вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Стратегия" - Интервью с Рачьей АРЗУМАНЯНОМ

03.11.2011 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №3 (36).
Комментариев:0 Средняя оценка:4/5
Статья Рачьи Арзуманяна «Стратегия» печаталась в АНИВ № 1 (28) 2010, № 3 (30) 2010 и № 6 (33) 2010 нашего журнала. Первую ее часть мы уже обсуждали с автором, в этом номере обсудим вторую и третью.


Карен Агекян: Вы приводите цитаты из стратегов древности, которые считают лучшей победой победу без применения оружия, через разрушение замыслов противника, принуждение его к отказу от своих целей. В применении к сегодняшнему дню Вы рассматриваете это как победу в информационной, психологической войне.

Рачья Арзуманян: Достижение победы без применения традиционного оружия – это не только стратегия древности, но и современная, реализующаяся на наших глазах. Упомянем в качестве примера того же Лиддела Гарта и его непрямой подход к стратегии, которому в статье отведены всего пара строк, хотя Лиддел Гарт и его идеи – отдельная и важная тема. Сказанное справедливо и для всех остальных классиков стратегии. Таков формат работы, ставящей целью очертить штрихами пространство стратегии, но никак не дать более или менее развернутое представление о нем. Сводить противоборство между народами только к информационной или психологической войне является неправомерным сужением поля. Нам надо понять и смириться с тем, что, говоря о войне, необходимо рассматривать весь континуум. То есть речь идет о непрерывном пространстве войны, в котором проведение границ между различными сферами или доменами войны является достаточно условным.

Западная военная мысль выделяет в войнах XXI века четыре домена: физический, где протекает привычная, традиционная война, информационный, когнитивный (от лат. cognitio – знание, познание. – Прим. ред.) и социальный. Другими словами, война в XXI веке охватывает не только физические аспекты жизни общества, но и социальные, информационные, психологические и когнитивные. Война идей и идеологий, стилей жизни и пр. в XXI веке – это не просто красивые метафоры, но элементы военного противоборства, которые разрабатываются в рамках соответствующих военных теорий, концепций. Войну ведут народы, государства, и она одновременно протекает на всех аренах противоборства (дипломатия, политика, экономика и пр.) и во всех доменах. Речь может идти о смещении акцентов, объемах усилий на той или иной арене, но война всегда одна и победа в ней тоже одна.

Да, качественно изменились роль и значение информационного пространства, и нам надо это понимать и принимать во внимание. В свое время Альфред Мэхэн определил открытое море, обеспечивающее международную торговлю и коммуникации как «общее пространство» («a wide common»). Народы и государства стремились получить или улучшить выход к морю, т.к. именно данный фактор являлся основой конкурентоспособности общества, создавал необходимые предпосылки для получения регионального или глобального преимущества. Во многом именно доступ к морю и международным торговым коммуникациям становился необходимым условием успешного развития страны. Через воспрепятствование такому выходу или его контроль центры власти решали проблему баланса сил на мировой или региональной арене.

В XXI веке наблюдается формирование новой среды, информационного пространства, стремящегося взять на себя частично или даже полностью функции, на протяжении многих веков принадлежавшие морю. При этом речь идет не просто об Интернете. Новая среда включает домены информации и когниции, опирающиеся на всю медийную среду, а также финансовую сферу. У нового пространства много общего с предшественником, и оно уже стало международным доменом торговли и коммуникации, влияя на позиции страны в мировой властной иерархии. Усиление позиции страны в информационном пространстве увеличивает удельный вес традиционных элементов национальной мощи – дипломатии, военной, экономической сфер.

Однако новая среда имеет и важные отличия. В первую очередь это касается стоимости доступа, который оказывается несравненно ниже, чем у моря. Кроме того, информационное пространство во многом контролируется не нациями или государствами, а корпорациями, институтами и даже отдельными личностями. И если морское, воздушное пространства определяются и ограничиваются соответствующей физической средой, информационное не имеет размерности и расширяется в геометрической прогрессии, причем данный рост мало связан с какими-либо физическими ограничениями или пределами. И, наконец, неотъемлемой частью новой среды является человеческая личность, привносящая с собой креативность и культурную составляющую. Это превращает информационное пространство в сложную операционную среду, которая качественно отличается от предшествующих.

Появление новой среды, меняющей условия конкуренции и борьбы, не может не сказаться на войне и политической сфере в целом, с которой она имеет схожие черты. Связь политической победы нации с предпринимаемыми усилиями не является прямой и не может быть выражена только в физических терминах и оценках. Как политическая победа или поражение оказывают влияние на общество в целом, так победы или поражения в информационном пространстве влияют на элементы национальной мощи и все общество. Очевидно, что информационное пространство не отменяет борьбы в традиционных сферах, но оно может повлиять и влияет на эффективность данной борьбы и, следовательно, на условия достижения политической победы в XXI веке.

