-бек признавался полноправным хозяином и покровителем жизни, имущества и земли в Чифтлике. Зия-ага был хозяином Чифтлика, а разбойник Зия-бек – правителем. Имел фаэтон, которым почти не пользовался. Сейчас мне кажется, что случайные встречные скорее извлекали выгоду, сталкиваясь с ним, чем подвергались опасности. Так говорили в простом народе. Трудно объяснить, как ему удавалось, будучи разбойником, вести спокойную, даже роскошную жизнь, но, ручаюсь, что жил он без крови и без грабежа. Видимо, все объяснялось платой за покровительство.

* * *

Сивас незадолго до 1915 года

Настали короткие осенние дни. Мы собрались привезти дров на зиму. Ранним утром тронулись на телегах и еще до восхода оказались в лесу. Рассуждали, откуда лучше взять, решили идти в глубь оврага. Дороги не было – спускались между деревьев. Об обратной дороге вверх никто не подумал. Выбрали большое дерево с толстым дуплом и взялись рубить топором. Пока свалили дерево, прошел целый день.

– Быстрей, уже темнеет.

Отодрали легкие части и подняли наверх. Теперь само дерево – тащи, вол, вверх по тропинкам. Сильней подтолкните! Надо сбросить часть!

Стемнело, а мы все еще оставались в лесу. Никто из нас не мог отлучиться, чтобы дать знать о нашем опоздании. Пошел дождь со снегом. Только тогда сообразили: нужно было сперва забрать дрова, нарубленные и сложенные на краю леса. Вдруг во мгле послышался конский топот.

– Горе нам, в темноте разбойники могут напасть.

– Не шуми, Мемед, – прошептал Исмаил.

Поднялись еще немного, миновали опасные места.

– Проверь, правильно идем? Вдруг все затихли, онемели.

– Кто там? – послышался голос в темноте. Мемед узнал его:

– Это мы, Зия-бек. Машалла, Зия-бек! Да благословит тебя Аллах!


– Не бойтесь, это я, – послышался голос в темноте.

– Ваши плачут, думают воры на вас напали. Почему вы так задержались? Ладно, идите, а я поеду вперед, скажу, чтоб не переживали.

И помчался назад на своем породистом скакуне. На этом закончилась попытка набрать на зиму дров.

Нашему Зия, сыну Исмаила, пришла в голову хорошая мысль – запустить хотя бы одну из заброшенных дальних мельниц на берегу реки. Это могло послужить дополнительным источником прибыли. Однако он в этом деле не смыслил, а знающих людей вокруг не было. Расспросить некого, остается самому попробовать вникнуть, продвигаться опытным путем, с надеждой освоить дело.

«Должно получиться, все-таки я пожил среди армян», – говорил он. Так и сделал, стал хозяином мельницы. В дальних деревнях узнали об этом и все чаще возили зерно на помол. Зия стал проводить на мельнице день и ночь. Для меня было тяжелым испытанием каждый вечер, закончив работу по дому, нести на мельницу обед и возвращаться. Выходил я в сумерках. Час дороги туда, час обратно, еще полчаса на самой мельнице. Возвращался поздно ночью в полной темноте. Все покрыто снегом, нужно прокладывать тропу, ориентироваться в направлении. Волки бродили здесь свободно. Я не был трусом, но первобытный ужас рождался в сердце на каждом шагу. Особенно на обратной дороге считал каждый шаг. Смотрел вперед, назад, но иногда не осмеливался даже оглядеться по сторонам, только напряженно вслушивался. Полагался на судьбу, хотя временами думал и о средствах спасения. Брал с собой веревку, чтобы в опасных местах она волочилась сзади – говорили, что волки в этом случае не приближаются.

* * *

Йорго, мой греческий товарищ по несчастью, служил у двух Зия, бека и ага. Он быстро заметил мое одиночество. Однажды у родника спросил, как меня зовут.

– Халло.

– Нет. Армянское имя.

– …

– Не знаешь? Ладно, иди работай.


В другой раз он предложил:

– Халло, пусть твои ханум разрешат тебе оставаться со мной на ночь в хлеву, спать на теплой рогоже. Будем дружить.

– Моя собака останется одна, жалко.

– Я тоже один. Разве я хуже собаки?

Мы рассмеялись.

Исмаил не возражал:

– Если тепло, иди.

По-моему, это было зимой 1917 года. Я получил разрешение, и мы – двое братьев по рабству, грек и армянин – безмерно сблизились, обрели родство. Он был вдвое старше меня, знал много сказок. Друг с другом мы разговаривали по-турецки. Йорго с его опытом был хорошим советчиком. Доил скотину, готовил еду, а я пользовался.

