вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Письма о патриотизме" - Карен АГЕКЯН, Рачья АРЗУМАНЯН

29.05.2008 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №3 (12).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Почему письма, кому они адресованы? Тема армянского патриотизма слишком объемна, серьезна и важна, чтобы безапелляционно утверждать свою точку зрения. Имитация эпистолярной формы в виде «писем к читателям» означает, что мы не претендуем на полную картину, на идеально выверенную концепцию, где все окончательно расставлено по своим местам. Мы приглашаем читателей к совместному размышлению над вопросами, которые кажутся нам самыми актуальными.
 

Письмо первое

Пытаясь познать свой народ, человек одновременно удовлетворяет свою извечную потребность в самопознании. В зрелом возрасте постепенно начинаешь понимать, что твои положительные и отрицательные черты – во многом черты национальные. Где бы ты ни жил, на каком бы языке ни говорил, во что бы ни верил, генетически ты крепко-накрепко связан не только со своим собственным родом, но и с Родом, Азгом, Народом. Если ты вслух называешь себя армянином, значит, с судьбой этого народа во многом связана судьба твоя и твоих потомков.

Армян принято считать народом патриотичным. С другой стороны, можно долго перечислять типичные для армян образцы отнюдь не патриотичного поведения.

«Не думаю, что сегодня на объятом огнем земном шаре есть другой народ, столь же часто, как армяне, говорящий о родине и патриотизме.

Посетите наши торжественные мероприятия – и вы немедленно убедитесь, что армянин больше всего любит «клясться» служить родине, умереть за нее.

Психологический секрет этого явления состоит в том, что армянский «патриот» отлично знает: ни битье себя в грудь, ни обеты совершенно не обязывают его не только умереть за родину, но даже бескорыстно приносить ей пользу.

Не знаю другого народа, чей патриотизм был бы так же беден по содержанию, как у части нашего народа.

Патриотической лексики армянина достаточно, чтобы превратить посредственность в настоящего оратора.

Пламени и рвения сколько угодно, но такой патриотизм слаб, бесплоден, не способен к самопожертвованию.

По этой причине тот, кто у нас считается «патриотом», в час опасности бросает свою родину в огне и постыдно бежит», – писал Гарегин Нжде в своей статье «Любовь к Родине и любовь к Роду».

Эта статья и сегодня заставляет задуматься о природе армянского патриотизма. Конечно, невозможно подвергнуть патриотизм всеобъемлющему анализу. Как и всякое чувство общности, сопричастности, он останется в некоторой своей части мистическим, иррациональным. Но это не мешает попытке трезвого, непредвзятого осмысления, оценке форм и проявлений патриотизма.

Безусловно, важно отличать патриотизм (հայրենասիրություն), как любовь к Отечеству, связь с ним, служение ему, от национализма (ազգասիրություն), направленного в первую очередь на нацию. В общественном сознании все различие между этими двумя явлениями иногда ошибочно сводится к противопоставлению позитивного патриотизма его негативной, узколобой, агрессивной крайности – национализму. Например, в русском языке слово «национализм» до последнего времени имело негативный оттенок, поскольку само явление подрывало империю, подрывало Государство, ставшее абсолютной ценностью. В армянском языке, как и в языках многих наций и народов, лишенных государственности или надолго ее утративших, слово для обозначения национализма должно было, по определению, иметь позитивный оттенок. В академическом армяно-русском словаре эту проблему решили своеобразным способом. Если все другие слова с корнем ազգ (азг) переводились различными русскими частями речи с основой «род», «народ», «нация», то слова ազգասեր, ազգասիրական, ազգասիրություն переводились как «патриот», «патриотический», «патриотизм», как синонимы для հայրենասեր, հայրենասիրական, հայրենասիրություն. Смешно было бы обвинять в невежестве уважаемых сотрудников Института языка имени Р. Ачаряна. Вероятнее всего, таким способом они попытались передать позитивный смысл слов «националист», «националистический», «национализм» в армянском языке средствами языка русского.

Поскольку наше «письмо» пишется на русском языке, последуем для начала примеру видных армянских языковедов: воспользуемся для обоих понятий – (ազգասիրություն и հայրենասիրություն) – русским словом «патриотизм» и вернемся к важному различию между ними несколько позднее.

 

В армянской среде сталкиваешься с различными версиями армянского патриотизма, представлениями о нем. Попробуем перечислить несколько основных.

Согласно первому представлению, патриотизм как таковой не свойствен армянам – твое отечество там, где тебе хорошо, где ты живешь, где растут твои дети. «Ну да, Арарат, Тигран Мец, Геноцид. Но это история, и незачем ее без конца ворошить». Патриотизм «больших наций» воспринимается как вещь само собой разумеющаяся и достойная уважения – те, кто живет в лоне таких наций, сами могут быть горячими патриотами страны пребывания. А вот армянский патриотизм «малой нации» – это якобы морально устаревшая, совершенно лишняя в условиях сегодняшнего дня концепция в головах доморощенных, оторванных от реальной жизни интеллектуалов или просто ограниченных, провинциальных обывателей. Сторонники такой точки зрения воспринимают армянский патриотизм как нечто искусственное, как покушение на свою индивидуальную свободу, как бесперспективное умонастроение, способное только толкнуть народ в пучину новых бед. Как ни странно, многие среди них не готовы назвать себя антипатриотами. Они считают себя просто современными людьми, переросшими традиционный «детский» патриотизм малых наций, и воспринимают его как провинциальный «комплекс неполноценности», как помеху полноценному вхождению личности или общества в современное общество и большой мир. При этом в крайних, но отнюдь не редких проявлениях такие люди доходят до неприкрытого отрицания всего национального, становясь не идейными космополитами, «гражданами мира», но «обывателями мира».

«Патриотизм некоторых людей до такой степени пошл, что становится антипатриотизмом, – считал Нжде. – Один из них написал: «Родина для личности, а не личность для родины». Это означает: родина – средство, личность – цель. К примеру, в опасности пусть рушится родина, но выживет личность с ее животной душой. Такой патриотизм только на словах отличается от антипатриотизма».

 

Во второй версии армянского патриотизма признаются его важность и необходимость. Люди эмоциональны, искренни в проявлениях этого чувства и оценивают свой патриотизм чрезвычайно высоко. При этом он сводится к повседневному присутствию символов, потерявших силу от бесконечного копирования и повторения, – изображению Арарата в комнате, «вывеске «Масис» над бакалейной лавкой» (К. Зарян) или к бесконечным разговорам о проценте армянской крови в той или иной знаменитости, которая никогда не относила себя к армянскому народу. Этот размен важного на мелочи, в том числе мелочи бытовые, не представляет собой чего-то негативного, если мелкое осознается именно таковым в системе ценностей патриотизма. Негативен он в том случае, если такое «домашнее» восприятие Армении и Армянства становится самодостаточным. При этом важнейшим и часто единственным реальным выражением «армянского» становится именно частное, семейное – родной дом, отцы и деды, их воспоминания и традиции. Изображения Арарата и другая общеармянская символика оказываются в «уютном» ряду фотографий из семейного альбома, низводятся до роли дорогих сердцу виньеток, наделенных только фамильной ценностью.

