вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Рационально понять происходящее" (окончание) - Интервью с Георгием ДЕРЛУГЬЯНОМ

31.10.2011 Георгий Дерлугьян Статья опубликована в номере №3 (36).
Комментариев:0 Средняя оценка:4,5/5
Окончание интервью с известным социологом Георгием Дерлугьяном, профессором университета Northwestern (США). Начало см. в «АНИВ» № 1 (34) 2011.


Перед своим старым чикагским домом, из–за которого пришлось овладевать столькими строительными навыками.Диаспора и этничность

Значимость диаспор действительно преувеличена. Не надо думать, что диаспора играет только положительную роль сохранения каких-то национальных черт. Диаспора еще и помогает уехать…

За последние тридцать лет в западных университетах осело огромное количество интеллигенции, не имеющей возможности вернуться в свои страны. Причем часто интеллигенции высочайшего уровня. Посмотрите сами: нигерийские писатели Чинуа Ачебе, Воле Шойинка получают Нобелевские премии по литературе. Но их в самой Нигерии практически никто не читает – там значительная часть населения не читает вообще. Их читатели находятся в Европе и Америке, в том числе и образованные нигерийцы, которые живут за пределами Африки, поскольку в Африке они жить не могут. Кстати, самая образованная иммигрантская группа в США на сегодняшний день – это нигерийцы. Восемьдесят процентов нигерийцев, приезжающих в Америку, имеют высшее образование.

Люди из индийской и других азиатских диаспор постоянно находятся в западных университетах и пытаются осмыслить свое место в мире. Кроме этого, они совместно продвигают себя и свою тематику в академической среде. На соответствующие темы постоянно говорят, они становятся модными, и на этом делается карьера. Это и есть, если хотите, механизм успеха на рынке научных и художественных идей – создать нечто, что получает самокаталитический эффект, становится новой волной.

На самом деле проблема диаспор, конечно, есть. Очень большое движение масс людей, национальные государства размываются. Современная иранская культура производится значительной частью в Калифорнии. Там огромное количество иранцев, и в самом Иране смотрят по «тарелкам» иранское телевидение из Калифорнии. Просто требуется определенная критическая масса зрителей, чтобы можно было поддерживать эту среду. На каком языке они пишут в диаспоре? Когда вы из Индии или Нигерии – это немного легче, литературы во многом англоязычные. Но есть таджики, которые живут в Москве и пишут по-русски на таджикские темы – в советские времена они добивались довольно большого успеха.

Встает вопрос: можно ли подерживать армянский язык в диаспоре? Тут я начинаю сомневаться. Прежняя диаспора поддерживала армянский, потому что была изолирована. Например, были целые районы Бейрута, где никто кроме армян не жил. Это уже размывается по всему миру – именно потому, что образование,  мобильность, массовая культура требуют знания языков.

Что является признаком этничности? Это может быть язык, но может быть и что-то другое. Посмотрите: ирландцы говорят по-английски, но очень четко отделяют себя от англичан. Потому что сами англичане их отделяют по признаку религии: ирландцы – католики, а значит – второсортны, они потерпели поражение в давних войнах и с тех пор долго платили англичанам дань. Это, кстати, национальные или классовые отношения? Возможно выделение этничности даже по пище. Это к вопросу о том, что могло бы объединять армянскую диаспору. Когда здесь в Чикаго встречаешь армян с Ближнего Востока, понимаешь, что ты скорее советский человек, а они – скорее арабы. Хотя пластов в том же Ливане много, и они очень динамичные: Ливан 1950-х годов исчез в 1970-е, сегодняшний Ливан сильно отличается от Ливана 1970-х. И каким он будет через 25 лет, тоже очень трудно сказать. Трудно, очень трудно предсказать, что произойдет в следующем поколении – с нашими детьми.


Общины под воздействием перемен

Что, к примеру, произошло с негритянской общиной в Америке? Когда-то, до 1960-х годов черным не разрешали жить нигде, кроме черных кварталов. Образованные и необразованные, богатые и бедные – все жили в одном и том же месте. И там существовала насыщенная атмосфера: были свои священники, свои художники, свои врачи, адвокаты и бизнесмены, были в массе своей простые рабочие, были и какие-то колоритные бандиты, гулящие девки, завсегдатаи питейных заведений – в целом очень живая и активная среда. А потом произошла непредвиденная беда – расовый барьер если не полностью упал, то, по крайней мере, расшатался. И те, кто мог себе позволить, начали выезжать из гетто в районы получше. В результате в бывшем гетто остались только те, кто не мог оттуда уехать: бедные старики, матери-одиночки, наркоманы, т.е. социально бедствующие семьи. Вообще, не имея рядом нормальных людей, они опускаются все ниже и ниже. Десегрегация сработала как сепаратор: верхние фракции вышли из гетто, нижние – опустились еще ниже.