К.А.: С чем Вы связываете недостаточную эффективность Армянства в такой войне? С отсутствием централизованного управления, кадров, с проблемами стратегического мышления?

Р.А.: Война против Армении и Армянского мира ведется на всех аренах и с применением соответствующего оружия – как традиционного, когда практически каждый месяц на линии противостояния в Арцахе от пули снайпера гибнет армянский воин, так и информационного, когнитивного, социального и пр. Раскрытие каждой из форм противоборства заняло бы не одну страницу и не две. Проводить различие между ними необходимо, но на уровне предикатов, «прилагательных» к слову война. Армянству надо привыкнуть к тому, что противоборство протекает всегда, и это нормально. Война, борьба за выживание и развитие есть норма, стремление к «миру и покою», уклонение от борьбы – признак и симптом усталости от жизни, надвигающейся старости, за которой неизбежно наступает смерть народа.

Пытаясь поставить «диагноз» недостаточной эффективности Армянства, нужно искать ответы на вопросы не только в методах борьбы, подготовки к ней и пр. Это проблемы организации противоборства, своего рода «работа над ошибками», задачи совершенствования военной организации, государственной машины и пр. Однако существует более глубокий пласт вызовов и проблем.

Уверен, корни проблем связаны со своего рода архаичностью армянского общества. Речь в данном случае не об уровне развития производительных сил Армянства, его потенциале, а о мышлении, философии. Мы безнадежно отстаем, пытаясь найти отклики на вызовы XXI века сквозь призму идей и идеологий XIX века. Здесь, вероятно, не место проводить анализ причин, ограничимся только констатацией. Армянская духовная, интеллектуальная, политическая, военная, экономическая мысль остается архаичной и предпочитает, как и прежде, слепо копировать решения, найденные другими обществами для других контекстов. Застарелая болезнь, о которой писали армянские классики политической мысли. И оправдания, что не мы одни живем таким образом, в данном случае неуместны и неприемлемы.

Проблема неэффективности Армянства в противоборствах XXI века, на мой взгляд, связана с отсутствием у нас ясного видения Армении и Армянского мира в новую эпоху. Какой мы видим Армению XXI века, какие цели преследуем как народ? Без ответа на данный круг вопросов, по определению относящихся к сфере идей и идеологии, проводить оценки эффективности действий Армянства не получится. Существует классическая триада стратегии – «цели-способы-средства» («ends-ways-means»). Чтобы можно было планировать и затем вести противоборство, необходимо ясно представлять цели, способы их достижения и ресурсы, которые имеются в вашем распоряжении.

К.А.: Древнекитайская стратегическая мысль негативно относилась к затяжной войне, считая, что она приносит государству большой вред. Мы можем с полным основанием рассматривать участившиеся нарушения перемирия со стороны противника, наращивание Азербайджаном вооружений, враждебной информационной, дипломатической активности, продолжение блокады со стороны как Турции, так и Азербайджана в качестве продолжения войны с иной активностью и в ином ритме. Если затяжная война крайне вредна для государства, тогда нам вправе задать вопрос: почему бы не попытаться выйти из нее путем компромиссов? А там, где есть принципиальная готовность к компромиссам, всегда можно попробовать сдвинуть порог допустимого. Например, оправдать сдачу части освобожденных территорий.

Р.А.: Мы вновь приходим к отсутствию у Армянского мира видения Армении в XXI веке. Да, заключение политического соглашения всегда компромисс, но вопрос в том, кем себя ощущает и осознает тот, кто его заключает. Рассмотрим в качестве примера последнюю арцахскую войну и последующий процесс так называемого «урегулирования нагорно-карабахской проблемы». Садясь за стол переговоров и, тем более, выражая готовность подписать какие-то соглашения, ты должен четко и ясно оценивать ситуацию, быть готовым дать четкие и ясные ответы на ряд вопросов. Кто развязал войну и является агрессором, а кто – жертвой агрессии? Кто победил в войне и диктует условия мира, а кто проиграл и должен соглашаться с предлагаемыми условиями? Кроме того, необходимо оценивать непрерывно меняющийся контекст, в котором протекают переговоры, – состояние оппонента, ситуацию у себя в стране, регионе, в мире. Причем такого рода оценки и получаемые выводы должны быть как для «внутреннего пользования», так и для различных центров силы, участвующих в переговорах или имеющих интересы в регионе. Учитывая специфику нашего региона, это огромные объемы информации, аналитики, экспертных заключений, которые должны обрабатываться на постоянной основе.