Такой патриотизм замыкается в рамках круга близких людей – друзей, родственников. Об Армении вспоминают подчеркнуто торжественно или меланхолично, за свадебным столом, при похоронном обряде или за игрой в нарды. Патриотизм вырождается в словесные ритуалы в рамках маленьких мирков, никак не соотносящиеся с реальным социальным бытием их участников, с жизнью общества.

Безусловно, такие проявления чувств неизбежны и нормальны в народном быту, речь идет о правильной оценке их места и значения. Проблема – в давней диффузии такого «домашнего» или «дворового» патриотизма по всем направлениям общественной жизни при самодовольном сознании его полноценности и самодостаточности.

Об этом пишет и Нжде: «Армянский патриотизм имеет праздничную, торжественную, олигархическую природу.

Он годится для ораторских выступлений и тостов, звенящих на дружеском застолье, но не для Армении и армянства. Армения должна иметь повседневный, жертвенный патриотизм».

 

Третья версия патриотизма рассматривает Армению и армянство как культурный и религиозный феномен, не более. Такого рода «культурный патриотизм» неизбежно приходит к удобному конформизму, в первую очередь по отношению к родной земле.

Такие армяне считают, что народ может жить, творить и в отрыве от Нагорья. Важна духовность и духовная Армения, которая достаточно условно связана с Арменией физической. Поэтому обладание Отчизной, конкретной армянской землей, реальным Масисом (а не только его символом на гербе или изображением на картине) не есть главное, первоочередное условие бытия Армянского мира.

По их мнению, однажды придя в этот мир, Вечный Армянин призван присутствовать всегда и всюду. Как «Вечный Жид», он легко адаптируется к любой среде и любым временам и не может быть уничтожен никакими социальными катаклизмами и глобальными катастрофами. Соответственно, Армения и Армянское Нагорье рассматриваются как объект воздействия и влияния, перекресток интересов, поле имперских и цивилизационных конфликтов. Политическая активность Армянства представляется излишней и даже вредной функцией, мешающей ему отправлять главные – духовную и творческую.

Современные ученые (в частности, Мирослав Хрох в своей известной работе «Социальные предпосылки национального возрождения в Европе») давно уже показали, как культурная фаза в национальном возрождении предшествует политической. Регресс можно наблюдать не так уж часто, и связан он с национальными поражениями. По мнению Джона Хатчинсона, именно неудачи политического национализма снова выводят на первый план национализм культурный. В рамках этого национализма государство и политическая власть не приоритетны, «ибо сущность нации – это ее особая цивилизация, которая является продуктом ее уникальной истории, культуры и географического положения».

Однако в армянском случае мы имеем дело не просто с поражением, а с катастрофой конца XIX – начала XX века. В описанном представлении о патриотизме, как и в двух предыдущих, очевидны последствия генетически унаследованного страха перед тотальным уничтожением. Опасными кажутся не только политические аспекты национальных идей, но даже концепция особой армянской цивилизации.

Армянский народ представляют полезным для самых разных внешних политических систем и сил, лишенным политических амбиций. Это лояльное и толерантное, трудолюбивое и инициативное меньшинство в составе вчерашних и сегодняшних империй, государств, «международного сообщества», «глобального мира». Армянство способно выполнять важные функции – например, переносить элементы восточной цивилизации на Запад и западной цивилизации на Восток, как пчелы переносят пыльцу. В качестве крайнего выражения этой точки зрения можно процитировать выдающегося русского православного богослова прошлого века, армянина по матери Павла Флоренского, предрекавшего нашему народу распад до атомарного уровня, превращение в полезный фермент.

«…Кто может быть в безопасности, расположившись на линии огня между перестреливающимися окопами на большой военной дороге всемирной истории? Все культурные ценности Армении, талантливо создаваемые, были тщетной попыткой строиться в стремительном потоке, и все они непременно были уносимы течением. Ни один народ за свою жизнь не затратил столько усилий на культуру, как армянский, и, кажется, ни у одного коэффициент полезного действия не оказался в итоге столько малым, как у него же. Наконец, и исключительная жизненность этого народа утомилась, и, самый старый из всех, он оставил задачи государственного и культурного строительства и инстинктивно приложил заботу к задаче наиболее скромной – как сохранить в мире хотя бы существование малого своего остатка: в самом деле, все показывает предстоящее в будущем исчезновение самого народа. Армянский консерватизм так называемый есть инстинкт народного сохранения, впрочем, по существу своему безнадежный, ибо нельзя сохранить в истории того, что уже не имеет сил и воли раскрывать и духовно строиться. Но, во всяком случае, в армянах живет патриархальное начало и судорожное хватание за устои своей народности, явно утекающие. Мое личное убеждение: этому народу не только исторически безысходно, но и предстоит в качестве культурной задачи раствориться в других народах, внося сюда фермент древней и от крепости уже непроизводительной в чистом виде крови. Но инстинкт самих армян, естественно, борется против судьбы, и в родах значительных эта борьба особенно болезненна. Так именно обстояло в роде Сапаровых (род матери Флоренского. – Прим. ред.)».

Главный акцент в этой версии патриотизма неизбежно переносится на образ вечной жертвенности народа, якобы давно уже не требовавшего ничего, кроме уважения самых элементарных прав личности – на жизнь, честь и имущество. Геноцид армян трактуется так же, как его видят со стороны – как преступление против человечности, против устоев современной цивилизации. Для таких армян кажется вполне достаточным акт всеобщего признания Геноцида мировым сообществом и символического покаяния Турции.

Подсознательно здесь кроется желание исповедовать кастрированную «безопасную» форму патриотизма, которая не могла бы вызвать настороженности ни у кого в окружающем мире. С истинным патриотизмом она соотносится примерно так же, как евнух в гареме с мужчиной. При отрыве от мужского начала деформируется и женский образ Армянского мира, матери-Армении. Нжде говорит о людях, которые забывают существующую страну «и вместо Армении представляют себе некую женщину в черных одеждах, сидящую с непокрытой головой на обочине дорог или среди развалин». Для полноты картины можно было бы прибавить разложенные рядом на земле ковры, украшения, древние манускрипты. Символы мужского начала и борьбы, которыми переполнены армянские легенды, оказываются подавленными и уходят в подсознательное, уступая место обреченной, беззащитной женской жертвенности и преданности. Мужской элемент деградирует до образа слуги, не за страх, а за совесть преданного Империи (Господину) – см. образ армянина Рустама, верного слуги и телохранителя Наполеона. Через такой «патриотизм» закрепляется уже не просто военно-политическое, но духовное поражение Армянского мира. Уже не борьба, не ненависть потерпевшего поражение, даже не смирение перед Судьбой, а восхваление и даже искреннее обожание любой неармянской власти, прямо пропорциональное ее мощи на данный момент.

 

Согласно четвертой точке зрения, у армянства нет каких-либо проблем с патриотизмом. Он был присущ Армянскому миру всегда и множество веков назад дошел до высшей точки развития, отлился в вечные и нетленные идейные формы. Ответы на все вопросы уже в нашем распоряжении. Нам остается применять на практике давно и окончательно сформулированные идеи, продолжать неразрывную цепочку, тянущуюся от наших отцов и славных предков. Такая точка зрения неизбежно связывает длительные периоды разобщения, утраты государственности, череду тяжелых поражений Армянства с внешними факторами, заставляет искать ключи к решению проблем не в себе, а во внешнем мире.