Надо просто понимать, что диаспора – это не панацея и не угроза, это такой факт жизни. Сегодня, благодаря техническим средствам, диаспора может быть очень мобильной, хорошо взаимосвязанной.

Эмпирически до сегодняшнего дня конец жизни в замкнутой общине действительно означал конец диаспоры. Но, с другой стороны люди, которые еще 50 лет назад переезжали жить в Австралию или Америку, вряд ли имели много шансов когда-то увидеть своих оставшихся на родине родственников. Добираться в обратном направлении несколько недель – пароходом и поездом – не всем было по силам и по карману. А теперь посмотрите, мы с вами говорим по скайпу практически бесплатно и даже можем видеть друг друга. Сейчас моя жена говорит с Ереваном практически по часу каждый день и многих видит здесь по скайпу чаще, чем в самом Ереване. Есть разные факторы, например, транспортный, последствий которых мы пока не знаем. Хотя я боюсь впадать в энтузиазм по поводу новых технологий…

Некоторые говорят, что Интернет полностью изменит нашу жизнь. В то, что он полностью ее изменит, я не верю, потому что мир отличается большой преемственностью. Подобные разговоры были и сто, и сто пятьдесят лет назад. И мир менялся даже в большей степени, чем сегодня. В свое время говорили, что керосиновая лампа изменит мир. Она его изменила в какой-то степени… Когда появился телеграф, это был прорыв во всей истории человечества. Прежде сообщения доставлялись со скоростью лошади или парусника и вдруг стали доставляться почти со скоростью света.

Не думаю, что новые технологии все меняют, но появляются новые возможности для людей существовать сразу в нескольких измерениях, возможности, о которых говорят так называемые «диаспоральные теоретики». С другой стороны, национальное государство сегодня очень сильно меняется. В старых национальных государствах предполагалось, что человек должен быть нормальным французом или американцем. Вообще-то подразумевалось, что нормальный советский человек говорит по-русски. Сейчас допустимо существовать в нескольких культурных и политических измерениях. В Америке это уже очевидно. В связи с этим сразу возникает важный вопрос: на каком языке существует диаспора? Похоже, что неуклонно идет исчезновение языков. Речь не только о языках Полинезии или малых народов Кавказа. Посмотрите, как сократился ареал даже немецкого языка. Ведь до 1914 года культурные люди в Европе, хочешь не хочешь, должны были знать немецкий. А сегодня, в общем-то, даже в Германии можно, наверное, прожить, не зная немецкого. Сокращается ареал французского, хотя французы отчаянно борются против этого. Английский язык становится таким «пиджином» (упрощенная форма языка при межэтнических контактах. – Прим. ред.), на котором все вокруг общаются между собой – китаец с венгром, араб с русским.



Передатчики эмоций

Когда-то я сам воспринимал это как скандальное предположение, но мы не можем утверждать, что армянская диаспора в России сохранит армянский язык. Тут надо думать более прагматично: а сохранит ли эта диаспора какие-то чувства по отношению к Армении, армянской культуре? Думаю, может сохранить.

Посмотрите, как у меня украшен мой кабинет. Здесь не только армянские вещи, есть кое что из Африки (я ведь когда-то изучал историю Мозамбика). Висит восточный ковер… Иначе мой кабинет будет стандартным американским кабинетом с серой железной мебелью. Неизбежно стандартизированная материальная среда массового производства, в которой мы живем – слава Богу, что она есть, не надо забывать, в какой нищете жили наши предки, какого качества большей частью были домотканые ткани. Но вот эту новую индустриальную среду, этот комфорт надо еще очеловечить.

