вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Европа и Мец Егерн"

29.05.2008 Статья опубликована в номере №3 (12).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5

Европа и Мец Егерн

Армянский мир по-прежнему тратит большие силы на борьбу за международное признание Геноцида армян (Мец Егерна). Признавая важность этой проблемы, трудно спорить с тем, что первоочередной задачей Армянства должно быть укрепление возрожденной армянской государственности.

В Армянском мире постепенно ширится понимание того, что именно сильная государственность – ключевой фактор в решении задач hАй Дата. Одновременно за счет инерции прошедших десятилетий продолжается смещение фокуса, отчасти неизбежное при отсутствии национальной государственности, но совершенно неоправданное теперь. Оно связано с традиционной для армянского общества духовной болезнью – апелляцией ко внешнему миру, идущей от неверия в достаточность совокупных сил Армянства для решения стоящих перед ним масштабных задач. Особенно опасны попытки разделить эти задачи, представить hАй Дат исключительно как задачу Спюрка, а вопрос укрепления государственности – исключительно как дело населения Армении.

После возрождения государственности и победы в Арцахской войне Армянство так и не смогло совместными усилиями выработать идейные основы Армянского мира в XXI веке, программу внутренней мобилизации нации для решения приоритетных общенациональных задач. Наш народ пока еще не пришел к ясному и безусловному пониманию того, что «точкой опоры», «отправным пунктом» для обретения во всей полноте родного Нагорья будут не резолюции зарубежных парламентов и международных организаций. В лучшем случае они помогут армянам вернуться на родину предков в качестве частных лиц. Для будущего восстановления суверенитета над Нагорьем нам нужна, в первую очередь, сильная и подлинно суверенная армянская государственность.

Если же задача воссоединения с потерянной частью родины вообще не ставится, если парламентские декларации из средства превращаются в главную цель и речь идет только о символическом акте признания и покаяния со стороны Турции, о возможных «гуманитарных» компенсациях, тогда мы имеем дело с вредной концепцией «диаспорного народа», обреченного оставаться таковым до конца времен.

Стоит ли сегодня жадно следить по всему миру за принятием резолюций и безучастно относиться к возможности уступки освобожденных территорий в Арцахе?

С нашей точки зрения международное признание Геноцида есть важный шаг, но только шаг Армянства на долгом пути возвращения на Нагорье.


Задачи признания Геноцида и укрепления армянской государственности решаются не в вакууме, а в сложной международной обстановке. В этой среде огромную, пока еще не до конца осознанную нами роль играют общественное мнение, различные тенденции в духовной жизни Европы и остального мира. Их нужно знать, с ними нужно уметь работать. В частности, во Франции нам небезынтересны дебаты, которые до сих пор активно ведутся вокруг «петиции историков», напечатанной в декабре 2005 года в газете «Liberation».

Речь идет о «законах, относящихся к памяти». Во Франции к таковым относят:

– Закон Гайссо, принятый 13 июля 1990 года, который предусматривает наказание за оспаривание (непризнание) одного или нескольких преступлений против человечности, определенных в статье 6 устава международного военного трибунала, приложенного к Лондонскому Соглашению от 8 августа 1945 года (главным образом речь идет о еврейском Холокосте);

– Закон от 29 января 2001 года, согласно которому Франция публично признает Геноцид армян, совершенный в 1915 году;

– Закон от 21 мая 2001 года, известный также как закон Тобира. Придавая рабству статус преступления против человечности, он предписывает школьным программам, а также программам исследований по истории и гуманитарным наукам придавать особое значение темам, касающимся рабства, работорговли и эксплуатации труда чернокожих;

– Закон от 23 февраля 2005 года — о французском присутствии на заморских территориях, согласно которому школьные программы должны показать позитивную роль французского присутствия на заморских территориях, в частности, в Северной Африке.
 

«Свобода для истории»

Петиция за отмену статей законов, которые ограничивают исследования в этой научной дисциплине и ее преподавание (ежедневная газета «Liberation» от 13 декабря 2005 года)

Взволнованные все более частыми политическими вмешательствами в оценку событий прошлого и юридическими процедурами, затрагивающими историков и мыслителей, мы считаем важным напомнить следующие принципы.

История не религия. Историк не принимает никаких догм, не чтит никаких запретов, не знает никаких табу. По этой причине он может стать помехой.

История не мораль. Роль историка – не восхвалять или осуждать, а объяснять. История не раба современности. Историк не приклеивает к прошлому современные идеологические схемы и не вкладывает в события прошлого восприятие сегодняшнего дня.

История не память. Руководствуясь научным подходом, историк собирает воспоминания людей, сравнивает их между собой, сопоставляет с документами, предметами, следами и устанавливает факты. Историк принимает во внимание память, но не ограничивается только ею.

История не объект юридического рассмотрения! В свободном государстве не парламент и не юридическая власть должны определять историческую правду. Политика государства, даже если она руководствуется наилучшими намерениями, не является политикой истории.

Нарушая эти принципы, статьи некоторых законов, в частности, от 13 июля 1990 года, от 29 января 2001 года, от 21 мая 2001 года, от 23 февраля 2005 года, ограничили свободу историка. Ему сказали, под страхом санкций, что он должен искать и что должен найти. Ему предписали методы и поставили ограничения.

Мы просим об отмене этих законодательных распоряжений, которые недостойны демократического режима.

Подписавшиеся:
Jean-Pierre Azema, Elisabeth Badinter, Jean-Jacques Becker, Francoise Chandernagor, Alain Decaux, Marc Ferro, Jacques Julliard, Jean Leclant, Pierre Milza, Pierre Nora, Mona Ozouf, Jean-Claude Perrot, Antoine Prost, Rene Remond, Maurice Vaisse, Jean-Pierre Vernant, Paul Veyne, Pierre Vidal-Naquet, Michel Winock
Всего 19 человек.