Приверженцы этой точки зрения продолжают игнорировать весь невостребованный критический потенциал армянской мысли. «Плач» в финале «Истории» Хоренаци не только свидетельство патриотизма автора, но прежде всего – свидетельство кризиса и упадка патриотизма в обществе. Череда подобных кризисов породила череду «плачей» в армянской литературе. На смену епископам и монахам пришли поэты и революционеры, но тот же Хр. Микаелян задается вопросом: «…когда у нас достанет гражданского мужества обратить взоры на наши моральные недостатки, на наши больные инстинкты, на наши национальные пороки – это “историческое зло”, видя только в них причину наших вековых страданий и теперешней тяжелой участи». Спустя десятилетия Нжде снова говорит о необходимости перевоспитания народа, о таком воспитании «…которое совершило бы переворот в наших понятиях о праве и политической морали, христианстве, силе и слабости, войне и мире. Воспитание, которое вооружило бы армянство сильным национальным чувством и немеркнущим сознанием, придало бы ему мужества, став источником высокой любви к народу и преданности идее…»

В четвертом варианте, так же как и в первом, патриотизм воспринимается как антитеза духу современности, модернизации. Но выбор при этом делается в пользу не новых времен, а далекого и славного прошлого – точнее его застывшего приблизительного слепка, собранного на основе дошедших до нас фрагментов. При этом все новое неизбежно представляется искажением национального уклада, любой прогресс и любые изменения, будь то в технологии, экономической или социальной сфере, рассматриваются как нечто тлетворное, размывающее и разлагающее основы армянского мировоззрения и миропорядка. Крайние проявления такого подхода – современные теории заговора «темных сил». В любом новшестве или новинке – от «Макдональдсов» до индивидуальных номеров налогоплательщиков – видятся признаки и симптомы заговора, размах которого в богатом воображении таких армян напрямую связан с широтой и глубиной процессов глобализации и рождения новой информационной эпохи.

Противопоставление патриотизма духу современности отнюдь не случайно и имеет долгую традицию в идеологии патриархальных слоев общества, речь о которой еще впереди. Отсутствие национальных государственных и политических структур власти и соответствующих сословий исключало возможность авторитарной модернизации «сверху», в том виде, в каком она рано или поздно проводилась даже в самых консервативных по природе государственных образованиях. Потеря независимости, продолжительный и глубокий упадок привели к разрыву с многообразными проявлениями социального и технологического развития. Одним из следствий этого стало захлопывание в раковине окаменевших социальных форм и огульное отвержение практически всех векторов стремительной эволюции сегодняшнего мира в четвертом варианте патриотизма.

 

* * *

Часто возникает искушение связать патриотизм напрямую с патриархальным укладом, к чему подталкивает само родство терминов.

Действительно, связь такого уклада с окружающей средой, в первую очередь с землей – физическая, эмоциональная, социальная, – является непосредственной и органической. В силу этого патриархальность легко идеализировать, возвести в абсолютную ценность. Создается иллюзия вечности, вневременности, внеисторичности – точнее сказать, атрибуты Национальной Идеи переносятся на одно из ее временных проявлений.

Огромную часть армянской литературы нового времени составляют картины патриархальности – она воспевается как вечная идиллия, осуждается как проявление отсталости, с гневом и болью изображаются поруганная патриархальность, разоренный врагом армянский очаг. Замечательные образцы патриархальной идиллии были созданы Даниэлом Варужаном в стихотворном цикле «Песнь хлеба», воспевающем крестьянский труд: «…Сладко тонуть, словно в море, в пшеничных волнах./ Темные жилы вспухают на смуглых руках./ Взгляд от соленого пота и яркого солнца ослеп./ В золоте плавком гуляет серебряный серп./ Срезаны ровно колосья, и маки меж ними лежат,/ Кровью густой истекая, – за рядом вздымается ряд./ Зыбь набегает на зыбь и волна на волну./ Ветер колышет лоснящуюся желтизну./ Вдоль пробегает по ней. А потом – поперек./ Высохший виден порой под ногами поток./ Вдруг замечаешь кусты или камень, лежащий в пыли./ Прежде укрытый от взора, ручей проступает вдали./ Солнце пылает нещадно, и жнец, терпелив,/ Пьет родниковую воду, кувшин накренив./ Или, взяв колос, в ладонях его растерев,/ Зерна считает и хвалит судьбу нараспев/...»


Քա՜ղցր է լողալ համառորեն որաներուն ﬔ ջեն հեղեղ.
Ըզգալ  ուռիլը բազուկին երակներուն արևազեղ։
Ահավասիկ գերանդիներ, կատաղությու’ն փայլատակի,
Ցորեններուն ﬔ չ իբր արծաթ կ’ընկըղﬕ ն, դուրս կ’ելլեն՝ ոսկի։
Հասկեր կ’իյնան շարվեշարան, և կ’արյունին կակաչներ լուռ.
Բըլուրներուն քողը խարտյաշ կը ծալլըվի լայնասարսուռ:
Ծըփանքներ նո՛ր ծըփանքներու ներքև ընդﬕ շտ կը փըլուզին.
Ալիք կ’ըլլա ակոսին ﬔ ջ ծովե՛ր, ծովե՛ր, ծովե՛ր դեղին:
Ու կ՚ընդլայնին դաշտեր, սարեր, խոզաններով ﬕ շտ քըստմընած.
Հովիտին ﬔ ջ հեղեղներ կան՝ որ կը ցամքին կամաց կամաց։
Հանկարծ թուփեր կը հայտնվին, կամ կը ցըցվի քար մը ճերմակ.
Առվակ մ’հեռուն կը փալփըլի, որ կը նիրհեր վարսակին տակ:
Մըշակներ կան՝ որ փարչն իրենց բերնին դըրած, Արև՜ն ի վեր,
Կ’ըմպեն երկա՜ր ջուրր գըլգլուն՝ զոր աղբյուրեն հարսն է բերեր:
Ոմանք իրենց ափերուն ﬔ ջ՝ ﬔ րթ կը փըշրեն հասկ մը ատոք,
Եվ կ՛օրհնեն թիﬖ հատիկներուն, ու կը ծաﬔ ն հետո զանոնք:

 

В более раннем цикле «Сердце нации» поэт скорбит о разрушенной врагом патриархальности: «…Молчаливые сени/ Пахли сыростью гроба,/ Из углов вездесущая плесень/ Вылезала; за балкою сверху/ Копошились летучие мыши,/ Двери были открыты,/ Тих был хлев, тих и пуст был курятник:/ Ни сопенья коровы,/ Ни квохтанья несущихся кур./ И в пристройках, и в погребе – пусто,/ Пусто было в кладовке,/ Где стоял аромат винограда,/ И на всем красовалась печать/ Грабежа и разора./ Ни души, ни людского следа/ И ни искорки света живого…»