Вручение премии Норберта Элиаса, Германский литературный архив, г. МарбахЯ думаю, одно из сильнейших средств очеловечивания среды обитания – этническая культура. Как украшается жилище, что ставится на стол и как. Я, честно признаться, иногда просто ругаюсь с женой – она слишком много времени тратит на то, чтобы накрывать стол, особенно когда у нас гости. Сколько потом посуды приходится мыть?! Но вот вчера у меня собрались ученые из разных стран – где бы еще мы так тепло посидели, в каком ресторане? Настоящий домашний стол, где паштет приготовлен руками жены, где стоит пасуц долма, стоит наше вино, сыр чанах, привезенный из Еревана. То, что ученые-антропологи называют передатчиками эмоций. Таким передатчиком могут быть практически любые эмоционально заряженные предмет или действие. Никакой мистики, заряд эмоций в нас самих, а предмет — повод о нем вспомнить. Я ведь могу купить и французский сыр, и швейцарский, и какой-нибудь редкий испанский овечий тройного копчения в виноградных листьях. Не буду утверждать, что армянский сыр самый лучший в мире. Но для нас подать его, украшенным зеленью, на расписной тарелочке, купленной на ереванском Вернисаже, – это совершенно другое дело. Чтобы чай был в подстаканниках, на которых выгравировано по-армянски нечто очаровательно старомодное, вроде «Жорику от Марусяк в день 39-летия, 1964 г.». Есть еще серебряный подстаканник хрущевских времен с надписью «Миру – мир» или с изображением здания МГУ , где я учился и жил в общежитии. Эти вещи делают другим обиход. Стол, за которым мы произносим тосты… Вот в этом смысле я считаю, что остаюсь армянином. Когда начинаются разговоры про национальные интересы, я, честно говоря, умолкаю и хочу отойти в сторону. Существует представление об ограниченном количестве скамеек, помеченных национальной краской. Есть и люди, которые заняли уже все центральные места – и ради Бога, пускай они сидят на этих скамейках и громко рассуждают о своем армянстве. Мир достаточно большой, лично я много где могу жить. А вот что я делаю у себя дома в Чикаго – это мое дело. Возьму вот и прилягу на армянском карпете посреди комнаты.

Трудности, конечно, возникают. Например, сын спрашивает: «Папа, ну что у меня армянского? Я не знаю армянского языка, был в Армении два раза в жизни. У меня только армянская фамилия, очень трудная для всех». – «Прочти рассказ американского армянина Уильяма Сарояна. Есть у него «Письмо моей маме, которое она никогда не сможет прочесть» – потому что мама не могла читать по-английски, а Сароян не мог писать по-армянски. Почему это важно? Ну, понимаешь, в общем-то, было бы не естественно, если бы ты считал себя американцем. Ты не вполне американец. Но кем-то ты должен быть. Когда-нибудь ты поймешь, что это важно, это просто здорово приятно. Не хочу, чтобы это было для тебя каким-то обязательством. Ходить на какие-то армянские собрания или в армянскую церковь. Если тебе это приятно – походи. Пообщайся с людьми. Научись играть в те же нарды. Я хочу, чтобы ты получал от этого удовольствие. Что-бы знал, какой кофе мы пьем, как танцуем. Это такие маленькие ритуалы, которые создают социальную жизнь». Как социолог я знаю, конечно, что кофе в Ереване начали пить всего 50-60 лет назад. Привычку пить кофе принесли репатрианты сразу после войны, и это стало модно в культурных домах – не чай пить, как все, а кофе. Но все меняется, теперь для нас «круто» пить чай из хрустальных стаканов с  подстаканниками, особенно в Америке – у кого еще такие есть? Но опять-таки я хочу подчеркнуть, что речь идет о вместилище эмоциональной энергии. Наш ковер ручной работы из Абовяна 1957 года. Для меня очень важно, что какие-то армянские женщины из Абовяна, работая на дому, пытались выполнить определенный рисунок, и у них он не очень получался. Посередине закончилась нитка, они вставили нитку другого цвета. Это по-малому соображению брак, но тем самым по большому счету ковер становится очень человеческим. Ковер продавался в Ереване за 500 долларов, и моя жена Арусяк тогда сказала мне: «Мы можем купить за такие деньги прекрасный новый иранский ковер в чикагском магазине IKEA, а можем купить этот. Цена одинаковая». Я говорю: «Конечно, этот». Потому что на нем есть брак, армянский брак.


Диаспора как политический фактор

Всем диаспорам присуща политизация самого худшего толка. Политизация по шкале – кто более или менее аутентичен. Многие люди из диаспоры считают себя более «настоящими», чем живущих на родине. Я сталкивался с украинской диаспорой, они указывают украинцам, приезжающим в Канаду из Украины, что у тех неправильный украинский, испорченный русским.

