вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Оставаться другим" - Марк НШАНЯН

19.02.2012 Марк Ншанян Статья опубликована в номере № 5 (38).
Комментариев:0 Средняя оценка:4/5
Марк НшанянТрудно представлять самого себя… Я Марк Ншанян. Родился армянином, вырос во Франции и, в общем, получил французское воспитание, хотя дома, конечно, говорили по-армянски, читали по-армянски.

До 1995 года я писал по-армянски, занимался армянской литературой у себя в комнате. Моя работа не оплачивалась, никогда не имела никакого признания внутри французского мира. Я писал для армянских газет – в Париже, Бейруте и т.д. В «действительном» мире не было ни отклика, ни признания. Как армянин я вел совершенно обособленную жизнь, более чем маргинальную по отношению к французской жизни, и одновременно как француз преподавал в университете.

Я получил степень доктора философии в Страсбургском университете, был учеником французских левых философов (речь идет о таких известных философах современности, как Жан-Люк Нанси и Филипп Лаку-Лабарт. – Прим. ред.), начал преподавать, вошел в этот мир. Потом принял решение не становиться французским философом. Быть с ними и одновременно не быть, оставаться другим.


Все это было связано с обстоятельствами существования спюрка. Я начинал работать как армянский писатель в тех же условиях, что и писатели первого поколения спюрка в Париже. Армянские писатели Парижа из первого великого поколения приехали из Турции в начале 1920-х годов. Когда Полис был занят войсками Ататюрка (войска кемалистов вступили в Константинополь/Стамбул в октябре 1923 года. – Прим. ред.), из города выехали армянские интеллектуалы и учащаяся молодежь – в разные места, но большей частью в Париж, который стал первым важным литературным центром спюрка. Другие литературные центры – Алеппо и Бейрут – сформировались позднее. С крупнейшим поэтом спюрка Никогосом Сарафяном и прозаиком Заре Ворбуни я был лично знаком, они были моими учителями. Они ведь могли писать по-французски. Почему они работали в Париже как армянские и армяноязычные писатели? Потому что получили образование в Полисе в те несколько лет свободы в 1919-1922 годах (когда Константинополь/Стамбул находился под военным контролем держав Антанты. – Прим. ред.). Они и другие писатели их поколения начали творить, потому что имели достойных учителей, духовных отцов. Глубинная основа выбора – верность избранному пути.


Я в свою очередь определенным образом храню верность им, продолжаю ими созданное. Это действительно вопрос верности. Я познакомился с Ворбуни в 22 года. Чуть ли не первое, что сказал мне Ворбуни: однажды я должен буду  написать о нем. А ведь тогда мой армянский язык был отнюдь не превосходным, только потом постепенно улучшился. Я даже не уверен – может быть, он имел в виду, что я напишу о нем на французском. В те же годы – 1967-1968 – я познакомился в Париже со своими сверстниками армянами, которые уже были интеллектуалами, – Григором Плтяном, Арутюном Кюркчяном. Говоря «уже», я имею в виду их молодость, они приехали из Бейрута в Париж продолжать учебу. Сразу можно было понять, что они – будущее армянской литературы, армянской мысли. И я у них многому учился – учился так писать по-армянски, как они. В отличие от меня, они ходили в Бейруте в армянские школы, причем в лучшие. Бейрут к тому времени был в некотором смысле центром западного армянства, точнее сказать, армяноязычного западного армянства. Конечно, сейчас армянский Бейрут уже не тот и почти подошел к концу.

Вот мое начало как армянского интеллектуала и писателя. Два рода встреч: с людьми прежнего и моего поколений. В первом случае – вопрос верности, во втором – в большей степени вопрос соревновательности.


Почему переезд в Америку стал для меня спасением? Я теперь мог быть и признаваться другими тем, кем я был – армянским, армяноязычным интеллектуалом. В скобках добавлю: теперь мне платили за мое основное занятие. Разные стороны моего труда стали объединяться – философская и армянская.