Մեծ և որոշ էր գըծած:
Մըթընշաղ մ՝այն գավիթին ﬔ ջ կը տիրեր,
Եվ պատերեն` ուր կը շըրջեր ցողկը ﬔ րթ`
Բորբոսանքի և շիրﬕ հոտ մը կ՝ելլար.
Կը լըսվեին գերաններուն ծերպերեն
Ճիչերը սև չըղջիկներուն սըրաթև.
Բոլոր դըռներն հոն բաց էին. չէր լըսվեր
Հավալոցեն, կամ գոﬔ ն
Ո’չ եզներու բարի պոչյունն, և ո’չ իսկ
Բեղուն կըրկռոց մը հավի.
Ամբողջ մարագը դատարկ էր, դատարկ էր
Մառանը բաց՝ուր բուրեցին օր մը մուշկ
Սաթ ողկույզներն հայրենական այգիին։
Այնտեղ աﬔ ն ինչ տըխուր,
Հեգ ﬓ ացորդ մ՝էր կողոպուտի մը վայրագ։
Ո’չ ﬔ կ սյունի, ո’չ ﬔ կ անկյան մը ետև
Կը տեսնըվեր մարդկային ձև, կամ ապրող
Շողյուն մը զույգ բիբերու։
1111
Կը լըսվեին ձայները լոկ հարատև։
Թոնրատունեն` ուր սարսուռով մոտեցա,
Ու մըտա ներս... Ով խեղճ տուն,

 

Что касается негативного изображения привычной жизни армянского крестьянства – голодной, подневольной, беззащитной – такими картинами переполнена армянская литература. Эта жизнь со временем начала восприниматься самим крестьянством как нечто извечное, приобрела статус патриархальности и невозможно задним числом «вычесть» из армянской патриархальности весь негатив.

Поток исторического времени есть объективная реальность, и патриархальный уклад не в состоянии его остановить, даже если сам он веками остается неизменным. В результате неправомерной увязки такого уклада с патриотизмом социум оказывается неготовым к вызовам истории и неизбежно разрушается. Заведомо обречены попытки остановить эрозию патриотизма, консервируя или восстанавливая отдельные элементы патриархального уклада в отрыве от физической реальности, среды. Можно нянчить ребенка в армянской колыбели и петь «hоровел» на ферме в Калифорнии или на участке в Краснодарском крае, но это не даст эффекта за рамками семейной жизни даже с учетом того, что в сегодняшней реальности окажется результатом осознанного выбора. Патриархальность предполагает не кучку наглухо отгородившихся от мира людей, но целый мир, опирающийся на систему крестьянских поселений, весь уклад жизни которых связан с родным ландшафтом.

Патриархальность зиждется среди прочего на ясном различении «своих» и «чужих» – однако это всего лишь предпосылка, необходимая, но ни в коем случае не достаточная для зарождения патриотизма. Потенциал может так и остаться непроявленным, а этнос – всего лишь частью ландшафта. Развернувшийся в реальности потенциал может снова надолго угаснуть – тогда материальные следы прошлого гораздо заметнее на земной поверхности, чем признаки нынешней жизни. Характерен образ Нагорья конца XIX века, возникший у знаменитого путешественника Линча: «По всему протяжению от Ахалкалак и Александрополя на северо-востоке до Егина и Харпута на юго-западе, возвышенная область армянских плоскогорий носит скорее отпечаток индивидуальности армянского народа, чем всякого другого. В беспредельном просторе армянских ландшафтов, где синие озера разбросаны по безлесным желто-бурым равнинам, на волнистой поверхности которых мягкие бугры сменяются холмами, а холмы длинными склонами отдаленных снежных вершин —слабая нотка человеческого существования совершенно теряется. Но едва ли в этой стране найдется захолустная долина или одинокий островок, которые бы не привлекали толпы паломников к какому-нибудь прекрасному монастырю, воздвигнутому еще во времена армянских царей и сохранившему вживе историю армянскаго народа. Плодородная почва по большей части возделывается армянским крестьянством, жилища которых похожи на большие муравьиные кучи и еле заметны в ландшафте. Весь механизм той небольшой цивилизации, которой обладает эта страна, создается армянами…»

«От черезмерной сухости земля трескается и крошится; почва богата и, без сомнения, способна давать богатые урожаи при хорошей обработке, – пишет Линч, продвигаясь по Армянскому Нагорью к Ахалцха. – Но вся культура, которую мы видели, заключалась в маленьких клочках желтого жнивья и слегка вспаханного поля. Очевидно, примитивные приемы востока здесь не были заменены другими и земледелие все еще носит тот случайный характер, который является результатом целых веков политических смут, когда крестьянин не уверен, пожнет ли он то, что посеял […] Через печальный ландшафт вьется маленькая речка и пробегает белая линия дороги. Здесь и там по краю воды или за неправильной береговой линией усыпанного гальками русла маленький фруктовый сад или клочок огорода, засеянного картофелем, образует пятно зелени, резко выделяющееся на светлом фоне окрестностей. Но где же селения? Ведь должны же здесь где-нибудь жить поселяне, собирающие эту скудную жатву и вспахавшие эти темные клочки земли. Для этого они выбирают откос холма или подъем небольшой возвышенности; виднеются одни только двери и фасад их жилищ, задняя же сторона, как погреб, врыта в поднимающийся грунт; надо подойти очень близко к такой деревне, да еще при дневном освещении, чтобы заметить в ней присутствие человеческого элемента».

«Можно иметь большое высокое умственное развитие и оставаться подлинным дикарем, – писал Костан Зарян, словно вступая с Линчем в разговор спустя десятилетия. – Можно создать могучие цивилизационные ценности, как какие уже создали в Америке и пытаются создать в России (имеется в виду СССР. – Прим. ред.), но с культурной точки зрения оставаться подчиненным. Армянский крестьянин с точки зрения цивилизации в высшей степени первозданен, но в нем живет тот потенциал, то сокровище огромных духовных возможностей, тот культурный творческий размах, который идет от его глубочайших связей с природой. Связей, которых так фатально лишен армянский торговец и в определенной мере так называемый армянский интеллигент.

Армянский крестьянин – и в этом кроется его непосредственность – в некотором смысле сам предстает как природа, а природа предстает фактором стимула в той мере, в которой она и человек, преодолев свою предметную сущность, вступают в образ бытия как метафизики, целостного мироощущения, до– и надисторического осуществления.

В то время как в Америке, в полном смысле слова, даже и крестьянина нет. Есть земледельческие производители – фермеры и работники земли».

Все было бы действительно замечательно, если бы патриархальное армянство развивалось в надежно изолированном, безопасном пространстве, а Армянское Нагорье существовало бы как отдельная планета.

В реальности выросших на родной земле, вскормленных ею армянских пахарей выкорчевали, как лес, который тоже связан с землей крепче, чем кочующая бригада лесозаготовителей. Не важно, что лес пророс корнями, а бригада сегодня приехала, завтра уедет. Вековые деревья срубают за пару дней, еще за день корчуют пни и корни – в масштабе истории человечества крестьянство Западной Армении выкорчевали действительно за несколько «дней».

Составляя с природой единую гомеостатическую систему (гомеостаз (от греч. homois – подобный, stasis – неподвижность) – способность открытой системы сохранять в определенных пределах динамическое постоянство и устойчивость основных своих функций. – Прим. ред.), патриархальность оказывается беззащитной перед резкими изменениями – в равной степени перед природными катаклизмами и вторжением внешних сил.

Можно сколько угодно называть эти силы дикими, варварскими, но они действовали целеустремленно, а с некоторых пор даже планомерно. Именно этого не хватает патриархальности, для которой мир есть неизменная данность, вечная как небо и солнце. Она не способна ни противостоять силе, действующей в рамках больших пространств, ни даже понять ход событий.