Несостоятельность армянского политического мышления и дипломатии, вековые болезненные паттерны привели к полному извращению смысла арцахской войны. Сегодня уже армянскому народу навязывают роль агрессора, а Азербайджан выступает в качестве жертвы. Турция, которая осуществляет блокаду РА , стремится принять участие в переговорах в качестве посредника, выступает с инициативами по Южному Кавказу. И это притом что блокада квалифицируется международным правом в качестве одной из форм войны. Турецкая сторона в лице двух государств по результатам проигранной Азербайджаном войны навязывает Армении подписание мира на своих условиях. Это нонсенс... По большому счету именно армянская сторона должна была бы диктовать условия мира в 1994 году, но мы оказались не готовы к этому и не готовы в первую очередь политически.

В такого рода глубоких и непримиримых противоборствах многое, если не все, зависит от того, какую позицию ты занимаешь внутри себя. Является ли она наступательной, атакующей или ты изначально готов к проигрышу и поражению? В этом смысле ощущение Армянством себя в качестве победителя является отклонением от «армянской нормы» последних веков и даже тысячелетий. Мы привыкли проигрывать и терять, но не выигрывать и одерживать победу. Арцахская победа создала своего рода когнитивный диссонанс, заставляя Армянский мир по-другому оценивать свои возможности и достигаемые результаты. Одержав военную победу, мы в растерянности остановились, не зная, что с ней делать.

Если бы потерпели поражение, все было бы привычно, соответствующие реакции и оценки были бы достаточно быстро сформированы, мемуары написаны. Однако мы не знаем, что делать с победой, стараясь вновь скатиться в привычное поле уступок и потерь. Нам, как народу, проще и привычнее терять и проигрывать, но не возвращать и побеждать. Возвращение, воля к жизни создают проблемы, требуют напряжения интеллектуальных и духовных сил народа, что, как выясняется, не так просто.

Поэтому армянская государственность и значительная часть Армянства видят компромиссом очередную потерю армянских земель и не готовы рассматривать в качестве уже достигнутого крайнего предела потерь прекратившее свое существование армянство Азербайджана или армянские земли, еще совсем недавно населенные армянами, – Северный Арцах. Мы не ведем переговоры в таком ключе, и, повторюсь, такое поведение есть в первую очередь следствие нашей неготовности, вековой слабости, а не международного давления.


Говоря о затяжной войне, мы снова возвращаемся к проблеме оценки себя и своего будущего, будущей Армении. Прозвучит банально, но жизнь это борьба. Армения и армянская государственность в течение многих десятилетий и веков будут вынуждены находиться в состоянии войны с турецким миром. Это константа нашего бытия на ближайший век, т.к. у нас практически нет возможности повлиять на точку зрения Турции и Азербайджана невоенными методами. А последние согласны на Армению-резервацию, на армян, которые в нужное время принимают участие в том или ином спектакле, как это имело место, например, вокруг «литургии» на Ахтамаре. Любой другой расклад для них неприемлем. Компромисс в таком случае означает необходимость определиться, чего хотим мы. Если соглашаемся на резервацию и даже частичное владение акциями музея под открытым небом под названием «Армения», тогда уступка всего  остального, и в первую очередь армянской государственности, становится логичной и обязательной. Однако если мы ставим целью возвращение Нагорья, построение сильной армянской государственности, нам надо смириться с необходимостью жизни в состоянии непрерывного и тяжелого противоборства, войны, которая отнимала, отнимает и будет отнимать львиную долю армянского общественного богатства. Как, каким образом строить достойную жизнь и справедливое общество в таких условиях – это уже вопрос национальной стратегии, «способов» и ресурсов. Однако в любом случае такого рода «проектирование» начинается с целей.

Также преследуемыми целями определяется и масштаб времени, которым ты оперируешь. Если ставится задача построения «маленькой Армении», создания условий для выживания и существования «маленького и несчастного народа», если ты апеллируешь к жалости и состраданию сильных мира сего – речь может идти исключительно о мгновении, том самом мгновении, которое тебе даровали для жизни. Ни о чем другом ты думать не можешь, более того – не имеешь права. Все решается и будет решаться за тебя – прими милостыню, целуй и бесконечно благодари руку, которая ее тебе подает. Ты вынужден и даже должен, обязан быть готовым отдать все, чтобы получить шанс на жизнь. Так мы жили в течение веков.