Любая диаспора, как правило, более националистична, чем люди, живущие на родине. Это очень просто понять. Социология показывает распределение отношений. С одной стороны, уход в мейнстрим страны проживания. Такие люди в какой-то момент могут махнуть рукой на диаспору: да пошли они со своим национализмом, я вообще американец. Зачем мне по воскресеньям ходить именно в армянскую церковь? С другой стороны, суперактивисты диаспоры мало чем рискуют. Это национально-политические активисты по воскресеньям.

Но диаспора может быть культурной, потому что культура – это менее конфликтный вариант передачи эмоциональной энергии, в отличие от политики, которая всегда конфликтна, это всегда политика против кого-то. Да, в политике тоже есть огромный заряд эмоциональной энергии, но это энергия конфронтации. И это опасно. Политика – это борьба. Когда-то вы выигрываете, когда-то терпите поражение. Терпя поражение, можно потерять слишком многое…

«Всемирное армянство» пытается диаспору политически мобилизовать, произносятся речи. Я скептически к этому отношусь. Как социолог я знаю, что это не работает. Но одновременно как армянину мне бы очень хотелось, чтобы это сработало. И я как социолог начинаю думать: хорошо, а как бы это могло сработать? Да, конфликт... Наш великий классик социологии Эмиль Дюркгейм говорил, что конфликт с «чужими» лучше всего объединяет любое общество. Тот же Дюркгейм говорил, что очень важны общие ритуалы. Под ритуалом имеется в виду очень широкое понятие: футбольные состязания, парады, на которые выносятся флаги, церковные богослужения, общий стол по воскресеньям, когда люди вместе пируют, или просто прогулки по бульварам и кафе. Это традиция – это мы делали раньше и повторяем еще раз. Что такое традиция? Попросту то, что люди сделали больше, чем два раза, и им это показалось успешным, понравилось, поэтому они повторяют сделанное снова и снова, уже не особенно задумываясь.

Сегодня доказано, что ритуалы нередко создаются в том числе искусственно, сознательно. Скажем, традицию шотландцев носить юбку «килт» распропагандировал Вальтер Скотт в 1820-е годы. Он купил замок на границе Шотландии и Англии, привозил туда гостей, наряжал их в эти килты и рассказывал, какая клетка обозначает какой клан, и считается, что он по большей части придумал, что у каждого клана есть своя клетка. Первое время это выглядело нарочито, а потом людям понравилось, и это как-то приросло. Потом килт становится частью парадной военной формы шотландских полков Британской империи. Есть книга «Изобретение традиций» под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера – там одна из статей как раз об этом.

Виски, поэзия Бернса, игра на волынке, и вот практически из ничего формируется шотландская национальная идентичность. Ведь шотландцы к тому времени практически полностью утратили свой язык, перешли на английский. Государство не может это создать, должны быть статусные фигуры – как у норвежцев. Норвежцы были бы просто провинциальными рыбаками Дании или Швеции – их создали Эдвард Григ, Ибсен. Люди, которые буквально в одном поколении придумали норвежскую культуру и убедили большую часть норвежцев и, более того, даже образованных людей, живущих в столичном Копенгагене, что быть норвежцем просто здорово.

Вот в этом мой призыв к интеллигенции: надо думать о том, как сделать что-то, чтобы это было здорово, без натужности и выспренности, и было бы притом армянским. Архитектура, фильмы, книги, ковры, музыка, самая разнообразная армянская кухня. Я призываю к сознательному и талантливому конструированию традиций – чтобы людям было здорово. Армяне это очень хорошо умеют или умели еще совсем недавно. Когда людям здорово, передается эмоциональная энергия. То, что прочно «склеивает» общество на разных уровнях, – семьи, нации,  профессионального, соседского, дружеского сообществ и т.д.


Молодежь диаспоры

Из чего состоит в социальном смысле любая культура? Не только из того, что передается (эмоции, образы), но также из передающих каналов, из людей. Что такое социальная сеть? Это люди, связанные определенным образом, которые нашли друг друга через какие-то организации, ритуалы, площадки для встреч. Диаспора, конечно, должна иметь свои организационные ядра, чтобы поддерживать эти площадки, организовывать передачу. Хорошо, если в диаспоре будут разные группы по интересам. Например, у моего сына в американской школе есть армянский клуб. Я его спрашиваю, почему ты туда не ходишь? По его словам, они там только собираются и едят долму, причем западноармянскую, из риса. К еде мой сын довольно равнодушен, но вот вдруг начал проявлять литературный интерес. Если бы его американо-армянские однокашники вместе еще и читали Уильяма Сарояна, может быть, он и пошел бы. Должны быть не только кулинарные или религиозные варианты соединения диаспоры. Просто надо смотреть, что сработает, экспериментировать. Мир слишком быстро меняется.