В этом смысле армянская патриархальность, наследница великого культурного и цивилизационного богатства, оказалась неадекватной переменам, безнадежно отстала от наступающих времен. Парадоксальным образом более адекватной временам раз за разом оказывалась сила, гораздо в меньшей степени обремененная таким наследием. Она достаточно поздно появилась на Нагорье, обосновалась здесь, подчинила себе коренное население, создав милитаристское государство, а затем империю, и в конце концов уничтожила армянскую патриархальность на большей части Нагорья.

Хорошо отработанные, имеющие много общего державные, имперские механизмы покорения новых пространств с традиционным, патриархальным укладом жизни включают в себя как созидательные функции, связанные с масштабным освоением территорий, так и функции подавления коренного населения с узурпацией всех его основных прав. При минимальном проявлении созидательного начала Османская империя широко применяла на Армянском Нагорье весь набор эффективных мер экономического и внеэкономического, репрессивного принуждения. До тех пор пока органическая неспособность к реформам и модернизации не вынудила ее реализовать «программу уничтожения», последствия для патриархального большинства Армянства в принципе не отличались от тех, какие испытали на себе североамериканские индейцы в США, коренные народы Сибири, Крайнего Севера и Дальнего Востока в Российской империи. Бесправное положение по отношению к местной административной власти; деградация хозяйства под действием чрезмерных гнета и эксплуатации; разрушение традиционных форм семьи за счет вынужденного отходничества мужчин-кормильцев; массовое вторжение этнически чуждого элемента при поддержке государства; захваты земель и угодий; переселение; ассимиляционные тенденции. Сочетание организованного государственного насилия с анархическим насилием пришлого курдского элемента, которое часто выделяют как особенность ситуации на Армянском Нагорье, на самом деле тоже было достаточно типичным. Анархия по сути своей противоречит державному принципу, однако государство имперского типа, постоянно вовлеченное в войны и покорение новых территорий, часто испытывает дефицит разного рода ресурсов. Оно вынуждено позволять существование на отдаленных труднодоступных окраинах контролируемой, удерживаемой в определенных рамках анархии, самочинной власти на местах. К примеру, географическая близость к центру и уровень коммуникаций в Польше позволяли Российской империи использовать только государственную машину, а вот индейские земли на Диком Западе покорялись во многом анархическими методами. При этом анархически-мобильный элемент должен был иметь расовую, этническую или по крайней мере религиозную (как курды в Османской империи) связь с государствообразующими началами. Если держава выполняла крупномасштабные задачи, то вооруженные переселенцы или кочевники выполняли повседневную «мелкую» работу по разложению устоев жизни коренного населения на периферии. Иногда такое разложение становилось чрезмерным и экономически невыгодным для государства, препятствовало увеличению налоговых сборов. Коренное патриархальное население все больше нищало, оно не было заинтересовано в совершенствовании способов хозяйственной деятельности. Так с течением времени армянское крестьянство во многих районах привыкало обходиться минимально необходимыми для жизни условиями, чтобы не подать повода к увеличению налогов на село или грабежу, иногда люди отказывались из-за этого даже от садов и огородов. Эти привычки часто продолжали действовать и там, где условия для жизни были более благоприятными. Например, путешествуя в конце XIX века по российской части Армении, Линч и здесь большей частью отмечает, что материальный уровень населения «спускается до самых последних пределов, ниже которых существование становится невозможным».

В отдельных случаях государство даже не обременяет себя целенаправленной враждебной политикой по отношению к малым патриархальным народностям, все происходит автоматически: мощные механизмы захвата не могут простаивать там, где не встречают даже слабого сопротивления. Более того, когда государство (как это в конце концов случилось и в России, и в США), наконец, ставит себе целью поддержать коренные народности, это оказывается довольно сложной задачей.

Конфликт на Армянском Нагорье имел важные особенности: здесь империя недавних кочевников столкнулась с высокой цивилизацией, Армянским миром, претерпевшим серию внутренних катастроф и внешних катаклизмов, отброшенным назад, к тому укладу, который называют традиционным и статичным – в патриархальный мир отдельных общин, лишенных элементарных механизмов военной и политической защиты. Говоря о «турецком варварстве», не стоит упускать из виду, что в период своего бурного роста почти всякая держава, империя – это в первую очередь военно-административная машина, редко обремененная традициями высокой культуры. (Держава абсорбирует ее позднее, как Рим впитал себя многое из культуры покоренной Греции.) О завоевателях-турках правильно говорить только для XI века, когда на Нагорье вторглись племена турок-сельджуков, не сумевших закрепить здесь свою власть. В начале XVI века Нагорье было захвачено созданной турками Османской империей, которая находилась в самом расцвете сил и была важным фактором мировой политики. Несоизмеримость культурного наследия завоевателей и завоеванных соответствовала несоизмеримости в их военной и административно-политической организации, но в последнем случае превосходство было отнюдь не на стороне Армянства, и это соотношение оставалось в силе вплоть до Геноцида.

Именно об этом писал Шаан Натали в 1928 году: «Турок глуп, армянин умен, турок – невежда, армянин – образован, турок – анархист, армянин – мастеровой, турок нищ, армянин богат… до того, что турок не дипломат, а вот армянин… – и, следовательно, турок пропадет, а армянин будет жить. Самое страшное преступление в нашей политической истории совершил тот человек, который первым произнес эту фразу и так приучил нас к ней, что по-иному мы на вещи смотреть уже и не можем. Наша цель, несмотря на всю нашу ненависть к туркам и справедливое чувство мести, – показать их преимущества перед нами. Ибо первопричина всех наших поражений – в недооценке силы врага, более того, в признании единственно его слабых сторон. […] Хватит смотреть на турка с высоты Эйфелевой башни и насмехаться над высотой его минарета. Эйфель – это французское, мы же должны смотреть на турецкий минарет с купола нашей полуразрушенной церкви, чтобы понять, что и этой высоты достаточно, чтобы разбиться насмерть. О том свидетельствуют кости наших павших. […] Политика – наука куда более тонкая, чем все остальные, ее университеты – государственная жизнь. Полагая проучившегося века в этом университете и кровью испытавшего все турка более неучем, чем армянина, и пробуя превзойти его в этом деле, мы уподобляемся неграмотному пастуху, дающему уроки этимологии дипломированному лингвисту. Если мы поймем, что сельский староста турок более искусен и сведущ в политике, чем крупнейшие армянские дипломаты, уже потому, что государственное мышление в его плоти и крови независимо от него самого, если мы, наконец, перестанем перекладывать вину за нашу отсталость и безграмотность на других, если мы хотя бы сегодня осознаем это, то поймем очень важную для нас вещь: уроки пролитой нами за века крови. И эти уроки хоть в какой-то степени восполнят не зависящий от нас недостаток дипломатии».