Первый раз я отправился в США в 1986 году, когда Аветис Санджян пригласил меня в UCLA (Калифорнийский университет Лос-Анджелеса) на кафедру армянской литературы. С 1995 года я живу в Америке – в 1995-1996 годах преподавал в UCLA на кафедре арменоведения, затем с 1996 года мне предложили руководить кафедрой арменоведения в Колумбийском университете в Нью-Йорке, где я проработал до 2007-го – всего 11 лет. В 2007 году я приехал в Бейрут преподавать в университете hАйказян. С 2009 года каждые полгода провожу в Стамбуле, где преподаю и предполагаю продолжать свою работу в университете Сабанчи.

Американские университеты имеют большое преимущество перед европейскими. Это открытая сфера деятельности, здесь есть возможность творить, не следуя все время по одной и той же дороге. Если говорить об арменоведческих кафедрах в американских университетах – Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, Колумбийском, Мичиганском, Гарвардском, – где занимаются изучением искусства, литературы, истории, важно не забывать, что все они основаны на армянские деньги, не по государственному решению. Существует американское Общество арменоведческих исследований (Society for Armenian Studies, основано в 1974 году в США. – Прим. ред.), где, в отличие от филологических исследований по классической литературе, слабо представлена современная литература, как и в известном международном арменоведческом обществе AIEA (Association Internationale des Etudes Arméniennes). Моя цель состоит, в частности, в том, чтобы ввести больше современного материала в арменоведческие исследования. Современная армянская литература до меня практически не была представлена в академической сфере – ни исследованиями, ни учебными курсами. И я определенным образом смог изменить положение вещей: ввести в эту сферу и современную армянскую литературу вообще, и литературу спюрка.


Даже в Армянском мире литература спюрка не получила достаточного признания. Западные армяне всегда смотрели в сторону Армении. Но то, что происходило в спюрке на литературном поприще,во многом оставалось вне поля зрения восточных армян. Хотя в XX веке на этом поприще в спюрке были предприняты большие интеллектуальные усилия, поскольку он должен был как-то определить сам себя.

Если говорить о читательской аудитории в самом спюрке – его армяноязычные писатели могли иметь читателей только в армяноязычном мире. А этот мир после 1940-х годов сохранился главным образом на Ближнем и Среднем Востоке. Имя такого писателя, как Ворбуни, которого я считаю своим учителем, сегодня, можно сказать, практически неизвестно. Если бы не мы с Григором Плтяном, о нем бы вообще не знали.


Скажу несколько слов о своих работах. Их можно разделить на две категории. Первая категория: уже давно, еще тридцать лет назад, я начал издавать на армянском языке сборники под названием «КАМ », где были представлены литературоведческие, философские исследования, иногда переводы (в этих сборниках, помимо прочего, были переведены на армянский произведения таких выдающихся европейских мыслителей XX века, как Морис Бланшо, Жорж Батай, Вальтер Беньямин, Жан-Люк Нанси, Эрнст Юнгер. – Прим. ред.). Вторая категория: мои книги на французском и английском. На французском я написал историю армянского языка (речь о книге «Ages et usages de la langue arménienne» (1988), которую автор назвал «неязыковедческой историей армянского языка». – Прим. ред.) и за последние годы издал несколько книг: «La Perversion historiographique» («Историографическое извращение») (2006) об историографии Катастрофы и новой политике отрицания в мире (Марк Ншанян предпочитает использовать изначальное слово Աղէտ (Катастрофа) вместо позднейшего Ցեղասպանություն – кальки от слова «genocide». – Прим. ред.). Затем три тома большой работы, которую я собираюсь продолжить – они имеют общий подзаголовок «l’Art et le Témoignage» («Искусство и свидетельство»). Первый том – «La Révolution nationale» («Национальная революция») – 2006 год, второй том – «Le Deuil de la philologie» («Скорбь филологии») – 2007 год, третий том – «Le Roman de la Catastrophe» («Роман катастрофы») – 2008 год.