 

Европа и Мец Егерн 20 декабря 2005 года 31 влиятельный деятель – в том числе писатели, юристы и историки – высказались против петиции:

«Возражая против петиции «Свобода для Истории», мы считаем, что право на защиту достоинства не ограничивает свободу выражения мнения.

Мы требуем для всех полной и всеобъемлющей свободы вести исследования и выражать свое мнение. Однако мы считаем крайне опасным смешивать один в высшей степени спорный закон с тремя другими, радикально отличающимися. Один из законов делает политическую точку зрения законным содержанием школьных учебников, и желательно было бы его отменить. Остальные законы признают достоверные факты совершенных геноцидов или преступлений против человечности, чтобы бороться против отрицания и сохранить достоинство жертв, оскорбленных этим отрицанием.

Эти три закона ни в коем случае не ограничивают свободу исследований и самовыражения. Кому из историков когда-либо помешали по закону Гайссо работать над исследованием Холокоста и говорить о нем? Закон, декларированный 29 января 2001 года, не устанавливает историю. Он принимает к сведению факт, уже установленный историками, – геноцид армян – и публично противостоит отрицанию государства, могущественного, извращенного и изощренного. Что касается закона Тобира, он просто ограничивается признанием рабства и торговли невольниками преступлениями против человечности, которые должны изучаться в качестве таковых в школьных и университетских программах.

Законодатель не вступил на территорию историка, он коснулся ее, чтобы ограничить отрицание в этих очень специфических исторических вопросах – преступный размах сделал их предметом политических попыток искажения. Принятые законы не наказывают за мнение, они признают и называют по имени преступления, которые угрожают общественному порядку наряду с расизмом, клеветой или распространением ложной информации.

Может ли историк быть единственным гражданином, стоящим выше закона? Будет ли он пользоваться правом с легкостью переступать через единые для всех правила нашего общества? Здесь нет духа Республики, где 11-я статья «Декларации прав человека» напоминает нам, что «каждый гражданин может говорить, писать, свободно печатать, за исключением предусмотренных законом случаев злоупотребления этой свободой».

Подписавшиеся:
Claire Ambroselli, Muriel Beckouche, Tal Bruttmann, Yves Chevalier, Didier Daeninckx, Frederic Encel, Dafroza Gauthier, Alain Jakubowicz, Bernard Jouanneau, Raymond Kevorkian, Serge Klarsfeld, Marc Knobel, Joel Kotek, Claude Lanzmann, Laurent Leylekian, Stephane Lilti, Eric Marty, Odile Morisseau, Claire Mouradian, Assumpta Mugiraneza, Claude Mutafian, Philippe Oriol, Gerard Panczer, Michel Peneau, Iannis Roder, Georges-Elia Sarfati, Richard Sebban, Yveline Stephan, Danis Tanovic, Yves Ternon, Philippe Videlie

 

Нашим читателям также должна быть небезынтересна статья Бернара-Анри Леви (Bernard-Henri Levi), появившаяся в феврале 2007 года в газете «Le Monde»). Вначале несколько слов об авторе.

Он самыйБернар-Анри Леви (урожденный Бернар Леви, родился 5 ноября 1948 года) — известный французский писатель, журналист, режиссер. Один из создателей направления «новая философия» в 1976 году. Бывал во многих горячих точках: Бангладеш — во время войны за независимость, Афганистан — в начале 1980-х, Алжир — во время гражданской войны, Шри-Ланка, Ангола, Косово, Судан и т. д. Этим событиям посвящены многие его репортажи и книги. В ноябре 1984 года получил премию Медичи (Medicis) за свой роман «Дьявол в голове», в 1988-м – Межсоюзную премию за роман «Последние дни Бодлера». В 1992 году на телеканале France 3 выходит документальный фильм Леви и Алена Феррари «Один день в смерти Сараево». С 1993 года Леви – президент Наблюдательного Совета известнейшего телевизионного канала Arte. Одно из последних его творений – опубликованная в 2006 году книга про США «Американское головокружение».
 

НЕГАЦИОНИЗМ
Армения: закон противостоит геноциду

Мы говорим: «Не закон должен писать историю...» Абсурд. История уже написана. Армяне стали жертвами геноцида в прямом смысле слова, то есть жертвами запланированного уничтожения, как говорил Черчилль. Об этом во весь голос заявлял Жорес (1). Пеги (2), вставший на защиту Дрейфуса (3), говорил о начале геноцида как о «самой массовой резне века». Турки не отрицают факта резни. Да, об этом мало что известно, хотя в 1918 году Мустафа Кемаль признавал бойню, учиненную правительством младотурок; военные трибуналы вынесли сотни смертных приговоров (имеются в виду военные трибуналы в оккупированной союзниками Османской империи. – Прим. ред.). Я уже не говорю об историках и теоретиках геноцида, исследователях Яд ва-Шем (4) – об Иегуде Бауэре (5), Рауле Хилберге6 (6), не говорю обо всех ученых, для которых, за исключением Бернарда Льюиса (7), вопрос, имел ли место геноцид, никогда не ставился и не ставится. Речь не идет о том, чтобы “рассказать Историю”. История давно уже рассказана, повторена и пересказана.

Речь идет об отрицании оной. Сенат собирается обсудить лишь средство усложнить хоть немного жизнь тем, кто наносит оскорбление. Во Франции есть законы против оскорбления и клеветы. Но разве не должно быть закона, наказывающего «абсолютное оскорбление», направленное против памяти о погибших?

Мы говорим: “Ладно, но как бы то ни было закон не должен вмешиваться в дело выяснения правды, поскольку он мешает историкам работать”. Чушь. Напротив, именно негационисты мешают историкам работать. Именно негационисты своими уловками заметают следы. Возьмем закон Гайссо. Назовите мне хоть одного историка, которому мешал бы работать закон Гайссо, преследующий отрицание истребления евреев.