Как и многие другие, Даниэл Варужан надеялся, что армянин, оставаясь патриархальным, поднимется на самозащиту и сможет добиться успеха, взяв на вооружение патриархальный закон мести. В поэме «Пастух» он показывает, как переполняется чаша терпения: «…Вставай, Маро, да суму, что кинул я у дверей,/ Набей мне литым свинцом на самых лютых зверей!/ Вставай, Маро, да подай, подай оружье мое -/ Не посох овец гонять, а дедовское ружье! Оно в овечьем хлеву! Сними распятье Христа!/ Там щель, а в щели ружье прикрыто куском холста./ Я в горы опять иду, я всех волков созову,/ Я буду мстить за сирот, я буду мстить за вдову!/ Я – старый горский пастух, а пастуху не к лицу/ Смотреть, как ворюги жрут украденную овцу!/ Изгадили мой очаг! Ну что ж – значит, мой черед!/ Я выжгу логово их! Пусть пепел на них падет!...» (надо отметить, что в оригинале речь, конечно, идет не о католическом распятии, ружье хранится на чердаке над хлевом, висит там под «крестом Христовым». – Прим. ред.)


Такое пробуждение воинского духа могло иметь некоторые шансы на успех в борьбе с курдами – пришлым патриархально-кочевым элементом. Но Нагорье попало под власть милитаристского государства, основанного на идее джихада, эффективно приспособленного для непрерывных пограничных войн, в том числе с самыми развитыми в военном отношении государствами своего времени. Против военно-административной машины патриархальность, тем более оседлая, земледельческая, была совершенно беспомощной. Даже длительное выживание нельзя по большому счету ставить ей в заслугу. Коренное население покоренных территорий рассматривалось как поставщик всевозможных ресурсов и исполнитель повинностей – только ради этого оно не подвергалось полному уничтожению и ассимиляции.

Прежде чем стать пассивной жертвой перемен, патриархальность работает на внешний, подчинивший ее политический механизм. Это с равным успехом может быть механизм национального созидания или закабаления нации. Срок жизни патриархального уклада определяется потребностями активных внешних сил и может измеряться не одним веком. Однако в имперском государстве рано или поздно на первый план неизбежно выдвигаются задачи срочной модернизации. Устоявшаяся система подчинения сменяется целенаправленным разрушением патриархального уклада, ускоренной ассимиляцией, массовым изгнанием с родной земли, либо истреблением «меньшинств».

* * *

Настало время вспомнить о реальном различии между национальным и патриотическим.

О национализме и Национальной Идее много спорят, есть мнение, что это относительно новое явление (с его сторонниками мы полемизировали в журнале «АНИВ» № 5 (8) 2006). Никто, однако, не оспаривает исконность и первородность в человеческой истории такого явления, как патриотизм, любовь к Отчизне. Если не считать каких-то маргинальных субъектов, это слово никто и никогда не пытался наполнить отрицательным смыслом.

Мы уже писали о том, что «народ» (populus) со времен Римской империи до СССР обозначал граждан империи, слова «нация» (nation) и «национальность» – как в Древнем Риме, так и в СССР – имели принижающий, негативный смысл («лица кавказской национальности», «лица еврейской национальности»). Соответственно, в больших и малых империях утверждалась связь патриотизма с имперской государственностью, и он рассматривался только положительно в противовес разрушительному для нее национализму. Выходит, патриотизм может быть только государственным, имперским, а национализм только этническим? Конечно же, нет.

Начнем с того, что патриотизм бывает также локальным, местным, он существует в другой плоскости, чем имперский, не конкурируя с последним за сердца и души. Более того, он дополняет имперский патриотизм, в первое время достаточно бедный содержанием.

Именно локальный патриотизм неразрывно связан с патриархальностью, укорененностью Рода и Народа в почве, где сменяют друг друга десятки и сотни крестьянских поколений, неотделимых от места и ландшафта. По сути, локальный крестьянский патриотизм рождается через общие для всего живого процессы приспособления к среде обитания. В отдельном человеке такой патриотизм, конечно, может проявляться очень возвышенно, но его основа инстинктивна. Первичный локальный патриотизм нельзя считать свойством человека как социального существа. Даже в развитой форме, когда сознается вся полнота местных особенностей, в первую очередь культурных – говора, обрядов, природных и рукотворных объектов поклонения и пр., – локальный патриотизм складывается в человеке совершенно естественно и не требует осмысления, активности духа. В человеке, роде, народе он прорастает точно так же, как пробуждается все живое навстречу солнцу, теплому весеннему ветру. Но страшные и зримые образы узости горизонта такого патриотизма дают воспоминания немногих уцелевших после Геноцида жителей западноармянских деревень. Весенние полевые работы, полное неведение о том, чем может грозить война. Неведение о резне, о крови, льющейся по соседству, недоверие к словам тех редких соседей-доброжелателей, которые ясно и недвусмысленно предупреждают о беде за неделю, за день…

Природный патриотизм есть только шанс на разворачивание подлинного патриотизма. В замкнутой системе природный патриотизм может веками, тысячелетиями оставаться неизменным, как деревья, реки и горы, как песня пахаря за плугом или колыбельная. Но, подобно патриархальности, он оказывается уязвимым и беспомощным перед враждебными вызовами как извне, так и изнутри самого общества – в равной степени перед кочевым набегом, целенаправленными действиями государственной машины или же социальной революцией. Точно так же беспомощен он перед любыми другими вызовами и масштабными переменами – духовными, культурными, технологическими.

Совершенно другое дело – большой патриотизм, патриотизм как таковой, направленный на Страну, Отчизну. Только это понятие имеет право на определение по национальному признаку – армянский, французский, китайский и пр. В армянском и во всех европейских языках слово «патриотизм» через «отца», «праотцев», «отчизну» привязывает народ к земле, в которой покоятся предки. Но, в отличие от локального патриотизма, патриотизм как таковой способен на важное обобщение, он в состоянии подняться и поднимается над родным домом, деревней, кладбищем, полем, равниной.

Если локальный патриотизм связан с видимым, осязаемым, материальным окружением человека и ограничен этой сферой, то большой патриотизм обращен к объекту более высокого порядка, к целой Стране, Отчизне. К объекту реальному, но недоступному для непосредственного восприятия, умозрительному – в первую очередь через символы и символическое. Именно в этом смысле нужно понимать слова Б. Андерсона о нации как воображаемом сообществе – «поскольку члены даже самой маленькой нации никогда не будут знать большинства своих собратьев-по-нации, встречаться с ними или даже слышать о них, в то время как в умах каждого из них живет образ их общности». Андерсон подчеркивает, что термин «воображаемые» означает не «выдуманные», «изобретенные», а только способ представления нации.

Формирование полноценного патриотизма требует расширения горизонта через вертикальные (иерархия власти, социальные слои) и горизонтальные (за пределами соседних поселений) связи. Появляется все больше информации о событиях и процессах за рамками повседневного круговорота общинной жизни. Укрепляются представления о территориальной и национальной общности и ее основах, с которыми соотносятся местные особенности.

«Родина создается преодолением земли, материи, признанием ценности, осмыслением страны, причащением ее сути и высшей святости», – пишет Нжде. Но возможно ли такое осмысление в рамках патриархальности? Нжде постоянно подчеркивает духовный характер Родины, Отчизны, Земли. «Родная земля символизирует все ценности и святыни, созданные самим народом». «Духовное творение народа – его родина, положившие ей начало фольклор, рукописные книги, святые, просветители, герои, а также первые ее предания. Армянскую страну сделали родиной алфавит Маштоца, обет Мамиконянов и строительные деяния Багратуни». При таком понимании родное село уже не воспринимается как самодостаточное целое или как островок в чужом и непонятном мире. Оно само и его жители становятся малым элементом большого, сложного и, главное, родственного мира, обладающего структурой и центрами власти – духовной, политической, экономической. Возможно ли это в рамках патриархального существования?