Если же речь идет о возвращении Родины и понимании того, что армянская государственность существует всего лишь на 10% Отчизны, то изменяется масштаб задач и, соответственно, времени. Очевидно, что решение такой задачи и возрождение такой Армении требует усилий совершенно другого масштаба, и время начинает измеряться не годами, а десятилетиями и веками. В этом случае армяно-турецкое противостояние последних десятилетий становится эпизодом в многовековом противоборстве, начавшемся с появления турок на Нагорье и продолжающемся в XXI веке. Возникают задачи и проблемы, которые не видны в рамках маленькой Армении, например, необходимость разграничения идеологического и политического пространств и, соответственно, идеологического и политического времени и задач. Что должно быть отнесено к идеологическим целям и задачам, а что – к политическим, каким образом и в каких единицах измерять политическое время и в каких – идеологическое, как синхронизировать процессы с качественно различающимися масштабами времени? И так далее и тому подобное...

Таким образом, видение себя и противоборства определяет и масштаб уступок, компромиссов: что является допустимым и приемлемым, а что – нет. При отсутствии такого видения дискурсы лишаются смысла, становятся беспочвенными, т.е. оторванными от армянской земли, армянского будущего.

К.А.: Если вести речь о национальном видении, национальных задачах, важно отметить, что в последнее время мы не продвинулись в ясном и конструктивном понимании понятий «Армения», «Армянство», «армянская нация». В соответствии с новейшими трендами активно вводятся новые термины: «армянская цивилизация» и особенно часто и с высоких трибун – «Армянский мир» («hАйкакан ашхар»), который может интерпретироваться по-разному с позитивными и негативными последствиями.

Р.А.: Думаю, новых терминов не избежать и уместно говорить об Ашхаре, вводя новую и, возможно, пока непривычную терминологию, призванную отразить армянские реалии XXI века. И если термин «Армянство» связывается с функциональностью, «армянскостью», армянской идентичностью, то термин «Ашхар» преследует цель дать название духовной, культурной, политической и социальной реальности в целом. Понятие «Армянство» апеллирует к армянской идентичности, Ашхар – к актору, который является ее носителем. То есть к атрибутам (армянскости и армянскому) добавляются элементы (армянин) и социальные, государственные, политические и прочие структуры – акторы, являющиеся носителями идентичности и свойств и призванные реализовывать армянскую функциональность. Будучи транскрипцией армянского, Ашхар призван стать «выразителем» и «преемником» в XXI веке тех смыслов и реальности, для описания которой Мовсес Хоренаци использовал термин «hАйоц Ашхар».

Использование термина, употребительного на заре христианской эры, чревато несколькими открытыми и неявными угрозами и проблемами. Можно упомянуть опасность архаизации, когда сильное поле состоявшегося и наполненного смыслом термина будет приводить к искажению и сужению качественно изменившейся армянской и общечеловеческой реальности нового тысячелетия. Если «hАйоц Ашхар» Хоренаци не только социально, политически, культурно, но и географически был целостностью, одним объектом, когда все 15 ашхаров Армении располагались на Армянском Нагорье, то Армянство новой эпохи включает в себя множество общин, конгрегаций, транснациональных корпораций, распределенных по всему глобализованному миру. Преемником «hАйоц Ашхара» Хоренаци, представлявшего собой сложную социально-политическую реальность, стала еще более сложная и распределенная в географическом, социально-политическом и других пространствах реальность.

Кроме того, столь мощные термины, ставшие частью не только политической истории народа, но отражающие и сакральные сферы, требуют к себе бережного отношения. Наполнение их новым смыслом, а не только формой, является чересчур ответственным делом. Есть опасность, что смутно понимаемые современным Армянством смыслы, которые закладывались в термин «hАойц Ашхар» нашими предками, окажутся искаженными неаккуратным его использованием. Речь идет о сакральных энергиях и смыслах, для защиты которых человечество неспроста пришло к требованию неукоснительного соблюдения догматических основ, языка и терминологии, призванной его отражать. Использование термина «Ашхар» можно считать неким компромиссом, который призван защитить как доставшееся нам духовное наследие, так и избежать ловушек в текущем национальном строительстве. Учитывая актуальное состояние Армянства, лучше оставить будущим поколениям ответственность и право вновь называться «hАйоц Ашхаром», возможно, уже после полного возвращения Нагорья или когда данная задача будет поставлена в качестве политической.

Прямой перевод и использование термина «Армянский мир», которых мы придерживались с 2005 года, вступили в столкновение с мировыми тенденциями и широким распространением у других цивилизационнообразующих народов аналогичных терминов – например, «Русский мир». Термины «Армянский мир» и «Русский мир» призваны отразить более высокую, цивилизационную, реальность и принадлежат одному и тому же классу явлений. Однако они отличаются как минимум формами, в рамках которых они разворачиваются во времени и истории.