Первый том можно считать подготовительным. У меня была мысль написать ряд работ по всей армянской литературе XX века, и здесь собраны монографии по четырем авторам – Егише Чаренцу, Гургену Маари, Забел Есаян и Ваhану Тотовенцу. Пишу я всегда либо по-армянски, либо по-французски, но этот том вышел вначале в переводе на английский под названием «Writers of Disaster» («Писатели бедствия»). Все четверо верили, хотя и в разной степени, в советский режим, все четверо стали, хотя и в разной степени, антидашнакскими авторами. Например, Забел Есаян после 1922 года стала фактически интеллектуальной представительницей Советской Армении в Париже, хотя до того была близка к Дашнакцутюн. С какими мечтами она в 1933 году возвращалась в Армению. Есть ее письма того года, например, письмо к Акопу Ошакану, где она говорит, что счастлива вернуться на родину, которая стала воплощением мечты, которая уже не под чужой властью. Тотовенц был более необычным случаем – он состоял в рядах дашнакской партии. Затем, познакомившись с Ованесом Туманяном и Андраником, стал главным редактором газеты Андраника и полностью изменил свои взгляды. Горькая ирония заключается в том, что все четверо были осуждены и репрессированы как националисты, трое были убиты – Чаренц, Забел Есаян и Тотовенц. Их гибель была особенно мрачной, потому что они были убиты не за свои истинные убеждения.

После Катастрофы перед всеми писателями возник вопрос: как ее усвоить, как ей противостоять, как с ней тягаться – в литературе, своим творчеством? Вы знаете, что, например, Маари в 1960-х годах написал потрясающий роман «Сады горят» о последних временах армянского Вана. И после этого по настоянию своих ближайших друзей вынужден был его переписать – многим он показался недостаточно патриотичным. Никакого героизма в романе не было. В результате Маари уступил и своей рукой исправил роман, можно сказать, сам своей рукой убил себя. Вот как национализм может погубить писателя. Конечно, для будущего останется именно первый вариант. Но когда автор своей рукой меняет самое коренное в первом варианте… Последние годы Маари прошли в этой внутренней борьбе – с одной стороны, он остался тем же Маари, который написал роман, с другой – подчинился давлению.

Сегодняшняя моя лекция в определенном смысле представляет собой смысловой костяк второго и третьего томов. Первая половина второго тома посвящена филологии XIX века, вторая – Даниэлу Варужану, третий том полностью посвящен Акопу Ошакану, точнее его роману «Оставшиеся». Каждый том содержит не только мои исследования, но и значительный объем переводов из тех авторов, которым он посвящен, поэтому все тома достаточно велики по объему – до 900 страниц. Мои книги написаны по-французски, а значит, предназначены для французского читателя, который понятия не имеет об армянской литературе. И если представляешь свои исследования, необходимо одновременно показать образцы того, что является их предметом. В третьем томе почти 200 страниц занимает перевод фрагментов из романа Ошакана. Переводить его особенно трудно, потому что он написан на самом красивом армянском языке, на котором когда-либо писалась книга, – богатом, сложном. Поэтому нужно найти соответствующий богатый французский язык, чтобы читатель не только понял содержание романа, но составил себе представление о красоте авторского языка.

Кроме английского перевода моего первого тома под названием «Writers of Disaster», на английском вышел и сборник моих исследований о Чаренце – «Yeghishe Charents, Poet of the Revolution» («Егише Чаренц, поэт революции»), а также отдельным томом сборник исследований о фильме «Арарат» Атома Эгояна.

Следующая моя книга под названием «Литература и Катастрофа» выйдет в ближайшие недели в Турции на турецком языке – это перевод моих лекций 2009 года, которые я читал по-английски.