Именно закон мешает Ле Пэну (8) или Гольнишу (9) перегибать палку. Именно закон ограничивает в выражениях Фориссона (10). Закон стесняет поджигателей душ вроде Дьедонна (11). Именно он ограждает нас от маскарадов вроде процесса над супернегационистом Дэвидом Ирвингом (12), который проходил в Лондоне семь лет назад. Тогда, за неимением закона, все увидели скандалящих судей, прокуроров, адвокатов, журналистов, которые подменили собой историков, внеся тем самым смуту в умы. Закон ни разу не встал поперек дороги ни одному историку, достойному этого звания. Именно этот закон, вопреки тому что о нем нам говорят, защищает историков, подписавших петицию, от негативистского загрязнения. То же самое будет и в случае с распространением закона Гайссо на отрицание армянского геноцида.

Мы говорим: “Где остановиться? Почему бы тогда не принять законы о колониализме, Вандее, карикатурах на Магомета? Не ориентируемся ли мы на десятки законов памяти, единственный результат которых будет в том, чтобы запретить высказывание неугодных мнений?” Еще одна ошибка, очередной подводный камень. Речь ведь не о законах памяти, речь о геноциде, И не о том, чтобы законодательствовать над всем и вся, но принимать законы исключительно по поводу геноцидов. А их не сотня и не десяток, а четыре, возможно, пять, вместе с Руандой, Камбоджой и Дарфурoм. Происходит интеллектуальное мошенничество со стороны тех, кто устрашает нас увеличением числа новых законов, посягающих на свободу мысли.

Давайте говорить серьезно: это не вопрос неугодного мнения, вопрос в негационизме, и только в нем. Речь идет об очень особенном складе ума, он состоит не в том, чтобы иметь хоть какое-нибудь мнение о причинах победы Гитлера или младотурок, но в утверждении, что реальность не имела места. Не надо нас шантажировать тиранией покаяния! Давайте покончим с неверным аргументом о ящике Пандоры, открывающим путь всеобщей инквизиции! Тот факт, что можно наказать антиармянский негативизм, никоим образом не повлечет распространения метастаз политкорректных законов.

Мы говорим еще: «Давайте не будем все путать; не нужно брать на себя риск, банализируя Шоа
 (13)». Мой ответ совершенно ясен. Конечно, это не одно и то же. Разумеется, и число жертв, и степень иррациональности, достигнутой убийцами, и то особое отношение к технике, повлекшее изобретение газовой камеры, – да, все это придает Шоа неизбежное своеобразие. И к этой очевидности я добавлю два замечания.


Возможно, это и не одно и то же, но по крайней мере очень похоже. И первым, кто это уразумел и воспользовался опытом, был некий Адольф Гитлер. Мы никогда не узнаем, до какой степени антиармянский геноцид его поразил, заставил задуматься и, осмелюсь сказать, вдохновил. Армянский геноцид стал первым геноцидом во всех смыслах: образцовым и почти семенным; геноцидом-полигоном, лабораторией геноцида с точки зрения нацистов.

И еще одно соображение. Погрузившись в негационистскую литературу по армянской тематике, я с удивлением обнаружил, что она в буквальном смысле ничем не отличается от знакомой мне литературы, ставящей себе похожую цель в отношении евреев. Та же риторика. Те же аргументы. Та же манера занижать (число жертв, пусть и не в таком объеме), обосновывать (массовые убийства вписываются в логику войны), подменять роли (как Селин (14) сделал евреев ответственными за войну или как турецкие негационисты объясняют, что именно армяне своей двойной игрой и союзом с русскими сами обрекли себя в жертву) и, наконец, все делать относительным (какая разница между Аушвицем (Освенцимом. – Прим. ред.) и Дрезденом (речь идет о разрушительной бомбардировке Дрездена англо-американской авиацией. – Прим. ред.), между жертвами геноцида и турками, павшими от рук армянских вооруженных формирований?)

Короче. В ответ тем, кто пытается затевать игры с памятью, я хочу высказаться в пользу братства жертв геноцида. Это позиция Яна Паточки (15), философа «солидарности поверженных». Такова была позиция основателей Израиля, которые чувствовали общность судеб с потерпевшими армянами. Борьба против негационизма неделима. Дать шанс одному значило бы открыть брешь другому…

Наконец, мы приводим решительный аргумент: “Почему бы не позволить правде защищаться самой? Или она недостаточно сильна для того, чтобы вывести негационистов на чистую воду?” В том и дело, что нет! Потому что у антиармянского негационизма есть особенность, которая не отслеживается в случае с евреями: это негационизм на уровне государства, с опорой на ресурсы, дипломатию, шантаж крупного государства.

Юный натуралист

Представьте на секунду положение выживших в Шоа, если бы немецкое государство после войны было негационистским! Представьте себе их еще более тяжкие страдания, если бы Германия не раскаялась, если бы она предприняла ответные меры против обвинений в том, что трагедия сортируемых на платформе Аушвица мужчин, женщин и детей есть не что иное, как геноцид?! Вы именно в таком положении, армянские друзья; ваше бедствие не имеет себе равных, и я далеко не уверен, что у правды, во всей ее красивой наготе, будет достаточно силы, чтобы отстоять себя.

Заключительное слово. Вы помните, как Гиммлер в 1942 году создал специальную боевую группу, «группу 1005», призванную выкапывать мертвые тела и сжигать их. Вы знаете об эвфемизмах, используемых вместо слов «массовые убийства», чтобы тем самым хоть в разговоре скрыть происходящее.

Закономерность та же, что и для Шоа – эту теорему я называю теоремой Клода Ланзманна (16), в соответствии с ней идеальное преступление не должно оставлять следов, заметание следов входит неотъемлемой составной частью в само преступление. Столь очевидный негационизм является не следствием геноцида, а его составляющей. Это общее явление для всех геноцидов и, само собой, для геноцида армянского народа. Нам кажется, что эти люди выражают мнение, а сами увековечивают преступление. Они считают себя вольнодумцами, апостолами сомнений и предположений, а они завершают работу смерти.