Попытки объяснить и утвердить такое различие при сходстве терминов представляются неподъемной задачей, которую можно сравнить, например, с убеждением мировой общественности, что ААЦ является Православной (буквальный перевод самоопределения ААЦ ), без того чтобы ее Православность была отождествлена с принадлежностью к миру Православия, рожденного на Халкедонском соборе. В рамках «АНИВ» мы не раз возвращались к данной проблеме, и можно не сомневаться, что аналогичные проблемы в будущем возникнут и с термином «Армянский мир». Будет практически невозможно показать, успеть сказать, что «Армянский мир» строится и выглядит по-другому, нежели другие миры и цивилизации, даже если на мгновенье предположить, что не возникнет противоборства и желания «заболтать» и «оболгать» термин и стоящие за ним смыслы.

Также необходимо внести дистанцию и с «hАйкакан Ашхар», который ставит перед собой узкую, «инструментальную», цель. «hАйкакан Ашхар» призван «схватить» те возможности Армянства, которые должны помочь ему найти в XXI веке свою нишу в мировом разделении труда, опираясь при этом на армянские социальные реалии. Данный подход, опирающийся на наследие веков, оправдан, если дополняется другими смыслами, которые призван отразить «Ашхар». Если «hАйкакан Ашхар» решает проблему приспособления и выживания, то «Ашхар» – проблему возрождения и качественного скачка.

К.А.: Вы цитируете классиков стратегии, утверждающих, что предпочтительнее всего победы, которые достигаются без применения военной силы. Правильно ли считать такой стратегией борьбу за международное признание Геноцида армян? Или она может иметь политический смысл только как часть более обширной стратегии?

Р.А.: Стратегия народа по достижению национальных целей и задач (национальная стратегия) включает в себя несколько возможных способов и путей, формирующих некий «набор инструментов». То есть национальная стратегия – это, по определению, некоторое множество стратегий, из которого выбираются наиболее адекватные складывающемуся контексту, состоянию народа. Национальную стратегию нельзя мыслить как единственный путь к «светлому будущему». Мы, как народ, имеем опыт жизни и развития в рамках «единственно верного пути», и повторять его не стоит. Будущее всегда неопределенно, непредсказуемо и многовариантно. Это свойство политики, войны и будущего. Опираясь на тысячелетний опыт человечества, зная многое, если не все, о природе политики и войны, мы тем не менее не можем точно предсказать «следующий день» и непосредственное будущее. Сама природа политики и войны исключает это. И, следовательно, не может быть и речи о национальной стратегии, которая не имеет пространства для маневра – несколько опций, на основе которых осуществляется выбор следующего шага.

С данной точки зрения борьбу за признание Мец Егерна можно и нужно рассматривать как элемент национальной стратегии армянского народа, которая на данном этапе разворачивается с применением политических инструментов, методов дипломатического и общественного давления на Турцию. К сожалению, сегодня не приходится говорить о наличии национальной стратегии Армянства. Слава богу, появился официальный документ Третьей Республики под названием «Национальная стратегия», и, приветствуя его появление, необходимо заметить, что он чересчур узок и пытается сводить Ашхар к формату государства и государственной жизни, что не соответствует армянским реалиям.

Такое состояние дел и такой результат во многом объективны, поскольку, как уже говорилось, мы до сих пор не определились с видением Армении и армянского народа в XXI веке, без чего говорить о действительно национальной стратегии не получится. Какой мы хотим видеть Армению – Арменией Александропольского договора, Третьей Республикой, Четвертой Республикой, выстроенной на основе двух армянских государств или все-таки Арменией на всем Армянском Нагорье? При отсутствии армянской национальной стратегии проблема Мец Егерна неизбежно была, есть и остается элементом политики и стратегии других народов, государств и глобальных центров силы. И это объективно.

При этом важно подчеркнуть и особо выделить, что речь в данном случае идет о стратегии борьбы за признание Геноцида. Мы не имеем права сводить Мец Егерн к инструменту, при помощи которого решаются мелкие и сиюминутные задачи. Предметом дискуссий могут стать формы борьбы за признание, ликвидация хотя бы некоторых последствий, но не сам Геноцид. Мец Егерн был, есть и останется абсолютом, аксиомой армянской идеологии, истории, духовной жизни. Это чересчур дорогой опыт, кристаллизовавшийся в некие абсолютные ощущения, смыслы. Если верить последним исследованиям, Геноцид отражается даже на генном уровне, становясь частью не только исторической памяти, коллективного бессознательного, но и биологической основы народа.

К.А.: Иногда, встречая яркую формулировку очевидной, казалось бы, мысли, мы видим эту очевидность в ярком свете и многое осознаем глубже, чем прежде. Я имею в виду замечательную мысль Сунь-цзы о том, что войны ведутся не ради победы, а ради выгоды. В этом отношении сегодня особенно отчетливо понятна вся ошибочность остановки наступления и заключения перемирия в 1994 году без каких-либо обязывающих для Азербайджана международно-правовых документов. Если нельзя было добиться признания независимости НКР и существующей границы, то по крайней мере следовало требовать признания НКР де-юре стороной конфликта и некоей декларации о сущности конфликта и причинах его возникновения, в которой бы начисто исключались понятия агрессии и оккупации в отношении армянской стороны.