Современная Турция – тема очень большая. Армяне спюрка, поколение наших родителей, были уроженцами Турции: мой отец из Кесарии, мать – из региона Понта. У нас есть свое обычное представление о турках. Никогда в жизни я не предполагал, что однажды ступлю ногой на землю в Турции. Весной 2008 года я получил приглашение от организации, которая организует там различные культурные мероприятия, обмены, привозит в Турцию искусствоведов из-за границы, видимо, с желанием продвигать в стране новое мышление. Меня пригласили прочесть лекции. Хотели, чтобы кто-то в Стамбуле рассказал об армянской литературе, то есть меня пригласили именно как армянина. Но им еще неясно было, как именно это организовать: преподавание в университете, чтение публичных лекций? Вначале я читал лекции в университете Богазичи, затем в университете Сабанчи (Университет Богазичи – это бывший знаменитый Роберт-колледж, основанный американцами в 1863 году, где до 1915 года училось множество армян. В 1971 году он был передан турецкому государству вместе со всем движимым и недвижимым имуществом для основания «независимого университета». Университет Сабанчи – частный университет, основанный в 1996 году «Фондом Сабанчи». – Прим. ред.). В течение нескольких месяцев я понял, что необходимо разделить свою работу: я одновременно преподавал в университете Сабанчи и параллельно читал публичные лекции. Всего я прочел пять таких лекций, о которых я уже говорил: лекции под общим названием «Литература и Катастрофа».

Я попал в целый мир, мне совершенно незнакомый: это и курды, и левые, то есть те, чьи умонастроения не соответствуют государственным. Нужно понимать: в Турции имеет место новая реальность. В Стамбуле есть слой интеллектуалов, свободно говорящих по-английски. Многие из них получили научные звания в США и Западной Европе и преподают в местных университетах. Есть новые университеты с преподаванием на английском языке: Сабанчи, Билги, Коч, а также Богазичи, основанный гораздо раньше. Мои связи – это связи именно с этой Турцией, именно они были моими слушателями и собеседниками, поскольку турецкого я не знаю. На мои открытые лекции приходили сотни людей. Последнюю лекцию на территории кампуса университета Богазичи слушали, наверное, не меньше трехсот человек – фантастический для меня опыт. Это прежде всего означает, что у них есть ожидания, есть желание узнать, войти в мой мир,  познакомиться с моим опытом.

Я приехал в феврале 2009 года, как раз в том году в Стамбуле имела место известная инициатива четырех турецких ученых, кстати, свободно владеющих французским языком, – со сбором в Интернете подписей под обращенной к армянам просьбой не столько о прощении, сколько об отпущении. Меня эта инициатива сбила с толку. Под просьбой подписались 30 тыс. человек – не больше и не меньше. Нужно понять, что означает эта инициатива, за что их нужно простить, для чего они просят прощения? И особенно от имени кого они просят прощения – от имени преступников? За своих предков, за государство? Здесь не все однозначно ясно. Есть много вопросов, в том числе по разнице подходов турецких интеллектуалов к использованию слова «геноцид»…

Мои лекции, с одной стороны, показывали связь между литературой и Катастрофой, с другой – демонстрировали весь путь осмысления, проделанный мной в попытке найти ответ на вопрос, что означает прощение, которое содержит в себе вопрос о примирении, reconciliation. Сам я мысленно обращался к той модели примирения, которая имела место в Южной Африке. Как там двадцать лет назад понималось примирение, что оно предполагало? Я проделал большую работу философского осмысления идеи примирения.

Два слова о турецких интеллектуалах. В последние 5-6 лет ситуация действительно изменилась. И одна из движущих сил этих изменений – образ Гранта Динка. За пределами Стамбула я не бывал, но в Стамбуле видел многих, которые были с ним близки и с большим волнением говорили о нем, со слезами говорили о его гибели. Я пока не могу понять этот феномен, но, несомненно, Грант Динк имел человеческую харизму. Возможно и нечто противоположное: изменения в среде турецких интеллектуалов стали причиной того, что Динк создал газету, отправился в Ереван на форум диаспоры, мог иметь в Стамбуле множество друзей, мог говорить.