Против негационизма закон необходим, ибо негационизм в строгом смысле этого слова – высшая стадия геноцида.

1. Жан Жорес – знаменитый французский политический деятель, социалист. Горячий поборник освобождения армянского народа от османского владычества. В 1897 году Жорес выступил горячим и страстным борцом в защиту Дрейфуса, наряду с Золя и Клемансо сделал очень много для его реабилитации.
2. Шарль Пеги – французский писатель, поэт и эссеист конца XIX – начала XX веков, социалистический активист и дрейфусар.
3. Альфред Дрейфус – французский офицер, еврей по происхождению, обвинялся в шпионаже в ходе знаменитого процесса Дрейфуса и был оправдан. На защиту Дрейфуса встали многие известные французские интеллектуалы того времени.
4. Яд ва-Шем — национальный мемориал Шоа (Холокоста) и Героизма, расположенный в Иерусалиме. Название происходит от библейской цитаты «Там дам Я в доме Моем и в стенах Моих место (yad) и имя (vashem)… дам им вечное имя, которое не истребится (Исаия: 56. 5).
5. Историк, профессор по исследованиям Холокоста в Avraham Harman Institute of Contemporary Jewry при Еврейском университете Иерусалима.
6. Американский историк и политолог, специалист по Шоа мирового масштаба. Его труд «Истребление евреев Европы» стал одним из известнейших в области исследований Холокоста.
7. Историк, востоковед. Известен также отрицанием факта армянского геноцида. 21 июня 1995 года был осужден Гражданским Судом Парижа «за совершение ошибки в качестве историка и за измену своим обязанностям сохранять объективность».
8. Французский ультранационалист. Руководитель партии «Национальный Фронт».
9. Французский политик, главный уполномоченный партии «Национальный Фронт». Негационист еврейского геноцида, был приговорен в январе 2007 года к трем месяцам тюрьмы с отсрочкой и 55 000 евро возмещения убытков гражданскому истцу за «правонарушение – словесное оспаривание существования преступления против человечности».
10. Преподаватель университета и французский литературный критик, более известный французской публике за свою негационистскую речь, отрицающую существование газовых камер и лагерей смерти во время Второй мировой войны. Многократно был осужден французской юстицией по закону Гайссо.
11. Французский актер и юморист, с 1997 года начал заниматься политикой, известен антисемитскими высказываниями.
12. Британский писатель и историк-ревизионист. Был осужден в Австрии за отрицание Холокоста, вместо положенных трех лет отсидел один год и был освобожден.
13. На иврите термин Шоа означает бедствие, катастрофу. Холокост также принято называть «Катастрофой европейского еврейства» или просто «Катастрофой».
14. Французский врач и писатель. Один из самых известных французских писателей XX века, спорная фигура. В его произведениях присутствуют антисемитские высказывания.
15. Чешский философ, представитель течения феноменологии.
16. Французский режиссер, сценарист и продюсер еврейского происхождения.

 

В заключение мы хотели бы представить точку зрения редакции журнала «АНИВ»:

В дискуссии вокруг «петиции историков» можно выделить три совершенно разные проблемы.

1) Относится ли Геноцид армян к тем событиям, которые были установлены или должны быть установлены исторической наукой?

2) Возможна ли в принципе свобода ученого-историка в современном европейском обществе?

3) Оценивает ли Европа Геноцид армян в Османской империи как европейскую гуманитарную катастрофу?

Ответ на первый вопрос совершенно очевиден. Событие Геноцида армян (Мец Егерна) никогда не было установлено исторической наукой и не должно быть ею установлено теперь или в будущем. Были ли установлены исторической наукой Первая и Вторая мировые войны, Октябрьская революция в России, Холокост? Эти масштабные события XX века имели столь ощутимый для современников ход, столь очевидные последствия, что, отойдя в прошлое, они могут быть лишь констатированы историками как само собой разумеющиеся. Даже если мы обратимся к более отдаленной от нас истории: неужели именно историки некогда установили поражение Наполеона при Ватерлоо, протестантскую Реформацию, падение Римской империи? Или существование ГУЛАГа завтра может стать предметом научных дискуссий?

Проблема отрицания Геноцида армян связана отнюдь не с тем, что это менее очевидный факт. Даже закрытость для мира восточных вилайетов Османской империи вследствие их крайней отсталости и военного положения в стране не помешала еще в 1915 году оценить масштаб трагедии – и в Западной Европе, и в России, и в США. Отрицание возникло не в недрах исторической науки. Один из приемов негационизма – представить очевидное как результат научных изысканий и тем самым перевести его в разряд положений, которые, в принципе, могут быть опровергнуты.

Историки могут уточнять детали, обстоятельства, последовательный ход событий, могут интерпретировать как частности вроде отдельных свидетельств, так и общий смысл, последствия геноцида, войны или революции в рамках своей концептуальной модели. К примеру, существует достаточно большое число исторических теорий, по-разному интерпретирующих Октябрьскую революцию, – от конспирологических до коммунистических. Однако попытки отрицать самоочевидное событие революции выглядят просто абсурдными в рамках научного подхода. Их суть становится ясной только при рассмотрении вненаучных побудительных причин.

В рамках своей компетенции историки остаются свободными. Они вольны по-разному интерпретировать Геноцид армян. Кто-то из них может приводить доводы о его жизненной необходимости для упрочения турецкой государственности и создания современной Турции. Кто-то может сводить все к политическому радикализму младотурок, усвоенному в Европе. Историки могут спорить по поводу обстоятельств гибели Варужана и Зохраба, о причинах, побудивших маршала Лимана фон Сандерса остановить депортацию турками армян Смирны. Но не историки открыли нам факт истребления нации, так же как мы не нуждаемся в данных сейсмологов, чтобы подтвердить факт землетрясения 1988 года в Армении.