Можно вспомнить, что такие ошибки допускали и великие державы – например, CССР , разгромив Квантунскую армию, не оказался наряду с США стороной, перед которой Япония капитулировала, не заключил после поражения Японии формальный мирный договор с этой страной на своих условиях, что впоследствии создало проблему южных Курил или «северных территорий», которую теперь приходится решать России. Но если для CССР или России южные Курилы имеют значение в первую очередь в смысле принципа, то для Армении «цена вопроса» совсем иная. Он жизненно важен для существования государства, и заключение перемирия в таком виде, как это было сделано в 1994 году, «это больше, чем преступление – это ошибка». Она отражала анациональную государственную философию тогдашней армянской власти под руководством Л. Тер-Петросяна, которая ставила во главу угла конъюнктуру текущего дня.

Что можно сказать о соотношении победы и выгоды в истории Третьей республики?

Р.А.: Осмысливать и давать оценку пока что короткой, но бурной истории возродившейся в конце XX века армянской государственности необходимо. Без такого осмысления, дискуссии в Ашхаре говорить о проектировании будущего Армении не получится. И я в статье вполне сознательно ссылаюсь по большей части на китайскую философию войны и мира, т.к. у Армянства есть возможность опереться на глубинные связи с Востоком и тем же Китаем, – тема, которая ждет своих исследователей. Однако Армения в гораздо большей степени принадлежит Европе. И если для Востока целью войны в идеале должна быть выгода, то для европейской культуры картина несколько сложнее, и здесь стоит привести слова Фукидида, сказанные свыше 2 400 лет назад, что целью и мотивом войны являются «страх, гордость и выгода». То есть в рамках европейской культуры война и ее результаты определяются не только выгодой, но и другими мотивами, и Троя в этом смысле вполне логична. Анализируя результаты арцахской войны, мы должны принимать во внимание этот факт.

Не все на войне определяется объективными аргументами. Неотъемлемой частью войны остается личностный фактор, роль и значение личности. Причем если на высших уровнях противостояния, геополитической арене решения принимаются во многом исходя из «интереса», то на нижних уровнях роль личности растет. Возможно, мы тут сталкиваемся с объективностью, когда на нижних уровнях противоборства – военно-стратегическом, операционном, тактическом – Ашхар обладал необходимым потенциалом, позволившим ему одержать военную победу. Однако на верхних и определяющих уровнях противоборства – политической, национальной, геополитической аренах – у нас просто отсутствовали потенциал и личности, которые могли бы эффективно представлять и защищать армянские интересы. У нас было множество талантливых и преданных Армении капитанов, полковников и генералов советской армии – людей в форме, но не было политиков – членов ЦК . Если они и были, то предпочли дистанцироваться от народа. Возможно, я ошибаюсь и был бы рад прочесть статьи и мемуары о роли данного круга. Мы одерживали и, уверен, будем одерживать победы в военных кампаниях и пока что терпели поражения в политике и дипломатии.

Во время арцахской войны можно было наблюдать два противоположных процесса. В рамках одного Армянство впервые за много веков пусть неэффективно, но «вспоминало», как надо концентрировать национальную мощь вокруг решения общенациональной задачи спасения Арцаха, как организовываются и ведутся войны. В рамках другого – на политической арене – шло разнузданное разграбление армянского национального богатства. Присвоив себе красивое, полное глубокого смысла Имя – «Армянское общенациональное движение», мелкие авантюристы с огромными самомнением и комплексами прорвались к власти, результатом чего стало наполнение символа «АОД» резко отрицательным и противоположным смыслом. Впрочем, это отдельный разговор. В данном случае можно просто констатировать, что мы оказались не в состоянии выстроить борьбу на высших уровнях и аренах противоборства, и события последних лет, связанные с «активностью» армянской дипломатии, показывают, что в этом плане мало что изменилось. В этом плане Азербайджану повезло несравненно больше, и присутствие у руля власти такой личности, как Гейдар Алиев, оказалось решающим и помогло Азербайджану избежать развала. Да, была помощь Турции, интересы геополитических центров силы, но Алиев сумел выжать из практически безнадежной ситуации максимум возможного. С армянской стороны политических фигур такого масштаба не было и нет.