С классиком современной социологии Иммануилом Валлерстайном.Всегда в любой диаспоре будет огромная проблема социализации молодежи, потому что у нее есть выбор: стать частью основного общества или частично оставаться в диаспоре. Это очень трудная борьба – и для любой диаспоры, и для любых родителей. Просто потому что основная культура окружает вас со всех сторон, и там просто потенциально больше друзей, брачных партнеров. Любые дети в определенный период своего становления становятся большими конформистами, им хочется быть, как все.

Приведу два эпизода из воспитания собственных сыновей в Америке. Я не могу их научить армянскому, я его сам не знаю далее букваря. Однажды я понял, что они не хотят говорить и по-русски. Неловко, трудно, ни к чему – я же знаю английский, так почему мы дома не говорим на нем, как все? Тут я понял, что скоро произойдет то же самое, что случилось в детстве со мной. Мой отец перестал говорить по-армянски, когда женился на маме, а она у меня кубанская казачка, и, кстати, ей родной – станичный украинский диалект. Но теперь они говорили между собой по-русски, как все, и действительно сами забыли свои родные языки. Родители совсем не считали эти потери важными: мол, в старые времена так говорили между собой люди на базаре. Мне стоило огромного труда выучить армянский и украинский языки хоть в какой-то степени. Но мне эти языки нравятся, и весело иногда ошеломить хохла словами: «Тю, та чи не бачите, шо я ж вирмен?»

Итак, я понял, что мои дети вскоре заговорят по-английски так, как говорит американское телевидение. Но нельзя ведь все запретить, нельзя завесить окна шторами, чтобы они не видели, что за окном Америка. И я решил своих детей «подкупить». Я понавез в Америку огромное количество отечественных мультфильмов и фильмов – у меня сейчас осталось больше тысячи «пиратских» видеокассет, купленных в 1990-е годы. Дети у меня смотрели не только советские мультфильмы, но и комедии с Луи де Фюнесом, Бельмондо, Челентано, которых в Америке совершенно не знают.


Однажды мой сынишка младший приходит из школы и показывает в учебнике Эйфелеву башню: «Папа, мы же отсюда?» – «Как отсюда, это ведь в Париже. Мы от Парижа, прямо скажем…» – «Но мы же из Европы!» И оказалось, что у них в школе образовалась «этническая» группировка европейцев. Это было очень смешно. В нее входил грек баскетбольного роста, ирландец и француз, потом прибавился еще и немец. Такая «банда» европейцев. Они знали, кто такой Зинеддин Зидан, а вся остальная школа не знала. И еще они знали, кто такие Астерикс и Обеликс. Фактически их объединяло французское. Тут я понял, что диаспора так и должна формироваться – это здорово, что у вас есть что-то особое. Помните фильм «Моя большая греческая свадьба»? Он снимался здесь, в Чикаго, режиссер Ния Вардалос снимала о себе, практически свою собственную семью и общину. Что было здорово в этом фильме – она показала, что в ее греческой семье есть большой запас жизненной эмоциональной энергии, жизнь бьет ключом. И все это по контрасту с комфортабельной, но очень блеклой жизнью в семье американского жениха. Это очень достоверный фильм, он показывает, что греческая диаспора сохраняет огромный эмоциональный заряд, и это позволяет им быть счастливыми в американском обществе. Молодой парень-американец вливается в их среду – принимает православие, селится среди греков. Это все реально: я вспоминаю, что как-то познакомился с советом местной армянской общины, и оказалось, что он едва не целиком держится на женщинах, причем две из них – ирландки, одна – гречанка, и, наконец, – самая что ни на есть англо-американка из давних американцев. Все они благодаря своим мужьям перешли в Армянскую Церковь и сильно обармянились. Две женщины – ирландка и гречанка – даже выучили армянский язык. Думаю, такое происходило и в прошлом, просто мы мало об этом знаем. Эти важные механизмы показывают, что диаспора может воспроизводиться в том числе людьми, которые этническими армянами не являются – это не должно нас пугать или удивлять. В основном это происходит через браки.