«Защитники» свободы слова могут перевести разговор в другую плоскость и заявить, что «геноцид», в отличие, к примеру, от «революции», – строгий термин, поскольку характеризует преступление против человечности и требует (при установлении факта) наказания преступника. Говоря о геноциде в таком аспекте, мы переходим в юридическую плоскость, в поле компетенции не историков, а юристов по международному праву, депутатов законодательных органов власти. Именно юристы и законодатели призваны в каждом отдельном случае проверить соответствие конвенции ООН того, что современники и потомки, историки и политики, журналисты и общественность в целом называли истреблением, резней, массовыми убийствами, тотальным уничтожением, геноцидом.

«История не является юридическим объектом. В свободном государстве не парламент и не юридическая власть должны определять историческую правду», – утверждают авторы петиции, используя набор не относящихся к делу прописных истин.

Если из-за разногласий между державами-победительницами Нюрнбергский процесс был бы на долгое время отложен, это не означало бы перехода проблемы из политической и юридической плоскостей в плоскость исторической науки. Окончательный вердикт о соответствии Геноцида армян, как исторически очевидного факта, определениям Конвенции ООН от 1948 года есть вопрос юридический, есть компетенция международного суда и его решений, а прежде такого суда – компетенция национальных парламентов, призванных к активным действиям в области политико-правовых норм. (Не стоит забывать, что Лемкин изначально составил определение геноцида для будущей Конвенции, основываясь именно на истреблении армян в Османской империи.) В сфере юриспруденции и точных юридических формулировок действуют свои правила, они никак не могут ограничивать свободу исторического исследования.

Если же историк не считает нужным соотносить свои высказывания со строгим определением Конвенции 1948 года, тогда смысл и значение термина «геноцид» (как и прочих – «революция», «война», «массовые репрессии») формируется в первую очередь на основе самых ярких и наглядных примеров-прототипов. Смысл слова «революция» сформирован в первую очередь Великой Французской, а также более ранней английской и двумя российскими революциями 1917 года, смысл слова «геноцид» – истреблением армян и евреев.

В юридической сфере ничто не признается самоочевидным и подведение конкретного случая под общее правило в любом случае требует некоей процедуры – суд, слушания в парламенте. Но за границами этой сферы отрицание Геноцида армян или евреев настолько вопиюще, что сразу выдает крайнюю предвзятость, характерную для выполнения политического заказа. В нашем случае речь идет о заказе преступного государства по сокрытию следов преступления. Исполнение такого заказа несомненно должно преследоваться в судебном порядке, что и предполагает проект закона о наказании за отрицание Геноцида армян, принятый Национальным собранием Франции.

Активность заказчика – турецкого правительства связана не только с последствиями признания Геноцида в сфере международного права, но и с идейными устоями кемалистского государства. Борьба за признание или отрицание Геноцида – это политическая борьба двух неравных сил. С одной стороны, народ-жертва и свободомыслящая часть человечества. С другой – преступное государство, исполнители его заказа и общая практика двойных стандартов в сфере «большой политики».

 

Перейдем ко второму вопросу. В самом ли деле «историк не принимает никаких догм, не чтит никаких запретов, не знает никаких табу»? Тема взаимоотношений между личностью и обществом более чем хорошо проработана европейской мыслью на протяжении прошедших веков. Странно слышать из уст авторов петиции, современных европейских ученых, заявления, уместные разве что в век Просвещения с его наивным рационализмом. В XX веке наука убедительно показала, что человеческая психика на сознательном и бессознательном уровнях содержит среди прочего догмы и табу.

Историка не выращивают в пробирке в стерильных условиях, вне социума, социальной среды. В пробирке можно вырастить только такого символического для Европы персонажа, как Франкенштейн. Историк рождается, живет и работает в определенных времени, цивилизации, культуре, стране, пишет и говорит на определенном языке. Каждая из этих систем предоставляет в его распоряжение некоторые преимущества и возможности, но одновременно накладывает и ограничения – явные и неявные. Поведение человека как социального существа в любом обществе и во все времена определялось и направлялось, помимо всего прочего, множеством схем, паттернов, стереотипов, догм и табу. Это вдвойне верно в отношении ученого-гуманитария и его научной деятельности.

Даже если историк поставит себе главной целью освобождение в своей научной работе от догм и табу – эта задача нереализуема в принципе. Отказ не означает освобождения. Приверженность догме и отказ от нее в этом смысле равноценны, подобно тому как атеизм тоже есть следствие определенной веры. Моральное осуждение массовых убийств гражданского населения или расизма – продукт определенной культуры, этап в ее развитии. Если освобождаться от догм, придется освободиться и от этой. Однозначное моральное осуждение террора превратилось на Западе в догму уже на наших глазах, после 11 сентября 2001 года, но еще в XX веке политический террор далеко не всегда и не везде подвергался однозначному осуждению – даже в демократических обществах. Расовые теории и их рекомендации рассматривались как вполне приемлемые вплоть до Второй мировой войны, можно даже говорить об их популярности в Европе.

Речь здесь не идет о развенчании истории, попытке лишить ее статуса науки. Историческая истина существует, в исторической науке есть правила выяснения отдельных фактов и обстоятельств. При интерпретации событий историки выстраивают теории и гипотезы, подчиняющиеся общим для всех научных дисциплин принципам внутренней непротиворечивости. Если события прошлого и настоящего убедительно и логично укладываются в концепцию историка, ее можно считать одной из возможных граней истины – по крайней мере до тех пор пока эта концепция не будет убедительно опровергнута.

В этом смысле новые свидетельства могут опровергнуть истинность любого сегодняшнего исторического постулата, подвергнуть сомнению достоверность любого удостоверенного историками события. Такие вещи действительно невозможно запретить, не следует даже пытаться это сделать. Но повторим еще раз – неопровержимые знания о многих масштабных событиях мы получили не из рук историков, а от самой истории. Они, можно сказать, отпечатались рубцами на коже человечества, опаленной взлетами к вершинам духа или пожарами немыслимых злодеяний.