Он заслужил доверие обеих Зия. Однажды сказал мне:

– Халло, возле входа в ущелье, в кладовой стоят улья, в них остался мед этого года. Пчелы уже спят, давай, украдем немного.

И поведал мне свой план:

– Дальнее от скалы окно закрыто прутьями. Твоя голова должна пролезть, а если голова пролезает, значит, пролезет и тело. Я тебе помогу. Потом откроешь крышку улья, засунешь туда руку и пару раз повернешь. Сколько бы ты на руку ни собрал, этого будет достаточно, если обмотаешь ее тряпкой.

Пошли, попробовали – голова моя пролезала.

– Сделаем завтра ночью. Ты должен так чисто сработать, чтобы следов не осталось. Иначе весной Зия-ага обо всем догадается.

На следующий день мы осуществили задуманное и потом спокойно пользовались медом.


* * *

Однажды я сбросил свою ношу возле чистого двойного родника. Весь потный, умылся, с наслаждением выпил воды. Когда поднял голову, увидел двух пери, стоящих надо мной. Они смотрели мне в глаза такими же чистыми, как источник, глазами. А я не мог произнести ни слова, язык не поворачивался.

Одна из них протянула мне платок:

– Оботрись.

Другая сказала:

– Армянский мальчик, можешь вытереть мои слезы?

Я спрятал голову под струями источника:

– Уходите, духи, дайте мне вырасти…

Они отошли на несколько шагов и исчезли, скрылись за стенами дома внизу. Платок остался рядом со мной. Где ты выбрал, откуда привез двух этих ланей, Зия-бек? И кто ты сам?

Однажды утром я услышал потрясающую новость. Йорго сел на лучшего скакуна и сбежал. Новость принес Зия-бек, он первым обнаружил побег. Не теряя времени, вскочил в седло, помчался следом. Мы ожидали последствий. Результат не заставил себя ждать – через неделю разбойник Зия вернулся с похищенным конем, привязанным к крупу его жеребца. Все были уверены, что Йорго убит. Но, к нашему удивлению, оказалось, что он жив, Зия отпустил его. Воистину, разбойник был настоящим рыцарем!

* * *

Вскоре пошли слухи: русские исчезли, а следом и армяне – возвращайтесь в свои края. Такого быть не могло, но новые вести подтверждали прежние.

В семье все чаще стали говорить о том, что нужно вернуться на прежние места, на родину. Я часто слышал, как в этих спорах Зия говорил: «Пусть лучше умру от голода, но на родине». Уже шли разговоры, что там голод. Зачем разрушать такую благополучную жизнь и подвергаться новым опасностям? Тем не менее окончательно решили собираться в обратный путь. Зия-бек проводил нас пожеланиями удачи. Я помахал «платком слез», а двое армянок в ответ помахали красными платочками. Они поняли меня без слов – много ли надо, чтобы пленница-армянка поняла армянского мальчика? До самой реки с мельницами платок висел на пастушьей дубинке у меня на плече – под их неотрывными взглядами на восток, в сторону восходящего солнца.

По пути узнали, что Али Осман давно вернулся в деревню. Постепенно мы углублялись в голодные края. Нам еще не доводилось видеть такого, что мы увидели по пути до Йозгата. Возле Йозгата реки разлились из-за дождей, животные попадались нам чаще, чем люди. Прошли город, от которого осталось одно название, перевалили через гору. Уже в окрестностях Сиваса мы сами очутились в когтях голода. Решили идти через Кесарию, другой путь сочли невыгодным и долгим. На дороге кишели разбойники, грабежи стали повседневным делом. Везде обессилевшие, измученные голодом люди с потухшими глазами, приоткрытыми ртами. Они будто тащили тебя в горячую облизывающуюся сухую человеческую трясину.

Грызли трехи, варили кожу или ели сырой. Гонялись за кошками и собаками, глодали уже обглоданные рога, чтобы не опухнуть с голода, не околеть на солнцепеке, став пищей для червей. Питались корой, ворошили отбросы, ломали ветви ни в чем не повинных растений. Раздувались и валялись трупами.

Так действует голод на здоровых людей. Иногда в этом виновата сама природа, а здесь человек-животное ощенился голодом и сам теперь превратился в чудище, безобразное, как подыхающий черт. Во мне не было сострадания, только ненависть – почему племя разрушителей и разорителей не должно вот так пропасть, исчезнуть с лица земли в адском, достойном его гноище? Куда бы они ни пошли, пусть таковым будет их удел.