Диаспора как трансграничное сообщество

Действительно, и Социалистический Интернационал, и Католическая Церковь – очень хорошие примеры трансграничных сообществ. Я видел книгу про Второй Интернационал с очень хорошим началом: задолго до того как заговорили про глобализацию, реально существовала многонациональная трансграничная партия, в которой люди свободно контактировали через границы, было очень много браков, романтических и дружеских связей между социалистами разных стран. И Католическая Церковь, и левое движение имеют очень мощную организационную инфраструктуру. Вы католик, потому что принадлежите к приходу Католической Церкви в той или иной стране. У Протестантских Церквей таких трансграничных сообществ, как правило, не создается, они гораздо более обособлены.

Во-первых, у трансграничных сообществ есть инфраструктура и организации, которые направляют людей встречаться друг с другом. Во-вторых, у Католической Церкви и у левого движения был очень мощный заряд: встречая друг друга, люди сразу же видели, что на самом деле они похожи. Один – китаец, другой – негр из Алабамы, но они оба борются за одно и то же, у них общие убеждения.

Относительно диаспоры встает очень важный вопрос: что может объединять людей с разным опытом из разных стран? Это серьезный вопрос, эмпирически трудный, и у меня нет на него ответа. Я социолог, я привык оперировать фактами и хотел бы попробовать эту фактуру. Потому что очень не доверяю нашей склонности пускаться в высокопарные рассуждения. Проблемы будут возникать очень серьезные. Как я уже говорил, армяне из Ливана, в общем, чем-то родные, но все-таки для меня они в большей степени арабы. С их точки зрения я скорее русский. Трудно найти общие точки соприкосновения помимо самых общих культурных корней.

Не надо недооценивать и классовые различия. С одной стороны, профессор или адвокат, с другой – владелец прачечной. Что их может связывать, что у них может быть общего? Я считаю, что лучше выживает более гибкая диаспора, где есть больший набор возможностей для того, чтобы чувствовать себя диаспорой. Диаспора обязательно должна быть организована, но это не означает членства как в партии. Нужны различные организации диаспоры, с помощью Интернета эти организации могут быть сетевыми. Они должны быть разнообразными. Не только политическими, религиозными, но, скажем, ассоциации армянской интеллигенции, ассоциации армян, интересующихся кулинарией, спортивные, родительские. Думаю, очень многие на это откликнутся.

Централизованная структура необязательна, она может, наоборот, все загубить. У структуры, как у грибницы, может быть достаточно много разных центров, желательно, чтобы они были связаны друг с другом. Не просто находились в разных странах, но были бы центрами по интересам, как я уже говорил. Сеть армянских родителей, озабоченных воспитанием детей, сеть тех, кто интересуется армянским кино или армянской музыкой.

Вот один пример. Сейчас развернулась большая и неожиданно очень жесткая дискуссия по поводу воспитания детей в китайских семьях в Америке. Американская китаянка, профессор Гарвардского университета Эмми Чуа, написала книгу «Мать-тигрица» о том, как она жестко и даже жестоко воспитывает свою дочку. «Ты у меня будешь настоящей китаянкой, с четверкой из школы домой не приходи». Она пишет, как наказывает свою дочь, заставляет эту девочку делать огромные домашние задания, оставляет ее без обеда. Многие китайцы были возмущены: откуда у этой Эмми Чуа взялись представления о том, что такое настоящая китайская семья? Почему книга получила такой отзвук? Конечно же, потому, что у людей есть дети. Возникает проблема: как их воспитывать в современном мире, в инонациональной среде? Хочется воспитать своего ребенка хорошим китайцем, хорошей китаянкой. Но что это значит? В дискуссию вовлекается огромное количество людей, и они задаются вопросом: что значит быть китайцем, какими китайцами мы должны быть? Эта дискуссия дает хороший пример того, что могла бы делать диаспора и как она организуется.