Первую свою лекцию я назвал «Testimony» («Свидетельство»). В основном она была посвящена свидетельствам о еврейском Холокосте, а также о процессе примирения в Южной Африке, где жертвы и исполнители преступлений смогли говорить друг с другом, была возможность просить прощения. И армянским свидетельствам – свидетельствам выживших. Я не имел понятия, как это подействует на учащихся. Это стало одним из важных опытов моей жизни в познании человека. Молодежи должно быть труднее усваивать армянские свидетельства, чем еврейские или свидетельства из Южной Африки, которые не имеют к ним отношения. Но они читали, разговаривали друг с другом, пытались понять, почему не знали об этом. Самое замечательное, что они потом начали задаваться вопросом: знали ли об этом их родители? Задавали вопросы не об армянах, а о 1980-м, о пытках политических заключенных (в 1980 году в Турции произошел военный переворот, после которого начались политические репрессии. – Прим. ред.).


В XIX веке для армян, и не только для армян, произошел процесс национализации. Этот процесс с начала века можно разделить на три периода. Центральный период можно назвать периодом этнографического самоописания. Чтобы себя описать, я иду к коренному жителю, обращаюсь к нему и фиксирую услышанное. И после такой фиксации возвращаю этому коренному жителю его же собственную культуру. В результате он становится тем, кто он есть, благодаря мне, то есть филологу. В предисловии к своему роману «Раны Армении» Абовян изложил целый план, позднее, в 1874 году, его начал реализовывать Срвандзтянц. В рамках этого проекта этнографического самоописания нация становится нацией. Первый, самый ранний из трех периодов - археологический, который везде в Европе имел место во втором десятилетии XIX века, с 1810 по 1820 год. Начало современной филологии – обращение к национальному прошлому, создание связи с ним. Книга мхитариста Инчичяна «Топография древней Армении» 1822 года – первая такая работа. Третий период – эстетический. Главная фигура первого периода – Инчичян, второго – Срвандзтянц, третьего – Комитас.

Что сделал Комитас – не просто нашел и собрал образцы народного творчества, но превратил их в искусство, то есть произошла эстетизация. Ошакан сказал, что Комитас обнаружил целое богатство, и мы должны сделать то же самое. Национализацию можно выразить в одной формуле, в одном императиве – необходима эстетизация. Это означает, что народное необходимо сделать явлением искусства и, таким образом, стать нацией. Три периода в армянском случае растянулись на 90 лет, но у других народов прошли гораздо быстрее. Например, у сербов они уложились в 15 лет. Караджич выполнил работу и Инчичяна, и Срвандзтянца, и Комитаса. Собрал сказки, предания, написал труды по археологии, издал словари и собственные литературные произведения на основе народных.

В отношении национализации армяне не отличались от других европейских наций. Мы жили в тесной связи с окружающей средой, испытывая все последствия культурных и интеллектуальных революций. Армянский народ жил не только в отдаленных от Европы территориях Османской империи, но и в сердце Европы – в Венеции. И первыми, кто фиксировал эти революции, были венецианские мхитаристы. Для восточного Армянства похожую роль играл Дерптский университет, где обучались и Абовян, и Назарянц, так же непосредственно воспринимая происходившие в Европе идейные революции, в том числе филологическую.