Неделю за неделей мы приближались к родной деревне. Голод нас не коснулся, мы имели запас пищи и расчетливо его тратили. Действительно, по пути ни армян, ни русских, снова все принадлежит туркам.

Днем и ночью вокруг кишели разбойники. Пару раз подступили они к нашим движущимся рядам, испытующе и зорко высматривая, насколько грозны и боеспособны наши силы. В таких случаях люди доставали все наличное оружие и выставляли его напоказ с обеих сторон по всей длине каравана, демонстрируя способность защититься от разбойников. Иногда для большей убедительности из разных концов каравана стреляли по кружащейся над головами хищной птице вроде коршуна. По ночам обязательно выставлялась охрана.

* * *

К нашей деревне, подвергшейся резне и заново заселенной, мы подошли поздней осенью. Жить стало гораздо тяжелей, нужно было трудиться не покладая рук. Мемед был прилежным работником и брал с собой еду на целый день. Помню небольшую глубокую посуду с порцией плова. Ели мы вместе. Мой голод только обострялся, поскольку каждый кусок был на счету – я считал, сколько ложек удалось взять в рот. Со слезами тянул эту молчаливую, горестную жизнь. Мемед заставлял меня работать нещадно, наравне с собой, это было выше моих сил. Друг с другом мы не переговаривались. Он и сам понимал, что меня мучает непрестанный голод, и это отражается на работе. Все, кроме меня, жалели о возвращении. Зия остался без дела, Исмаил был мрачен. Иногда он напоминал Мемеду: – Хватит его мучить… Жалко парня, из-за тебя он слишком устает, теряет силы, он же не для одного дня! Мемед и не говорил, что для одного. Я был найденным и сбереженным ими мальчиком и одновременно единственным орудием, используемым на износ. Мемед вообще ни с кем не разговаривал. Он так и не получил наследника. Зия имел только девочку. У Исмаила не осталось другой надежды, кроме меня, во мне видели будущего зятя этого дома, если не случится ничего непредвиденного.

Я спал возле углей бухарика (небольшая печь. – Прим. перев.), здесь было тепло. Вскоре меня переселили в один из углов дома, где стоял без присмотра сундук с лавашем. Этот сундук свел меня с ума, я уже не мог держать себя в руках и терпеть голод. Начал день за днем поддаваться искушению, и однажды в полночь запустил руку в сундук. Вытянул один лаваш и, сунув голову под тряпье, стал инстинктивно глотать его, не прожевывая. Так я стал ночным воришкой в доме. В конце концов, это выяснилось, и меня переместили.

В нашей деревне я жил в одиночестве, без родных, замечая других таких же одиночек. В ту зиму Карапет пару раз тайно позвал меня к себе и угостил большими яблоками. Он крал яблоки из соломы, где хранил их Али Осман, чтобы оставались свежими.

Трудное было время. Именно тогда все наши заразились чесоткой, здоровым остался я один. Я вел себя неосторожно, по незнанию ел с ними из одной посуды, общался.

– Сынок, у ваших чесотка, – сказала мне старая добрая курдянка. – Это дурная, заразная болезнь. Держись от них подальше, жалко тебя, сироту. Я тебя научу, что делать. Через силу пей каждый день свою мочу, моча не даст тебе заразиться. Жалко тебя, сделай, как я говорю.

На весь день я запирался в сеннике, рубил и равномерно размельчал траву для животных. К вечеру собиралась целая куча размельченной травы, и я принимался ухаживать за скотиной – поил, чистил, убирал навоз. Приходилось носить воду и в дом, и еще родителям наших невесток. Их семья жила в покинутом доме Магакенц, повыше нас, в центре села. Там я тоже измельчал траву и, по совету старой курдянки, пил свою мочу. Чесотка меня не взяла.


* * *

Каравансарай в МамахтунеЖивотных уже водили пастись на гору. Местами появилась зелень, остальная земля на склонах еще только оттаивала. Однажды мы с мальчиком из деревни пасли на ближних склонах волов и нескольких коров. Ближе к полудню я должен был спуститься в деревню за своим скудным куском и принести еды для напарника. Внизу наткнулся на какой-то предмет – небольшой мешок был уложен в ямку и прикрыт свежей землей. Что делать – уйти и не трогать или вытащить? А если узнают? Желудок продиктовал, и я подчинился. Сбежал чуть ниже под скалы, освещенные солнцем, и там открыл мешок без промедления. Внутри находились два куска масла – побольше и поменьше. От малого куска я начал отъедать. Хлеба не было, только кулек с мукой. Мука и есть хлеб – я сыпал ее в рот, на масло. Потом я стал размышлять спокойнее: «хватит, пусть останется». Но что мне делать дальше? Сразу вспомнил нашу Зарик. Вечером долго слонялся туда-сюда, пока не встретил ее. Подозвал, и все ей рассказал.