С сыном Степой в августовский полдень у развалин крепости Анакопея в АбхазииАрмения как эмоциональный генератор для диаспоры

Следующее поколение диаспоры – захочет ли оно приезжать в Армению? Ну а какой у них образ Армении? Когда вы думаете об армянском пейзаже, вы видите картину Сарьяна. Когда вы добавляете к пейзажу звук, вы слышите Комитаса. Похоже, что советская власть непреднамеренно сумела создать высокую армянскую культуру своего времени. Туда свезли армянскую интеллигенцию, им дали какието средства, и под очень жестким советским контролем они начали создавать свой город. И создали его. Город, построенный Александром Таманяном по вполне сталинским проектам. Но эти дома облицевали туфом, сделали из них что-то похожее на средневековые армянские церкви. Как будто город стоял веками – это было гениальное достижение. Высокую культуру надо непременно сохранить, хотя при этом не забывать и низкую. Должны быть кафе, шашлычные, рестораны, где играют в нарды и звучит «рабиз», согласен и на это (но чтобы спать все-таки давали). Должна быть насыщенная и разнообразная среда.

Огромную роль должно играть кино. Хорошее армянское кино – документальное и игровое, которого нам сейчас так не хватает. Кино с мощными эмоциями. Оно может достучаться до многих. Язык кино достаточно доступен и простым людям, диалоги легко перевести. Есть еще и музыка. Сегодня в Армении я не знаю людей калибра Арама Хачатуряна. Думаю, они все же есть. Да их не так много и требуется…

Было поколение людей, создавших современную Армению. Одновременно жили Мартирос Сарьян и Арам Хачатурян, Тигран Петросян и Виктор Амбарцумян. Можно добавить еще, наверное, десяток имен, но не думаю, что больше. Это создало ту критическую массу, которая показывала, что быть армянином здорово, престижно. Принадлежать к небольшой, но очень творческой нации, занимающей очень престижные мировые позиции.


Артвин

Говоря о себе как о человеке диаспоры, надо, наверное, начать с Артвина, откуда мои предки. Город был небольшой, в 90 километрах от Батуми, до революции население составляло, по-моему, около 8 тыс. человек, было много армян. Вокруг жили лазы и аджарцы. Мой отец из общины армян-католиков. Считается, что они пришли из Киликии, после того как рухнуло Киликийское царство, но все это легенды, которые нельзя подтвердить источниками. То, что мои предки армяно-католики, я понял лишь лет в 13-14, обратив внимание на распятие с надписью на французском, которое висело у бабушки. Она не обращала на него внимания – люди были простые. После того как все образованные погибли во время репрессий в 1937 году, простонародье совершенно не понимало разницы между Католической Церковью, Православной и Армянской, ходили в любую церковь, которая была поблизости.

Семейство Дерлугьян в начале XX века, в центре Тер-КарапетРодословная тоже очень фрагментарная – думаю, как и у большинства простых людей. Родословную в прежние времена знали только аристократы, им это требовалось для доказательства знатности рода.

В Артвине, где я пока не побывал, было, видимо, очень красиво, но бедно, как всегда в горах. Отсюда издавна ходили на заработки, причем католики получали лучшую, чем другие армяне, работу у европейских фирм, которые торговали по всей Османской империи. Они устраивались, например, приказчиками на складе у французов в порту Александрии, работали в Измире, Трабзоне, Константинополе, ходили в Ливан. Было принято, чтобы молодой парень отправился где-то поработать – прислугой, поваром или экспедитором по сопровождению грузов. Заработав деньги, он возвращался в Артвин, строил дом и женился. Когда Артвин был присоединен к России, стали больше ходить на заработки в Россию и там уже женились на местных девушках, на казачках. Моя бабушка Анна Федоровна – донская казачка, а мама – кубанская казачка. Многие казачки потом уезжали со своими армянскими мужьями и сильно обармянивались. С моей мамой этого уже не произошло.

Армянская община в Артвине была организована целиком вокруг церкви. Раз в поколение выбирался вардапет. Не знаю, насколько демократическими были эти выборы, но состоятельные люди Артвина скидывались и отправляли способного мальчика учиться в Италию. Он должен был там получить сан священника, должен был, кроме богословия, стажироваться по юридическим наукам и медицине, изучать восточные языки. Из семейства Дерлугьян вышло несколько вардапетов, включая последнего – Тер-Карапета Дерлугьяна, родного дядю моего деда. Мальчишкой он учился у венецианских мхитаристов. Рассказывали, что еда из посылок, которые присылались из дома ученикам, там всегда ставилась на общий стол. При этом объявляли: сегодня мы поблагодарим добрых жителей такого-то города, которые нам прислали эту еду, и помолимся за них.