Поэтому ответом на Ваш вопрос мог бы быть вывод: то, что Армения не смогла добиться со стороны международного сообщества четкого определения агрессора и защищавшейся стороны, есть результат провалов армянской политики и дипломатии. Армянский воин оказался один, и, как говорит одна из максим стратегии, никакая храбрость воина на поле боя не может компенсировать глупость и ограниченность политиков. Именно политики начинают войну и оформляют ее результаты. Да, это в решающей степени вина АОД и армянских политиков и тут, по большому счету, обсуждать нечего. Но для того чтобы извлечь уроки на будущее и получить шанс не повторять те же ошибки, имеет смысл задаться более глубоким вопросом. А могло ли быть по-другому? Не является ли появление именно такой личности, как Левон ТерПетросян, и такого политического и идеологического движения, как АОД, объективным для армянского общества, сформировавшегося в рамках ССР ? Была ли альтернатива или армянские социальные реалии конца XX века неизбежно вели именно к этому сценарию?

К.А.: Возможно, причина многих проблем – в т.ч. политических и стратегических – в том, что Армянство на коллективном уровне отличается консервативной и даже косной психологией, тогда как на личностном уровне – в рамках частных интересов отдельных личностей – более чем готово адаптироваться, приспосабливаться, мимикрировать. Тогда как, наоборот, готовность к восприятию нового, к постоянному изменению и развитию должна быть на уровне общенациональном, а на личностно-бытовом уровне должен преобладать здоровый консерватизм, именно на этом уровне должны храниться национальные устои.

Упомянутая коллективная косность приводит к страху не только перед самостоятельным действием, но и перед самостоятельным мышлением. В результате – неумение разделять идеологию и политику, стратегию, тактику.

Р.А.: Думаю, в данном случае постановка проблемы должна быть несколько другой. Разговор о «косности», «консерватизме» предполагает оформление Армянства как некоей реальности в рамках той или иной концепции, идеи. Прежде чем давать характеристику, необходимо задаться вопросом: а существует ли Ашхар как некая идейная, теоретическая конструкция? Речь не об ощущениях, эмоциях или высоких и тонких сферах духовного, но о сфере идеологии, политики и стратегии. Можем ли мы говорить хотя бы об одной проекции Ашхара в пространстве идеологии, политики, стратегии? Существует ли концепция, которая при различении и выделении элементов Ашхара (Третья республика, Арцах,  пюрк) объединяла бы их в рамках общего видения? Я не решусь ответить утвердительно на данный вопрос. Опасно давать характеристику реальности, которая не определена и не названа, присваивать «теги» и выделять свойства. Только когда появится понимание и видение Ашхара в XXI веке, можно задуматься о том же взаимодействии и балансе между креативностью и консерватизмом. Пока что можно констатировать не только отсутствие общеармянской площадки, на котором могли бы иметь место такого рода дискурсы, но и консенсуса относительно природы и форм самого Ашхара.

В своей, выходящей в этом году, монографии, посвященной парадигме нелинейности и Сети, в попытке понять, каким может быть пространство данного дискурса применительно к проблемам стратегии и войны XXI века, я обратился к метафоре «ежа» и «лисицы». Думаю, она может быть полезна и для нашей дискуссии. В известном эссе «Еж и лисица» Исайя Берлин, исследуя исторические взгляды Льва Толстого, использовал строку древнегреческого поэта Архилоха: «Лисица знает много чего, одно, но важное, знает еж». «Исайя, – пишет биограф Берлина М. Игнатьев, – сразу же начал делить все великие умы прошлого на ежей и лисиц: Гете и Пушкин – лисицы, Достоевский и Толстой – ежи».

«Ежи» – это люди «одной идеи», которые и мыслят, и действуют, соотнося с ней свои мысли и поступки. «Лисицы» – «плюралисты», мало озабоченные «целостностью» своего мировоззрения и возможными противоречиями между своими взглядами и жизненным поведением. «Существует глубокое противоречие между теми... кто связывает все с одним центральным видением... – единственным, универсальным, организационным принципом, – и... теми, кто преследует множество целей, зачастую несвязанных и даже противоречивых, соединенных только некоторым де-факто способом, если они вообще соединяются». Да, это во многом условное различение, и от крайнего увлечения им предупреждал своих читателей и сам Берлин. Предложенная им «дихотомия» есть всего лишь удобный повод высветить различие между «ежами», которые придерживаются одного организационного принципа, делающего их действия и мышление центростремительным, сфокусированным, и более центробежными «лисицами».

Если попробовать применить данную метафору к нашей дискуссии, то, на мой взгляд, основная проблема Ашхара – непроявленность и неоформленность «ежей», т.е. центростремительных тенденций и принципов Армянства. Мы остаемся несфокусированными, блуждающими, «потерянными» в явно беспокойном, а возможно, уже и штормовом море XXI века. И это создает объективные и серьезные проблемы в том же государственном строительстве. Каким образом можно было бы приступить к осознанию и решению данной задачи, что позволило бы сделать осмысленной дискуссию о взаимодействии консерватизма и динамизма в армянской идейной, политической и социальной реальности? Это серьезный вызов. Консерватизм предусматривает некие идеи и основополагающие смыслы, на которые предлагается опереться обществу. Проблема армянской теоретической мысли в том, что пока что таковых в новой и короткой армянской идеологической и политической истории нет, и, следовательно, мы должны говорить о своего рода «новом консерватизме», который еще предстоит сформулировать. Впрочем, это большой и отдельный разговор.