– Где ты спрятал мешок? – спросила Зарик.

– Вон там, под скалой.

– Хорошо, поняла. Иди по своим делам, а я найду и принесу. Будешь здесь проходить, стану давать тебе понемножку.

Так и сделали. Потом я узнал, что прошлой ночью двое воров забрались в дом к одной вдове и легко все вынесли. Дом стоял на краю села, этот мешок они спрятали – получилось, для меня.

Зарик (Заруи) была внучкой другого нашего деда. Курд Садрич, который поселился в нашем доме, выбрал нашу девочку Зарик себе в жены из оставшихся в живых. Он имел еще одну жену, высокую стареющую курдянку, у которой не было детей. Заруи родила от него уже двоих.

Из армянских невесток в селе осталась еще Мариам. Этот пес, лысый чесоточный черкес отобрал ее себе. Она сошла с ума, убежала в поля с криком:

– Аршак, Аршак, Аршак!

Я издали следил за Мариам. Однажды побежал за ней.

– Уйди, уйди от меня, – это было последнее, что я от нее слышал.

Я ходил в одиночестве по нашим полям, нашим лугам, пил нашу воду, взбирался на нашу гору, где высох один из родников. Может быть, и во мне иссякнет месть? Нет… Недаром я отыскал кости Тацу, облобызал кровь пролитую всеми жертвами из нашего села, меня оросила месть – она вошла в мою кровь и течет в моих наследниках до гневной расплаты, до освобождения армянской родины, сверкания праведного меча-молнии.

* * *

Развалины монастыря Апранк близ МамахтунаНастала теплая весна. Мы снова запрягли повозки и двинулись в путь. В этот раз на запад, к Эрзруму. Прошел слух, что в тех краях много чего осталось после новых армянских погромов и бегства (имеется в виду послереволюционный развал Кавказского фронта русской армии весной 1918 года. – Прим. перев.). Мы тронулись на телегах вместе с Исмаилом и еще несколькими сельчанами. Отец нашей пары невесток был неразлучен с нами. В присутствии этого скота мое сердце всегда наполнялось черной горечью. Моему ага Исмаилу тоже был неприятен этот родственник. Он и его сыновья жили как паразиты при нашем доме.

Сперва окрестные места были мне знакомыми – вставали тени из безутешных воспоминаний о путешествии с дедом. Я ничего не говорил, только смотрел и смотрел… Это равнина Мандза, это дорога на Котер, мост над Черной речкой. А где мост Котер? Где мой Тацу? Где твои дети, армянский народ, где твои села? Ни шепота армянского, ни вздоха. Ни одного живого армянина, ни одного проблеска армянской жизни. Я, чудом спасшийся армянин, шел рядом с телегами по пеплу разрушенной Армении. Шел как хозяин армянского мира – подобный плененным царю Аршаку и Вардану, отказавшимся склонить свои головы.

В Мамахатуне я видел аккуратно сложенные бревна, груды шпал, заготовленных для строительства железной дороги, брошенные склады, доверху полные сахаром, мукой, сапогами, одеждой, боеприпасами, видел орудия, вкопанные на вершинах. Как после резни и грабежа – и на этот раз все тоже казалось неправдоподобным, загадочным. Что говорить о других, если паши были поражены, аскярам казалось, что они видят сон наяву. С ума, что ли, сошли русские солдаты и местные жители? Как они оставили все и ушли? На здоровье одевайтесь, вооружайтесь, стреляйте, убивайте – в самом деле на здоровье, если ваши противники армяне и русская армия, увлеченная большевизмом и революцией, бросающая фронт. Фронт – вам, тыл – нам, Армения – вам, а нам – драка и свалка за свет революции. Вам – сегодняшний день, а нам – «светлое будущее». Какое исполнение желаний для турок, даже в сказках такого не бывает. Там зло наказывается, добро многое претерпевает, но спасается у зла из-под носа.

Опять начали убивать армян. Шарах! Человек уже не может встать и умирает. «Чалыш-чапрыш ограш, гявур эрмени».

– Инсаф эйли (пощадите. – Прим. перев.), бей эфенди аскяр».

Шарах!

– Сегодня сотню пустили в расход, осталось еще пятьсот.

Паф, паф, паф! Прямо на моих глазах

– Дедушка Исмаил, разве они не люди? Глаза смотрят на меня, я вижу их. Люди еще сохранили человеческий облик или уже превратились в забиваемых овец?