Трудно судить о временах Прародителей, таких как hАйк Наапет, когда происходило одно из величайших на земле чудес – рождение народа, нации (мы уже говорили в журнале «АНИВ» № 8, что нации отнюдь не есть продукт Просвещения или промышленной революции). Неслучайно в памяти всех народов такие свершения выносятся за пределы исторического времени, за рамки рационального познания. Возможно, интуицией души через связь с глубинными пластами коллективного бессознательного мы можем прикоснуться к далекому прошлому. Но бесполезно рассуждать о том, как именно родилось это ощущение общей судьбы и общей Отчизны – в рамках доисторической патриархальности или на переломе, когда распадался прежний мир и создавалось нечто новое, чему в свою очередь предстояло через тысячелетия предстать патриархальным. На Армянском Нагорье непрерывно сменяли друг друга генетически связанные поколения предков и потомков, объединенные в рамках единой культуры, судьбы. Но в социальном смысле мы не можем с той же уверенностью протянуть неразрывную цепь преемственности от армянской патриархальности времен праотцев до патриархального крестьянства Нагорья конца XIX – начала XX веков.

Если вести речь о временах исторических, то закрепление общенационального патриотизма именно на патриархальной основе крайне важно как своего рода удостоверение исключительного права всего народа на всю его родину в ее совокупности, как возможность нового обретения Отчизны после катастроф и поражений. В армянской истории мы находим неопровержимые свидетельства такого закрепления.

Однако совершенно ошибочна вневременная увязка «большого» патриотизма с патриархальностью. В исторические времена полноценный патриотизм был возможен только при условии, что родная Страна, как некая целостность, отчетливо проявляла себя в реальном измерении. В первую очередь речь идет о проявлениях национальной власти, а в историческую эпоху более или менее эффективная власть на достаточно обширной территории никак не могла быть патриархальной. Таким образом, главное условие полноценного патриотизма находится за рамками патриархальности, хотя именно на нее может в конечном счете опираться сама власть.

Она проявляется как некий способ осуществления законности и порядка: идеально-нормативный («Армения – страна священных законов») или далекий от идеала, но реальный, противостоящий как анархии, так и порядку, навязываемому силой извне. Это и монеты с армянской символикой, и повинности армянского государства, в том числе воинская, это порядок землевладения и выплаты налогов, местная администрация, государственные праздники, масштабные проекты – возведение крепостей, основание городов, прокладка дорог, создание оросительных систем и т. д.

Если в системе отношений «свой – чужой» власть воспринимается отчужденно, как порядок, навязанный извне, как иго и гнет, порожденный насильственным захватом, это может стимулировать вражду и ненависть к ней, стремление к ее разрушению. Но в рамках патриархальности такие чувства есть всего лишь защитная реакция. Находят ли они выход в реальности или нет – в любом случае это не дает оснований говорить о патриотизме. В условиях длительного гнета, тяготеющего над патриархальным элементом, не только зачаточный патриотизм существенно тормозится в развитии, но и сложившийся, зрелый деградирует от поколения к поколению. Постепенно гаснут даже защитные реакции, угнетение воспринимается как вечный порядок, что неоднократно отмечалось в отношении большей части крестьянства Западной Армении.

Уже беглый взгляд на историю Армении четко показывает существование различных вариаций одной и той же осознанной и осмысленной политики чужой власти на Нагорье. Позволяя выживать основной массе патриархального армянства с целью эксплуатации его труда, власть последовательно разрушала все условия для его возможной самоорганизации. Даже из осколков целого, из локального патриотизма выхолащивалось главное и высшее звено, связующее его с социальностью, – чувство хозяина обозримой земли, пусть не в правовом смысле, но в смысле высшей правды.

Национализм и патриотизм подразумевают осознание единства, несмотря на различия. В первом случае – национальной общности и солидарности, во втором – единой отчизны как главного и неотъемлемого национального достояния. Подчеркнем еще раз: как и Отчизна, нация не дана в непосредственном ощущении, возвышается над локальностью.

Что могло возродить и поддержать представления о единстве при отсутствии государственности, в тяжелых условиях чуждого гнета, тяготевшего над армянской патриархальной жизнью? В первую очередь, отправление религиозных обрядов, начальное образование. Некоторые теоретики, такие как Эрнст Геллнер, придавали образованию огромное значение в деле формирования нации. Они утверждали, что в агрописьменных обществах невозможны нации и национализм, поскольку культура здесь монополизируется высшими сословиями, чтобы отделить себя от низших, от крестьянских общин, а нация есть прежде всего общность стандартизированной культуры. С началом эпохи модернизации национализм навязывает «высокую культуру» обществу повсеместным распространением через систему школьного образования академически выверенного языка, необходимого для функционирования разного рода общенациональных систем. Это замена сложной структуры локальных групп безличным обществом и индивидами, связанными общей культурой нового типа. Тем самым национализм у Геллнера жестко привязывается к языку, точнее к его коммуникативной функции. Эта теория давно уже подвергнута обоснованной критике, так как исходит в первую очередь из европейского опыта и рассматривает нации в качестве продукта индустриального общества.

Признавая огромную роль образования, нужно отметить крайне минимальный набор понятий и символов, необходимых для формирования чувства национальной общности. Начальная школа может апеллировать и к самой далекой древности, и даже к мифам. При этом качество и уровень образования не играют значительной роли. Достаточно простого рассказа – например, о царе Трдате и Святом Григоре Лусавориче, – чтобы заронить в детские умы представление о некой Стране, выходящей за рамки видимых полей и гор. Постоянная череда ограничений и запретов имперскими властями армянского школьного образования ясно демонстрирует его роль. Не случайно многие рядовые деятели и руководители национально-освободительного движения какое-то время занимались школьным преподаванием.

Геллнер неправ также в том, что сословная монополизация «высокой» культуры препятствует возникновению наций и национализма. Нация и народ есть развертывание в историческом времени некоторой реальности, и ощущение общности в разные эпохи может формироваться и выражаться по-разному, в том числе через коллективное отправление религиозных культов. При этом разница в понимании обрядов, их символическом наполнении разными сословиями – будь то образованная элита или неграмотное крестьянство – в данном случае второстепенна. Первостепенны формальное или неформальное, осознанное или инстинктивное разграничение от «другого», «чужого». Если внешние границы всеми проводятся одинаково, одно это уже свидетельствует о том, что главная суть внутренней общности также понимается сходно.

Говоря об этнической идентичности и преемственности, Фредерик Барт считает, что «с этой точки зрения, в центр внимания попадает этническая граница, определяющая группу, а не культурное содержание, в ней заключенное». Дело было вовсе не в том, насколько европейские крестьяне понимали мессы на латинском языке, а в том, что христианство и латинская месса утвердились практически по всей Европе, нивелируя тем самым этнические различия. Вера армянского народа на протяжении почти всей его истории отличала его от соседей – даже если отвлечься от древних национальных преданий, традиций и мифологии. Религиозные системы иранского и эллинского миров претерпевали определенную трансформацию на армянской почве. То же самое можно сказать о христианстве и ААЦ – собственные догматика и обрядность, литургия на грабаре и множество других отличий армянского исповедания вплоть до иного исчисления праздничных дней стали мощным фактором скрепления и поддержания национальной общности. При этом патриархальный крестьянин с его более архаичным языком мог понимать службу на грабаре даже лучше тифлисского интеллигента, говорившего на жаргонной смеси восточного ашхарабара с элементами грузинского и русского языков, или амира из Полиса, чей западный ашхарабар неуклонно засорялся турецкими элементами. Несмотря на существование трех католикосатов и двух патриархатов, сельский священник обычно воспринимался паствой как представитель единой структуры с централизованной иерархией. Вся обрядность воспринималась одновременно как христианская и армянская – патриархальным большинством народа эти два определения чаще всего оценивались как синонимические.