«История не мораль» – еще одна красивая и пустая фраза из петиции историков. Рассуждая об исторической науке, нам неизбежно придется выйти за пределы представлений, которые слишком узки даже для корпоративных. Ученый творит не для замкнутого цеха своих коллег, а для общества. Человеку свойственно воспринимать мировую историю по аналогии с историей собственной жизни – помимо всего прочего, непременно в категориях некоей морали. Там, где он предполагает встретить у историка осуждение и не находит такового, он воспринимает этот пробел как оправдание. Там, где он ожидает увидеть оправдание, но тщетно – он читает между строк осуждение.

Есть и другой аспект проблемы. Политика и идеология испокон веков перекрывали поле гуманитарных наук, активно приспосабливая для своих нужд их терминологию, аргументацию, выводы. Если говорить об общественном резонансе исторической науки, «свобода» сегодняшнего историка от догмы осуждения террора не станет шагом к большей объективности. Его позиция в любом случае будет использована некими политическими силами для оправдания своих действий или претензий. Итак, даже если гипотетический «свободный» историк мог бы действительно достичь холодно-нейтрального восприятия жизни миллионов людей по образцу жизни насекомых, он независимо от своего желания все равно работал бы на пользу конкретных политических сил и вряд ли имел бы основания с гордостью отличать себя от «ангажированных» собратьев по профессии.

Даже если историк ничего не восхваляет или не осуждает в явном виде, если он сумел каким-то фантастическим образом остаться «беспристрастным» наблюдателем из космоса, в обществе всегда доминирует определенная система ценностей, существуют технологии воздействия на общественное сознание. Отказываясь от своей личной моральной оценки, историк фактически отдает результаты своего труда на откуп любым политическим силам, которые пожелают ими воспользоваться, переведя их на общедоступный язык, с легкостью развернув нейтральную обезличенную истину в нужную сторону. Зная об этом, настоящий историк не боится давать собственную оценку событиям прошлого, и его личное мнение становится неотъемлемой частью его творений. Наверное, неслучайно история народов часто персонифицирована, и мы говорим «История» Мовсеса Хоренаци, «История» Геродота и пр.

По поводу жалобы на то, что историку «предписали методы и поставили ограничения»… Гласные и негласные ограничения всегда существуют в любом обществе, в том числе и в научном сообществе. Подписанты письма декабря 2005 года делают вид, что им неизвестны ограничения свободы в отношении наукообразной пропаганды нацизма, терроризма, расизма, запреты на исследования по клонированию человека в некоторых достаточно демократических странах. Фактически они не оспаривают запреты, которые призваны ограждать чувства и законные интересы всех граждан страны, они против того, чтобы запреты принимались ради ограниченного числа людей. Сегодня это будет сделано во имя одного меньшинства, завтра — во имя другого, послезавтра отдельная семья сможет потребовать защиты чести и достоинства при рассмотрении событий прошлого где-то на краю земли. Давно известный полемический прием доведения до абсурда любой здравой мысли, на который уже дал исчерпывающий ответ Бернар-Анри Леви.

Настоятельная потребность сформулировать ограничения свободы слова в явном виде возникает как раз тогда, когда они не вытекают прямо и очевидно из общих интересов граждан и негласные этические запреты могут не сработать. В нашем случае речь идет о государстве, члене международного сообщества, совершившем преступления против человечности и избежавшем наказания. По всем правилам поведения преступника оно продолжает отрицать сам факт преступления, преследуя в уголовном порядке всех своих граждан, осмеливающихся затронуть запретную тему. Кемалистская Турция, как исполнитель финальных геноцидных «зачисток территории» от Карса до Смирны, от Трапезунда до Айнтапа, как законная наследница младотурецкого государства, продолжает пользоваться плодами преступления, в то время как армянский народ уже в XXI веке продолжает вести борьбу со всеми его последствиями.

В этом случае уравнивание ответчика и истца, государства-убийцы и народа-жертвы, обладающих совершенно разными материальными, организационными и прочими ресурсами для отстаивания своей позиции будет проявлением крайнего цинизма и фарисейства.

Если уж вести речь конкретно об исторической науке, ни для кого не секрет, что многие кафедры турецкой истории финансировались и финансируются турецким государством и протурецким лобби, что существует целая система грантов и других поощрений. Но есть и другой фактор, еще более важный, чем финансирование научной деятельности: современный историк не может себе позволить работать в кабинете. Для специалиста по истории той или иной страны жизненно важны поездки в эту страну, общение с коллегами-историками, доступ к архивам и пр. Легко представить всю разницу в отношении турецкого государства и турецкого научного сообщества к зарубежным историкам, признающим и отвергающим Геноцид армян.

Говоря об этом, мы не хотим бросить тень на подписантов письма – уважаемых и авторитетных ученых – предположить в их действиях корыстный интерес. Есть, конечно, в письме откровенно корпоративный дух, есть явное преувеличение сферы исключительной компетенции историков. Но главные причины появления письма гораздо глубже.

 

Идея свободы в разных ее ипостасях стала несущей конструкцией современного западного общества. Любые попытки релятивизации подобных основ чреваты потрясениями европейского общества или даже его разрушением. Ярким примером подобной катастрофы является падение советской системы, начавшееся с критического анализа ее идейных основ и догм. Конечно, тоталитарная система в таких случаях оказывается гораздо менее устойчивой, но и для Европы угроза чрезвычайно велика.

Одним из выражений идеи свободы стали требования «объективности», «непредвзятости», «толерантности». Для исторической науки это выразилось в том, что творения хронистов и историков прошлого были оценены как пристрастные, односторонние, зараженные духом религиозной, национальной или партийной вражды. Чтобы соответствовать духу нового времени, историческая наука ударилась в новую крайность – почти тотального ревизионизма. Особенно это коснулось вековых конфликтов цивилизаций. К примеру, стало правилом хорошего тона делать акцент на варварской жестокости крестоносцев, благородстве и высокой культуре их противников. А уж Османская империя, о деспотической сущности которой за века было столько написано и сказано, стала задним числом просто мировым образцом гармоничного сосуществования разных культур и религий.