– Пойду, принесу им воды.

– Нет, сынок, не ходи. Над водой стоят аскяры. Не дают им пить, рубят по пути. Они армяне, сынок, армяне…

Косят травы Армении…

Подобные зрелища были на всем протяжении нашего пути от Мамахатуна до Эрзрумского плоскогорья. Остатки армян, не успевших бежать в Россию, – они не сопротивлялись, ожидая от турок человечности и милосердия, попали в плен и теперь их резали ятаганами. Они стали объектом глумления, стадом овец, ожидающих своей участи. Только однажды Исмаил бросил хлеба лежащим на земле сироткам. Они едва успели спросить:

«Дедушка, кто этот плачущий мальчик», как к ним подошел аскяр и разбил им головы.

* * *

Эрзрум незадолго до 1915 годаНа восточной окраине Ашкале возле каменистой дороги источник теплой минеральной воды образовал небольшое озерцо. Здесь мы сделали привал на целый день. Было нежарко, волы спокойно паслись. Перед нами простиралось Эрзрумское плоскогорье. На задымленном небе словно было написано: армянства здесь больше нет. На следующий день вместе с мелочным торговцем мы отделились и направились в сторону Эрзрума – Карина, как называл его Тацу, объясняя мне, что там центр нашей епархии, нашей армянской культуры, там знаменитое училище Санасарян. «Расти внучек, обязательно отвезу тебя в училище, выучишься и станешь главой всей епархии».

В городе валялись кучи награбленного из армянской церкви и магазинов. Каждый приумножал свое имущество, богател за счет уничтоженных, исчезнувших армян. Славили аллаха, обменивались любезными приветствиями. Я слушал в оцепенении.

«Сколько добра оставили эти гяуры. Пусть пропадут пропадом свиньи-русские и ослы-армяне. По цене травы, бай-бай-бай!» Эти вопли турецкой орды я еще не забыл.

«Московская, русская марионетка.
Потом друг друга продали.
Армянин задним умом крепок.
Да здравствует наша Турция», – такой вот песней они услаждали себя.

Помню, как мы вышли через широкие восточные ворота, слева от которых на холме стояла могучая неприступная крепость Карина. Брошенная русскими, неиспользованная армянами – с пушками, пулеметами. Там уже были аскяры. Эрзрум остался позади, окрашенный в отвратительный кровавый цвет.

* * *

Добрались до равнины Кала (Гасанкале). Прозрачная река стала сопровождать нас с правой стороны. Вода текла под уклон. Это был исток Аракса с обильной, шепчущей водой. Мы ею никак не воспользовались. В городе была длинная улица – никакого шума, оживления, мертвая тишина. Дали волам наесться досыта, снова запрягли их и направились в сторону Алашкерта.

После выезда из Эрзрума между попутчиками возникли разногласия. В какую сторону направиться? Где есть надежда что-то подзаработать и привезти домой? Там, говорят, можно заработать на перевозке соли или чего-то другого, хотя бы ту же соль привезти домой и продать. Очень неопределенная, сомнительная надежда. Дело дошло до того, что собрались возвращаться, пока не поздно. Но какой дорогой? Где есть брошенные дома, надежда поживиться?

Судьба сложилась так, что мы отправились через Олти. В этих краях армяне оставили посевы и имущество. Что-нибудь обязательно попадет в наши руки. Случится так или нет, другого выхода не видно, в противном случае придется идти дорогой голода.

Мало-помалу появлялись фруктовые деревья, изредка видны были пасущиеся овцы, прыгали от порога до порога козы. И журавли, журавли – несметное число птиц и птичьих гнезд на изумрудно-зеленых пространствах со сверкающей поверхностью воды. Обитали они близко к людям, люди будто поселились под сенью их крыл. На этих плоскогорьях встречались группы работающих крестьян. Нас они избегали, относились холодно. Не подходили, не здоровались первыми. Не угощали, если мы не просили. Отвечали холодно и кратко, их девушки и женщины сторонились нас, только пальцем показывали.

Мы держались возле группы работников – я и лысый Турсун из нашей деревни, брат Тамо, пользовавшегося дурной славой. Посох в руках, сума попрошайки на плече.

На дни, недели люди перебирались для сенокоса в палатки с предписанием высматривать в первую очередь кормовую траву. Работали селами, семьями. Малолюдные села располагались далеко внизу, в более теплых местах.

Решили, чтобы Кячал (Лысый) Турсун взял меня и отправился выпрашивать еду на всех. Я был при нем в качестве наглядного образа, способного вызвать жалость. Исмаилу пришлось согласиться, чтобы я попрошайничал как сирота, где скажут.