В данном контексте действительно можно говорить о своего рода страхе, природа которого, однако, не в косности или чрезмерной подвижности. Это скорее страх перед неизвестным. И тогда такое поведение является вполне объяснимым и даже заурядным – «бытовым». Человеку свойственно страшиться неизвестного. Однако уже достаточно давно человечеством выработан действенный рецепт борьбы с такого рода страхом. Необходимо пойти навстречу своему страху, и он начнет отступать. Любые попытки захлопнуться, спрятаться будут приводить только к его разрастанию до невообразимых масштабов, когда человек и общество парализуются и не в состоянии пошевелить даже пальцем, чтобы разогнать липкий, обволакивающий разум и сердце страх.

Необходимо предпринимать шаги по проявлению и оформлению Ашхара в идейном и политическом пространстве XXI века, и именно через потенцию, способность ставить и решать такого рода задачи, разрабатывать способы их решения происходит становление действительной элиты народа, проверяются ее состоятельность и жизнеспособность. Без такой интеллектуальной и духовной работы армянская государственность и Ашхар в целом будут зависеть от «капризов» и контекста глобального мира, сильных мира сего. Каковы бы ни были успехи Армении в экономической сфере, они в ближайшие десятилетия не смогут сравниться с весом и влиянием, которым обладали армяне в экономической и финансовой жизни той же Османской империи. Однако экономическая мощь по определению не может рассматриваться в качестве единственного и решающего фактора при рассмотрении политических по своей природе проблем. Разговор становится беспредметным, если политическая сфера не проявлена или не оформлена, о чем говорил тот же Нжде, приводя пример потенциала армян Смирны, развеявшегося в мгновенье ока.

Непроявленность и неоформленность армянского поля идей и политической мысли делают беспредметными попытки разделить, т.е. провести границы, различая сферы национального, идеологического, политического, государственного. Невозможно проводить границы, пока не сделан шаг от хаоса непроявленности к выделению объектов и «называнию», т.е. проявленности и некоторому порядку. Назвать такое состояние эмбриональным некорректно, т.к. рождение армянской государственности уже произошло. Более того, она прошла первую серьезную проверку реальностью войны. Значит, надо говорить о замедлении развития или ненормальном развитии и состоянии болезненности, что приводит к постановке уже других вопросов. С какой болезнью мы сталкиваемся, какова ее этиология – генетическая, «внешняя инфекция» или всего лишь детские болезни роста? Ответив на данные вопросы, Ашхар получит шанс быстрее справиться со своей инфантильностью или болезненностью.

Однако надо четко понимать, что в любом противоборстве есть составляющие, которые находятся вне твоего контроля. В первую очередь это противник, который будет использовать любые возможности, в том числе и «незаконные», чтобы добиться победы. Да, в 1990-е годы, когда рушился Советский Союз и рождались новые государства, Ашхар имел явное преимущество перед Азербайджаном и Турцией. Мы четче представляли свои цели в разворачивающейся борьбе и были более успешными. Однако уже достаточно давно начался другой этап – этап становления и развития, на котором говорить о преимуществах армянской стороны уже не приходится. Скорее наоборот. Азербайджан и Турция оказываются более успешными, и речь в данном случае идет не о наращивании военного потенциала, развитии экономики и пр. Турецкие государства в XXI веке гораздо быстрее идут к оформлению и проявлению своих идеалов в политическом и идеологическом пространствах. Они успешно продвигаются в строительстве тех форм государственности, социального устройства, которые наиболее адекватны менталитету турка. Это означает, что турецкий мир на сегодняшний день имеет больше шансов быть эффективнее в XXI веке, если мы не преодолеем этап «разброда и шатаний» в Ашхаре. Прозвучит банально, но мы возвращаемся к вековым армянским проблемам и констатации, что главным вызовом Армянству является сам армянский народ. Чтобы суметь использовать представившийся в конце XX века шанс, Ашхар через осознание и осмысление себя должен прийти к новому единению, «миацуму» – не «механическому» и искусственному, но естественному, основывающемуся не только на осознании общности культуры, крови, но и целей, судьбы, т.е. к синтезу. Истина, которую сформулировал армянский Поэт и которая, надеюсь, станет идейной, политической и социальной реальностью Ашхара XXI века.
Средняя оценка:4/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>