Не нужно путать разные вещи. Прежде феномена национализации XIX века, конечно, существовали народы, национальности, имеющие свою историю, говорящие или не говорящие на одном и том же языке. Никто этого не отрицает. Вопрос в том, что с начала XIX века в Европе возникает феномен ориентализма. Для нас он означает, что я сам на себя смотрю глазом европейца, и мне приходится самого себя пересоздавать. То есть я одновременно и филолог, и коренной житель – человек с двумя головами. Вот в чем новизна – ориентализация взгляда (После выхода знаменитой книги Эдварда Саида «Ориентализм » принято называть ориентализмом европейский взгляд на Восток, на Азию, который отражен в европейской культуре и европейской мысли. В данном случае, говоря об ориентализме, Марк Ншанян имеет в виду то обстоятельство, что деятели армянской культуры усвоили европейскую программу изучения и «эстетизации» сохранившихся древностей и фольклора как пути к формированию нации. Тем самым они стали смотреть на себя и свой народ европейским взглядом, то есть приняли точку зрения ориентализма. Однако европейский ориентализм, как правило, подразумевал в себе восприятие Азии и азиатов, с одной стороны, как чего-то экзотического и любопытного, с другой – как чуждого, враждебного и низшего. И в этом смысле взгляд упомянутых деятелей армянской культуры на свой народ «ориентальным» все же не был. – Прим. ред.). Именно в начале XIX века произошла филологическая революция, именно тогда вдруг возник образ коренного жителя, которого раньше не было. Филолог и коренной житель превратились в пару. Через взаимный обмен между этой парой формируется нация. И мы – наследники этой революции.

По поводу проблемы Свидетеля Катастрофы и того аргумента, что на обычном уголовном процессе часто тоже нет свидетелей преступления, однако суду это не мешает выносить верный приговор. Предположим, что грамотные люди из первого поколения спюрка, поколения выживших после Геноцида, сразу после событий, движимые внутренним побуждением, непременно захотели бы все зафиксировать, обо всем рассказать. Где окажутся их свидетельства – перед Судом истории? Но где и когда он был, из кого состоял? Бывало ли такое? Нет. Но подобные люди действовали бы, имея в виду, наверняка, идеальный Суд истории или Суд Конца света и составляли бы архивы для представления на этот Суд.

Снова нужно повторить и подчеркнуть: в самом свидетельстве содержится внутреннее противоречие. Потому что мы вынуждены думать о свидетельстве в контексте вопросов о том Суде истории, на который оно может быть представлено, и отсутствия ответа на эти вопросы. Но если в уме у людей, представляющих свои свидетельства, есть некий идеал такого суда, это, по меньшей мере, осложняет наше понимание их труда. У итальянского философа Джорджо Агамбена есть книга под названием «Что остается после Освенцимa?», где он осмысляет подобные вопросы, опираясь в первую очередь на воспоминания бывшего узника Освенцима Примо Леви.

Вопрос свидетельства очень глубок. В сегодняшней Европе целые отделения университетских кафедр изучают этот вопрос, ему посвящаются отдельные философские труды. Ясно следующее: ни слово «свидетельство» («testimony») в смысле свидетельства выживших, ни соответствующую реальность прежде не понимали так, как в последние 15 лет. Это совершенно новый феномен. Вдруг оказалось, что мы вошли в эпоху свидетельства. Несомненно, вследствие всей той работы, которая была проделана вокруг свидетельств о Холокосте. Попробую подытожить сказанное Агамбеном в краткой формуле: Вопрос: «О чем мы говорим, когда свидетельствуем, о каком событии?» Ответ Агамбена такой: «Это событие – Катастрофа, смерть Свидетеля». В истории всегда происходили убийства, в том числе массовые. Но в XX веке произошло нечто гораздо большее, и началось оно с пережитого армянами. Умертвили свидетеля – но если свидетель мертв, как возможно свидетельство? Это ведь парадокс – как свидетельствовать о смерти свидетеля? Очень мощный, почти непреодолимый парадокс.

Можно предполагать, что произошло политическое событие, и признание его в том или ином виде способно откорректировать произошедшее. Можно предполагать, что историки должны получить возможность обсудить событие, удостоверить случившееся и тем самым закрыть вопрос. Но это означает не понимать всю глубину случившегося. Она заключается в том, что умерщвлен свидетель. И перед трибуналом истории уже нельзя говорить об этом событии таким же образом, как о других.