Если даже огромные собаки нападали на нас с ожесточением, Турсун не выказывал признаков волнения, хладнокровно махал своей дубиной. Как ни удивительно, собаки нападали не на человека с дубиной, а на меня. Я увертывался и кружил вокруг него.

– Успокойся, не бегай, – говорил он мне и продолжал ходить по домам.

Однажды мы подошли к группе косарей. Женщин среди них было мало. Все прекратили работу, смотрели на нас.

– Хозяева, дайте поесть беженцам и этому сироте, – сказал Турсун.

– Откуда вы? Зачем пришли? Что здесь нашли?

Турсун начал рассказывать привычные сказки. Одна из невесток сказала:

– Уходите в свои края.

Девочка рядом с ней хихикнула и швырнула мне кусок, который держала в руках. Их печалило не только наше попрошайничество, но больше всего приход османцев. Они верили в полноправное возвращение русской власти. Больше говорили друг с другом, чем с нами.

– Пришли эти вшивые, принесут с собой голод. Когда они пропадут пропадом, исчезнут отсюда? Скоро наши русские вернутся, – это я везде слышал.

Несмотря ни на что люди на пастбище стали складывать в наш хурджин остатки своей еды. Турсун поспешил вернуться к нашим телегам и обрадовать всех. Кячал превратился в героя, а я – из сына старика Исмаила в существо, полезное всем.

Что там жил за народ – не могу сказать. Были они черноволосые, говорили на турецком наречии. Мы и наши края им не нравились, вплоть до ненависти, особенную ненависть вызывало имя «османец». Мы в этих краях для безопасности прикрывались именем турок, курдами себя не называли. Из-за этого лишились сострадания местных жителей.

Эрзрум незадолго до 1915 годаВот еще один случай – в деревне, в лощине. Ходили, попрошайничая, от дома к дому. Дворы без деревьев, двери толстые, деревянные, повсюду собаки-волкодавы. Я прыгал вокруг Кячала, точнее вокруг его дубинки, а он с легкостью проходил через оцепление собак.

Подошли к двери заранее выбранного дома. Там были одни женщины. Турсун остановился, и я уцепился за него.

– Не бойся. Не двигайся, а я их удержу.

Как не бояться этих огромных собак? Здесь они знают всех местных. Просто звереют, когда приближаешься, будто знают, что пришел просить милостыни.

– Что вам нужно? Неужели у вас нет еды? На телегах и без запасов?

– Это мой маленький брат. Не можем никак доехать. Путь дальний, запасы кончились.

– Чтоб вам уйти и не возвращаться.

– В наших краях голод, люди добрые.

– Оставили свой край и прибежали – пограбить, наверное? Кто этот мальчик, откуда он? Красивый мальчик, не оставишь его нам? Жалко – вы бедны, не можете его прокормить. Видно, что он тебе не родственник, не из ваших. Оставь его, я тебе взамен много чего дам.

– Не хочешь остаться, сынок, мы будем хорошо о тебе заботиться?

– Нельзя, сестрица, это сын моего брата. Как я его оставлю? Отец ждет нас на телегах.

– Врешь, чтоб тебе провалиться! Спрошу его – если сам захочет, оставишь?

Все во мне помутилось, взволновалось. Как освободиться, чтобы оставили и ушли – вот было бы хорошо.

– Ну, раз не отдаешь, так голодными отсюда и уйдете…

Женщина собралась уже прогнать нас, но взглянула на меня на миг и передумала.

– Иди сюда, дорогой, он и малолетство твое не щадит... Чтоб вам пусто было. Ради ребенка подаю. И вовсе он не ваш, это видно. Таскаешь с собой, боишься, знаешь, что тебя жалеть не станут. Грабители османские.

Я очень хотел освободиться, но рта не раскрыл. И благодарен судьбе, что мой побег тогда еще не созрел.

* * *

КарсДвигаясь в сторону Ахалкалака, мы добрались до озера Чылдыр. Здесь было много диких уток. Вода не такая уж и чистая, у берега мутная от тины. Будь у нас оружие, мы бы раздобыли дичи, тем более что давно не видели мяса. Урожай на полях остался бесхозным, деревни – безлюдными. Вошли мы в одну деревню близ Ахалкалака. Ни кошки, ни собаки, ни одной живой души, только брошенные дома и кладбище, неполитые поля. Выбранный нами дом был на краю деревни. Море отборной пшеницы, готовой для косы – только жни. Поискав, нашли и косу, и тесло, и веревку, и колесо, и мешок. Все, что нужно и сколько понадобится. Мешки муки, кувшины с маслом – постарайся воспользоваться и побыстрей. Вдруг хозяин соберется с силами и вернется.