Такие важные таинства, как крещение, бракосочетание, отпевание, каждый раз соединяли самого человека и его близких со всем народом. Молитвы за Армению и Армянский мир входили в богослужебные тексты ААЦ – литургию, шараканы. «Всегда непоколебимым храни престол сынов hАйказянских» (из Патарага). Однако это было прежде всего связью с национальной, а не территориальной общностью.

В книге «Нации до национализма» именно после рассмотрения еврейской и армянской наций, названных им «архетипичными диаспорами», Армстронг приходит к выводу:

«Религиозные организации важны для этнической идеентичности, поскольку в досовременных условиях они проникали в массы населения в такой степени, которой редко могли достичь администрации политических образований (polities). Эта сила проникновения наиболее очевидна в двух случаях:

1) миссионерская активность, характерная для двух великих мировых религий; 2) диспуты и расколы внутри каждой из них – поскольку ислам и христианство утверждают долг прозелитизма. Как миссионерская деятельность, так и защита определенных исповеданий требуют доступных широким массам форм коммуникации. Хотя многие христианские церкви делают упор на невербальной символике (которую ислам использует косвенно), слово всегда было главным способом коммуникации в обеих религиях, утверждавших, что существо истины содержится в Писаниях. Тогда как теологические споры требовали толкования в лингвистических кодах, доступных только элите, молитва и письменные проповеди неизбежно присутствовали в народных языках. Поэтому религиозная деятельность контрастировала с сильным акцентом на высокие культурные достоинства, воплощенным в традиционных элитарных языках, которыми пользовались служащие имперской администрации.

В результате этих факторов религиозные организации не
только проникали глубже имперских администраций; они активно стимулировали использование и письменную кодифитацию народных языков, особенно в периоды интенсивной полемики между приверженцами разных направлений веры. Этот феномен особенно заметен в двух периодах европейской истории: ранние доктринальные споры между христианами, положившие начало этнорелигиозным идентичностям, базирующихся на армянском, несториано-сирийском и коптском языках, а также Реформация и Контрреформация, преобразившие несколько современных нам языков в письменные средства распространения культуры.

Армяне, создав в V веке свою собственную Григорианскую Церковь (так автор называет ААЦ. – Прим. ред.), и евреи, сделав то же самое гораздо раньше, утвердили этнорелигиозные идентичности с явно выраженными отличительными особенностями, несмотря на рассеяние по большим пространствам Среднего Востока и Европы [...] Интенсивность идентичности, выработанной древними сакральными мифами – основанными на определенных религиях, но не всегда с ними полностью совпадающими, – никогда не может быть превзойдена современными секулярными мифами».

Подход Армстронга позволяет понять некоторые из механизмов сохранения армянской идентичности, опирающиеся на более глубокие пласты, нежели сфера политического. Однако сравнительный анализ может дать новую пищу для размышлений.

Обратимся к болгарскому случаю. В Османской империи до последних десятилетий ее существования признавались только два христианских миллета. Румский (греческий) объединял греков, славян, валахов и другие народы православного (халкедонского) исповедания под духовной властью греческого Константинопольского патриарха. Армянский объединял армян, коптов, сирийцев – народы дохалкидонского исповедания – под духовной властью армянского Константинопольского патриарха. Болгарская историческая наука имеет все основания говорить о двойном гнете – политическом гнете Османской империи и духовном гнете константинопольских греков-фанариотов. Епархии на территории Болгарии управлялись греками, назначаемыми патриархатом, греческие священники вели службу в церквях на греческом языке. По свидетельству болгарских историков, в храмах стирали славянские надписи и заменяли их греческими, сжигали славянские рукописи и книги, в том числе богослужебные. Через систему школьного образования создавались необходимые предпосылки для перехода болгар на греческий язык, когда болгарский постепенно низводился до статуса языка патриархального, необразованного крестьянства. В 1767 году Константинопольский патриархат ликвидировал один из немногих уцелевших очагов болгарской духовности и живой памятник прежней автокефалии Болгарской Церкви – архиепископию в Охриде. Ничто, казалось, не предвещало поворота хода событий в обратную сторону.

Болгарское национальное возрождение началось за пределами Болгарии, в Афонском Хилендарском монастыре, где преподобный Паисий Хилендарский в 1762 году написал первую книгу об истории болгар – «Историю славяно-болгарскую» (сравним со временем появления «Истории» Хоренаци и багажом, накопленным армянской историографией к XVIII веку). Однако, по большому счету, труд монаха стал широко известен только в 1844 году, когда впервые был напечатан. Именно 1840-е годы можно считать реальным началом болгарского национального движения. В 1840 году паства Тырновской епархии отказалась подчиняться митрополиту-греку и попросила патриарха назначить вместо него болгарского архимандрита Неофита. Началась долгая борьба с инонациональным засильем в религиозной сфере. В 1858 году на соборе в Константинополе болгарские представители потребовали избрания архиереев на местах, знания ими языка паствы. Когда требования были отклонены греческим духовенством, епископы болгарского происхождения решили сами провозгласить свою церковную независимость. В день Пасхи 1860 года с амвона болгарского храма в Константинополе епископ Иларион вместо имени Патриарха помянул все православное епископство. Новая фаза борьбы – теперь уже за отделение от патриархата – привела к султанскому фирману об учреждении независимого Болгарского Экзархата (1870) – тем самым впервые в Османской империи было официально признано существование отдельного болгарского народа. К этому времени в Бухаресте (опять-таки за границей) уже создавались политические организации – «Добродетельная дружина» (1862), «Тайный центральный болгарский комитет» (1866), «Болгарское общество» (1868) требовали автономии в рамках Османского государства. «Болгарский революционный центральный комитет» (1869) взял курс на подготовку вооруженного восстания. Старозагорское (1875) и Апрельское восстания (1876) были подняты не столько в расчете на победу над империей, сколько в расчете на вмешательство держав, но это не умаляет масштаба народной поддержки восставших.

Итак, болгарский «национальный проект», стартовавший при совершенно размытых основах национальной идентичности за 20 лет прошел дистанцию от требования богослужения на понятном народу языке (не собственно болгарском, а церковнославянском) до массового восстания во имя обретения независимости. Чем же объяснить такой стремительный успех народа, порабощенного не только политически, но и духовно? Вряд ли нам удастся быстро получить ответ на этот и другие важнейшие вопросы. В следующих письмах придется обратиться к таким важным вопросам, как роль патриархального и мобильного элементов, ключевым для национальной идентичности понятиям границы и центра, конкуренции имперских и национальных проектов модернизации.

(использованы работы художникоа
Григора Ханджяна и Минаса Аветисяна)
(Продолжение следует)

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>