Современная турецкая пропагандистская машина хорошо чувствует страх каждого европейского интеллектуала оказаться предвзятым, проявить нетерпимость. И целенаправленно бьет в слабую точку, объявляя все попытки объективного рассмотрения истории Турции рецидивами традиционной враждебности, чуть ли не новым крестовым походом.

Паскаль Брюкнер Выходя за узкие рамки исторической науки, мы не можем обойти еще одну важнейшую тему, не менее важную для общественной мысли послевоенной Европы, чем тема свободы. Это «тирания покаяния», о которой упоминает Леви. «Последние полвека Европа охвачена болью раскаяния, вспоминая свои старые преступления: рабство, империализм, фашизм, коммунизм – все то, что в своей долгой истории она воспринимает как нескончаемую цепь убийств и грабежа, кульминацией которых стали две мировые войны. Европа породила этих «чудовищ», а также стала «матерью» теорий, объясняющих их зарождение и гибель, – пишет Паскаль Брюкнер в майском номере «The Wall Street Journal» за этот год. Непосредственным поводом для начала эпохи покаяния и ее фокусом стало покаяние за Холокост – Геноцид, осуществленный на территории Европы одними жителями континента над другими его жителями. Это имело одно важное последствие. Если покаяние за колониализм, работорговлю, рождение коммунистической идеологии удачно выстраивалось вокруг главного фокуса покаяния, то Геноцид армян не вписался в эту картину. Именно в силу схожести с Холокостом он нарушал ее цельность. Сработал психологический механизм: признание чужой прямой или своей косвенной ответственности за сходное преступление как бы девальвирует и ослабляет эффект покаяния за центральное, с точки зрения европейцев, преступление века.

«Гений Европы заключается в том, что она слишком хорошо осознает хрупкость барьеров, отделяющих ее от ее собственного позора. В крайней форме это осознание выражается в отказе Европы объявлять крестовый поход Добра против Зла», – указывает Паскаль Брюкнер. В своем интервью нашему журналу (смотрите АНИВ № 5 (8) 2006) Тесса Хофман ясно указала на психологический комплекс своих соотечественников – немцам было очень трудно осудить Турцию за Геноцид, заранее было ясно, что турки обвинят их в попытке замазать таким образом преступления из собственного прошлого. Европейские страны, не породившие нацизма и фашизма, вели жестокие колониальные войны, занимались работорговлей и т. д. В Турции прекрасно известны эти комплексы европейского общественного сознания и там не устают напоминать той же Франции об Алжирской войне.

Волну признания Геноцида армян в Европе, безусловно, следует соотносить со все большей актуальностью приема Турции в ЕС. Хотелось бы верить, что парламентские декларации связаны не только со спешным возведением барьеров на ее пути, но и с осознанием неотделимости истории христиан Передней Азии от истории Европы, с восприятием Геноцида армян как европейской катастрофы. Однако многое подрывает эту веру и заставляет думать, что частью Европы считают, скорее, Стамбул, как бывший центр Османской империи – непременной участницы европейского баланса сил. Армянский вопрос для Европы, и не только для нее, есть, как и прежде, только один из политических инструментов, традиционно применяемых в отношениях с Турцией при гуманном и сочувственном отношении к далекому экзотическому «ориентальному» народу. Возможно, в ходе борьбы за hАй Дат в Европе после Второй мировой войны имело смысл делать достаточный акцент не только на турецких злодеяниях, но и на совокупной европейской вине – в особенности после окончания войны, когда кемалистам было позволено завершить дело султана Абдул-Гамида и Иттихада. Однако до последнего времени интересы успешной интеграции армян требовали от них «не заострять вопросов» и в каждой стране проживания говорить преимущественно о ее исконно-позитивной роли по отношению к армянам. Это тоже было одной из причин, пусть не главной, исключения Армянской Катастрофы из европейского «списка для покаяния».

Ныне в силу постепенно вступает новая тенденция: европейцы устали брать на себя вину, особенно перед лицом прогрессирующих старческих болезней Европы и новых угроз ее цивилизации. «Поразителен контраст между идиллическими мечтами европейцев – обществом закона, диалога, взаимоуважения, толерантности – и трагедиями, переживаемыми остальным миром – в авторитарной России, агрессивном Иране, на опустошенном Ближнем Востоке – и воплощенными в последних эпизодах гипертерроризма, – пишет Брюкнер. И еще несколько цитат: «Эта вечная подозрительность, заставляющая нас принижать свои самые выдающиеся достижения, может превратиться в ненависть к самим себе, в безволие и пораженчество. В этом случае у нас останется одно обязательство – выплачивать старые долги, до бесконечности «возмещая» остальному миру то, что мы отнимали у него с незапамятных времен. Смотрите, какая волна покаяния поднялась на наших широтах, особенно со стороны наших главных церквей – протестантской и католической. Подобное осознание собственного прошлого, несомненно, вещь позитивная, но только в том случае, если кающиеся готовы принять и покаяние других, если иные культуры и конфессии признают и свои ошибки»… «Проблема сегодняшней Европы заключается вот в чем: когда вас одолевает чувство вины, вы не в состоянии принимать действительно важные политические решения»… «Задача нового поколения политических лидеров – духовно «перевооружить» Европу, подготовить Союз к столкновениям, которые уже не за горами. Нам нужна настоящая интеллектуальная революция – если мы не хотим, чтобы покаяние подавило в нас дух сопротивления, связало нас по рукам и ногам, превратив в легкую добычу для фанатиков и деспотов».

Было бы все же большим упрощением оценивать программу покаяния послевоенных десятилетий как тотальную, говорить, что европейцы стремились взять на себя ответственность за все, что происходило или происходит в мире. Совершенно очевидно, что Геноцид армян выпал из европейской программы покаяния, не ощущался в Европе как своя собственная, европейская, трагедия.