«По ту сторону горы еще война, там много армян», – говорит мне курд, отец невесток.

Почему он так жесток ко мне – не хочет, чтобы я существовал в доме потомков Шабана? По дороге ворует наши запасы еды. Садится на мою телегу, заставляет меня пересаживаться дальше и таскает из хурджина наши запасы. Я стеснялся сказать ему что-нибудь или каким-то образом дать понять Исмаилу.

– Дедушка Исмаил, почему он не садится на свою телегу?

– Понимаю, сынок, но что делать, сам не знаю. Он всегда защищал меня, брал под свое покровительство как члена своей семьи. Это еще больше ожесточало против меня человека с темной душой. Были последние дни, мы завершали покос. Меня послали за водой в низовья, а мой ага хотел, чтобы я связал сноп. Я запоздал выполнить требование «свата», он набросился на меня и стал бить палкой с телеги. Исмаил толкнул его, свалил, а я едва убежал вниз. Вспомнились слова: «армяне воюют по другую сторону горы». Я уверенно зашагал в том направлении. Исмаил побежал за мной, кричал, плача: «Халил, Халил!» Я отрезвел, остановился и присел.

– Дедушка Исмаил, я пойду туда. Там армяне, я пойду к ним.

– Нет, сынок, где армяне, там турецкая резня. Вот мы и держимся от них подальше. Пойдем, не бросай меня, мы больше не станем с ним водиться.

И, действительно, он никогда больше не имел дела с ним. И я тоже. Мы нагрузили подновленные телеги, отделились и двинулись к Карсу. В городе никого из жителей не было, только случайные бродячие пришельцы, не знаю, какого они были племени – пришли, завладели и поселились. Дома, магазины, кофейни, сквер – все брошено, свободно, живи кто хочешь, если только ты не армянин. Это был Карс – столица Армении.

Из Карса мы направились на запад – к Каракилисе («Черной церкви»). Сама Черная церковь и на вид была черной, едва втиснутой между густыми лесами. Место ей давал широкий овраг, и располагалась она на уклоне. Древность церкви мы оценили сразу, она была чуть побольше небольшой часовни. Конечно же, полна боеприпасов. Жизни не было, только аскяры перемещались. Мы остановились отдохнуть возле ручья – то ли в центре города, то ли на окраине. Оттуда нужно было начать подъем по извилистой лесной тропе. Виденные мной леса редко имели такой темный цвет.

Помню, как в овраге били плетьми пленных армян…

* * *

В родную деревню Хнзри дошли мы поздней осенью. Привезли много запасов, и это обрадовало домашних. В деревне уже убедились в нашей завидной удаче. Нас приняли с восторгом, накормили, я уже считался мужчиной. Исмаил улыбался, сознавая, что исполнил отцовский долг. Мы вкусно поели, потом хорошо выспались.

Мемед беспокоился – приближалась зима, нужно было пополнить съестные припасы, заняться починками по всему дому, привести в порядок ердик, обновить дорогу, построить туалет за домом, куда ходили по нужде. Он бывал в Измире, видел, как там люди культурно живут. Туалет мы построили, но так и не воспользовались им.

Мемед хотел создавать, однако созидательного ума ему не хватало. Я был рабочей силой, даже советчиком и единственным собеседником. Зимой в мои обязанности входило чистить дорогу, выносить мусор, чистить крышу, таскать воду, молотить траву. Словом, долго перечислять.

Никого из нас особо не заинтересовала новость о том, что отец наших невесток, эта скотина, собирается вернуться в район Анкары, к Зия-беку. Пусть себе едут, считали наши. Это заботило только его жену и маленьких дочерей. Отец забирал с собой двух старших сыновей.

– Зима на пороге, не увози моих сыновей, не делай нас несчастными!

– Надо идти! Оставить прекрасные края ради этих голых мест! Пойдем, обоснуемся, и я вернусь за вами.

Так и ушли навсегда. Следующей весной мы узнали, что по пути их настигла метель и все трое задохнулись под снегом.

Весной Зия заболел и слег. Я видел его в постели раза два. И вдруг узнал, что он умер. Он никогда никому не сделал ничего плохого. Веселые улыбки и смех покинули Шабанов дом. Щуплый Исмаил согнулся под тяжестью своей седой бороды. Через пару месяцев слег в постель и Мемед. Исмаил очень перепугался – болезнь Мемеда очень напоминала болезнь Зия. Между тем жена Зия поспешно бросилась в объятия Хейдара.