Говорится ли в тех свидетельствах, которые мы читаем, о главном, о смерти свидетеля? Нет. Тогда о чем там говорится? О тысячах смертей, которые человек видел? Всегда есть проблема со свидетельствами, которые не могут рассказать о главном: тогда что с ними делать, как их исследовать, на какой уровень поставить, как «войти» в них? (Здесь необходимо дать краткое представление о том, что понимается под «смертью свидетеля». У этого понятия есть разные аспекты, кроме самого очевидного, связанного с тем, что человек, переживший кошмар массового уничтожения и чудом выживший, инстинктивно стремиться забыть самое ужасное из случившегося, избавиться от навязчивых воспоминаний. Упомянем еще два аспекта «смерти свидетеля», сославшись на Примо Леви. Первый аспект: Леви цитирует Симона Визенталя, рассказывающего о замысле нацистов: «Как закончится эта война, мы пока не знаем, – говорили они,– зато знаем, что в войне с вами победу одержали мы, потому что никто из вас не останется в живых, чтобы свидетельствовать, а если какие-то единицы и останутся, мир им не поверит. (…) даже если доказательства найдутся и кто-то из вас выживет, люди скажут, что доказательства ваши настолько чудовищны, что поверить в их подлинность невозможно (…), а потому поверят нам, которые будут все отрицать, а не вам». О втором аспекте можно сказать словами самого Леви: «…в любом свидетельстве есть еще один изъян: свидетельствуют, по определению, выжившие, а они все в той или иной степени обладают привилегией. (…) не мы, оставшиеся в живых, настоящие свидетели. (…) Мы, выжившие, составляем меньшинство, совсем ничтожную часть. (…) Об уничтожении, доведенном до конца, завершенном полностью, не рассказал никто, потому что никто не возвращается, чтобы рассказать о своей смерти. – Прим. ред.).


Мы живем в спюрке. В спюрке нет политики, нет политического руководства, и я не хочу, чтобы оно было, не хочу, чтобы кто-то меня представлял. Я должен принять тот факт, что нахожусь в спюрке, и не мечтать о нереальных вещах, которые могли бы осуществиться на политической почве. О возвращении, о представительстве, о политике спюрка. Я этого не хочу. Хочу, чтобы мы, западные армяне, приняли себя как рассеянный народ. О восточном армянстве не могу сказать – ведь, в конце концов, есть государство, которое называется Армения, есть страна со своей судьбой.

Если ссылаются на опыт еврейской диаспоры после Холокоста, я скажу, что обстоятельства армянства иные. Государство Армения никоим образом не было создано как следствие Катастрофы. В 1918 году его создание было связано с политической ситуацией на Южном Кавказе, последствиями русской революции, когда все перевернулось вверх дном. Сионизм никак не может служить моделью или прототипом, а если и может служить, то в отрицательном смысле. Поскольку результаты не очень хороши. Если для сохранения государства пришлось бы подавлять другие народы, я бы предпочел не иметь государства.

Вообще, все эти трудные вопросы, связанные с израильско-палестинским урегулированием, вне моего понимания. Армяне должны решать другие вопросы. У меня нет способностей мыслить политически. Я всегда хотел объяснить самому себе и другим, что если живешь в спюрке, надо прежде всего понять и принять, что мы – рассеянный народ. Принять все последствия этого – и практические, и интеллектуальные, и – почему бы и нет – философские.

Действительно, в еврейской традиции есть отрицание рассеяния как «галута», изгнания, но одновременно есть силы, соответствующие жизни в «галуте». Как бы новые органы развиваются в организме, чтобы уметь жить на чужбине. И мы, армяне, должны создать новые щупальца, новые пальцы, новые крылья, новое тело, чтобы жить там, где мы живем, то есть на чужбине. Если этого не сделать, мы обречены на исчезновение.
Средняя оценка:4/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>