Об этом хорошо написано у Роберта Фиска в его статье «Подсчет мертвых. Холокосты против холокостов» («Dead Reckoning. Holocausts vs holocausts» – The Independent, август 2000) (dead reckoning – навигационное счисление, термин, применяемый в мореплавании и авиации, в буквальном смысле «подсчет мертвых». – Прим. ред.)

«…Да, я упомянул армянский Холокост с заглавной буквы, как и еврейский. В беседе со своим армянским знакомым я сказал, что использовал заглавную букву также для геноцида армян, и она, по моему убеждению, должна быть присвоена всем актам геноцида.

Я и представить себе не мог, как быстро мертвые восстанут из своих могил. Когда статья появилась в газете «The Independent», которая никогда не пренебрегала стараниями вывести на свет злодеяния, совершенные над людьми любой расы и веры, заглавная буква была оставлена в моих упоминаниях о Еврейском Холокосте, но Армянский Холокост был понижен в статусе до строчной буквы.

«Скажи мне, Роберт, – спросил меня армянский друг, подавляя свою ярость, – чем мы, армяне, должны заслужить заглавную букву? Или турки убили нас в недостаточном количестве? Или все дело в том, что мы не евреи?»

Это не было заговором отдела корректуры. Всего лишь строгим соблюдением вполне разумного правила, согласно которому статьи в нашей газете должны придерживаться норм «внутреннего грамматического стиля» и общепринятого словоупотребления. «Еврейский Холокост» традиционно пишется с заглавной буквы, другие – нет. Никто точно не знает причин – так принято писать в газетах и книгах во всем мире, хотя в США не кто иной, как Финкельштейн поставил эту практику под сомнение, сделав ее предметом дебатов. Гарвард отказался от профессорской кафедры «Холокост и родственные исследования», так как академические круги возражали против объединения Холокоста с геноцидами других групп (включая армянский) под термином «родственные».

Но все это не могло служить ответом на вопросы моего армянского друга. Сказать ему, что его народ не оценивается с большой буквы, было бы постыдным и оскорбительным.

Открылась дискуссия внутри самой газеты «The Independent». Я составил записку о том, что слово «холокост» может быть действительно обесценено через злоупотребления и преувеличения – возьмем, к примеру, прошлогоднее сообщение новостных агентств о «холокосте» живой природы после загрязнения нефтью побережья Франции. «Но у меня нет достойного ответа на вопрос моего армянского друга».

Ответить мне попросили одного из ведущих мастеров слова нашей газеты, эксперта по грамматике, который постоянно прочесывает ужасы дефиниций в несовершенном и жестоком мире. Он процитировал словарь Chambers, утверждающий, что Еврейский Холокост «обычно» пишется с заглавной буквы. И наш эксперт письменно ответил: «По своей природе имя собственное применяется только к одной вещи». Было объявлено много «крестовых походов», но есть только один Крестовый поход (в Средние века), есть много городов (cities), но только один Город (City) – лондонский Сити. То же самое можно сказать о Возрождении.

«Может быть только один Холокост, – написал он. – В самом ли деле он уникален? Да. Он был совершен современными европейцами. Его предполагаемое оправдание было извращением теории Дарвина, одного из величайших мыслителей современной Европы. Кроме этого, в газовых камерах и крематориях Холокост поставил производство смерти на промышленную основу. Современному человеку Запада Холокост говорит о том, что совершенство технологии не убережет его от греха, но скорее умножит результаты его грехов. На протяжении истории встречались акты геноцида, в некоторых случаях было убито больше людей, чем это сделали нацисты, но мы называем нацистский холокост «Холокостом», поскольку это наш холокост».

Должны ли мы, спросил наш эксперт по грамматике, «совершить грамматический ложный шаг и отвергнуть принятое словоупотребление, для которого есть достаточное оправдание? В конце концов, где нам придется остановиться? Не являются ли преступления Сталина против национальных меньшинств в Советском Союзе столь же тяжкими, как массовые убийства армян? А как насчет «красных кхмеров»? Руанды? Разрушения Карфагена римлянами? Каждое из них тоже нужно именовать с большой буквы – «Холокост»? Если нет, то почему?»

Фиск вполне обоснованно возразил в своей новой статье, что слова «Холокост» или «Геноцид» пишутся с большой буквы прежде всего потому, что жертвами их были люди, все остальные причины вторичны и несущественны. Он мог бы добавить, что слово «холокост» (от греч. holokaustos – сожженный целиком) было применено к массовому истреблению гражданского населения уже в сентябре 1895 года, во время резни армян при Абдул-Гамиде II, в статье «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Еще один Армянский Холокост».

Однако в ответе эксперта газеты четко проступает главная проблема: отношение Европы к Геноциду армян определяется тем, что Армения, Армянский мир и его культура не воспринимаются в качестве части Европейского мира, европейской культуры. Обратим внимание на другие примеры преступлений против человечности, «не заслуживающих» заглавной буквы, на периферийность или отдаленность мест совершения таких преступлений – Крым и Северный Кавказ, Юго-Восточная Азия, юг и север Африки. Впрочем, дело не только в географии, цивилизационные границы Европы никогда не совпадали с географическими границами континента и всегда были гораздо уже. Если наше предположение верно, тогда на третий вопрос, поставленный в самом начале редакционной статьи, придется дать отрицательный ответ. Тема непростая, достаточно важная, по ней полезно было бы представить разные мнения. Что мы и собираемся сделать в одном из ближайших номеров журнала.


(Комментарии от редакции представлены Кареном Агекяном и Рачьей Арзуманяном. Использованы переводы с французского, сделанные специально для журнала Арамом Прозяном и Дианой Степанян. Примечания к статье Бернара-Анри Леви подготовлены Дианой Степанян)

Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>