Страдания прикованного к постели Мемеда до сих пор у меня перед глазами. Недуг был очень мучительным. Он попросил снега с Большой горы. Я поехал за снегом на коне, но вернулся только к предсмертной агонии. Умер и задумчивый Мемед. Разрушилась жизнь Исмаила из рода Шабана. Такова была его судьба – остаться без жены, без сыновей, без невесток – вторая невестка поспешила не лишать себя земных удовольствий, ушла к другому мужчине.

Я остался единственным наследником Шабанова дома. Исмаил хотел соединить меня со своей внучкой Лейли.

Весна проходила. Исмаил уже оставил надежду укрепить хозяйство. В это время пошли слухи, что в Трапизоне перевозят муку и мукой же щедро расплачиваются за перевозку. Несколько курдов собрались и двинулись на телегах в путь. Исмаил долго думал – посылать меня или нет. Обратился к гадателю, взял клятву с отъезжающих:

– Какого я отдаю вам мальчика, такого и приведете назад в деревню, отдадите мне. Вы хорошо знаете, другой опоры у меня нет. Берегите как зеницу ока, чтобы не замерз, чтобы по ошибке от меня не ушел – если вдруг встретит армянина и мысль придет в голову. Наверху бог есть – мы односельчане, зла не делайте. Аллах с вами, пусть над вашими головами всегда будет прохлада. Идите и возвращайтесь, доброго пути.

До самого Согулчака прошел со мной пешком, на ходу давая тысячу наставлений.

– Что было то было, пусть отсохнут их руки. Все равно ваших ни одного не осталось, армян больше нету, турки со всех сторон. Останешься у меня, вырастешь, семью создашь, будешь своих вспоминать. Ты умный парень, внук мавина. Здесь все родные тебе люди, в другом месте никого не найдешь. Иди и возвращайся. Ни у тебя нет никого, ни у меня, такова воля Аллаха. Иди, еще раз поцелую твои глаза, чтобы они не отрывались от нашей деревни. Этих слушай, все, что скажут, делай. А несколько пара (денежная единица. – Прим. перев.), если надо, потратишь на себя. Буду ждать на дороге тебя, Халил, сынок.

Что я думал, что чувствовал? На слуху было одно, в сердце – другое. Истина для меня состояла в том, что я жил по сердцу, не по услышанному. Я всегда так жил, дышал, оставаясь самим собой. И сегодня могу это повторить. Чистосердечность – моя дорога, препятствия – моя жизнь. В первом я вырос, во втором возмужал.

Однако содействие рока человеческой судьбе похоже на лабиринт или волос, натянутый над бездной, – двигаясь по нему, колесо груженой телеги выходит из мгновенья или скатывается в его мрак. Моя телега от меня не удалилась, следовательно, я не оторвался от своей судьбы.

Все это время я продолжал жить своим армянством (
շարունակ ապրել եմ հայությամբ), находя утешение в постоянных воспоминаниях. «Это наше село, это наше поле, это могила моего отца, это дома наших сельчан». Заставлял себя вспомнить всех по имени. «Здесь я должен был сбежать, но Торгом меня не взял, Цатур не взял, Манука потерял, Газар ушел, где брат Галуст – не знаю».

Но куда бежать, когда ты в родном селе с несколькими осколками, исчезающими на твоих глазах? Однажды пришла весть, что уцелевшие армяне, по милосердию новой Турции и Кемаль-паши, должны прийти и подписать, что они по своей воле продают все наследственное имущество курдам, если те считают себя турками.

Ага... Самому отдавать свои земли? Но по какому праву я должен продать Армению? Если я армянин, то где имущество армянства? У меня нет и куска камня, чтобы проломить тебе череп – что я продам, от чьего имени подпишу? Я уже достаточно понимал. Понимал, что это новая манера продолжения старого, его моментальное оправдание. За нас все подписали и сдали в государственные архивы – кто, как, при каких обстоятельствах? Кто должен за это ответить? Мы, сироты, или те, кто первым признал эту власть, установил с ней дипломатические и добрососедские отношения – ленинцы, потом империалисты?

Человек не только в самом себе должен сохранять чистоту – это его суть, лицо его существования. Он должен очистить все вокруг себя (
մաքրել նաև իր շրջապատը) – это уже его обязанность как общественного существа. Если ты этого не достиг – ты еще не человек, не член общества. Если не можешь этого сделать, по крайней мере сам обязательно останься чист, во имя непорочного исполнения обязанностей человека.


© – Сасунит Аристакесян
© – К.Агекян, Р.Арзуманян, перевод, 2007

Продолжение читайте в АНИВ № 4 (13) 2007

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>