Вардапет был очень важной для артвинцев фигурой – он принимал роды, крестил детей, учил их в школе, женил, разбирал семейные тяжбы, платил от имени общины налоги, представлял ее сначала перед турецкой, потом перед российской властью, ходил с людьми в суд и, в конце концов, отпевал их.

В 1878 году Артвин был отвоеван Россией вместе с Батуми, а в 1921 году, когда его заняли турки и стало ясно, что город вернется к Турции, Тер-Карапет вывел оттуда последних армян. Они шли по побережью, мои родственники там и расселились – Батуми, Сухуми, Сочи, Новороссийск, вплоть до Краснодара.

Есть легенда о том, как к Артвину подошли турки и Тер-Карапет приказал звонить в колокола, загонять всех армян в армяно-католическую церковь. Турецкое командование потребовало выдать армяно-григориан, на что Тер-Карапет ответил, что не знает, кто здесь католики, а кто нет – все армяне, все молятся в одной церкви, только Бог может разобрать, кто есть кто. Рассказывали и другую историю – о том, как он отправился на встречу с турецким командованием. С каким-то полковником они вежливо заговорили на турецком, перешли на персидский, цитировали арабскую поэзию, а когда перешли на немецкий, выяснили, что в одно и то же время учились в Вене: один – в военной академии, другой – в духовной. Полковник сказал, что солдат ему трудно сдерживать, но он даст им три дня отдыха, поскольку они долго были на марше – за это время Тер-Карапет должен вывести из города всех христиан.


Старое семейное фотоПосле Артвина

И есть еще история о том, что Тер-Карапет ездил в Москву, встречался там со Сталиным и вернулся с фотографией, где он сидит на садовой скамейке рядом с ним. Эта фотография в 1920-е годы вроде бы производила огромное впечатление на местное начальство, и церковь не трогали. Возможно, Сталин, будучи молодым революционером, прятался у Тер-Карапета. Говорят, вардапет немало революционеров прятал на своей пасеке в горах над городом.

Тер-Карапет был европейски образованным человеком и, видимо, левых взглядов. Во всяком случае, от некоторых бабушек мне приходилось слышать выражение «красный поп». Многие среди европейски образованных армян-католиков были гнчакистами, а не дашнаками, дашнаки казались им слишком националистическими. Впрочем, были среди армян-католиков и российские эсеры. Тер-Карапет не только отстоял церковь в 1920-е годы, но вроде бы даже организовал национальную школу. Впрочем, за факты ручаться не берусь. Архивов я не видел. В свои 14-15 лет, т.е. в 1970-е годы, я из любопытства разговаривал со старушками, которые сами были маленькими девочками, когда их воспитывал Тер-Карапет. Они тогда плохо понимали, что происходит, только слышали какие-то отголоски разговоров взрослых. В 1930-е годы церковь все-таки закрыли. Тер-Карапет опять ездил в Москву, опять пытался добиться приема у Сталина, но на этот раз его посадили. Мой отец вспоминает, что через два года Тер-Карапет все-таки вернулся из лагерей и привез с собой книжку, видимо, на грабаре – это был армянский язык, совершенно непонятный моему отцу. Тер-Карапет собирал детей вокруг себя, пытался им что-то читать, рассказывать. Но они уже не понимали старика. На моих родителях или даже несколько раньше традиция  обрывается.


Разрыв

Время разрыва приходится четко на советскую модернизацию – на рывок 1930-х годов. Потом война, послевоенное восстановление. В моей основной на сегодняшний день книге «Адепт Бурдье на Кавказе» о кабардинском национальном деятеле времен перестройки на примере его биографии можно проследить большой период советской истории. Там я пытаюсь представить, чем было поколение советской молодежи 1950-х годов, поколение моих родителей. Многие из них – сироты, например, отец моей мамы казак Кондрат Тарасенко погиб в лагерях. Воевал на турецком фронте, служил с 1905 по 1910 год артиллеристом в Карсе. Только женился, как в 1914-м его призвали из резерва на мировую войну, потом – Гражданская, раскулачивание, ссылки, и уже в 1940-е он погиб в лагерях. Другой, армянский, дедушка Мартирос тоже в 1930-е годы провел несколько лет по тюрьмам и лагерям. Не по политике, как я понимаю, а потому что он продолжал заниматься частным изготовлением обуви. В 1920-е годы они были чувячниками – артелью кустарей-одиночек в Краснодаре. Армяне – чувячники и скорняки. Единственным образованным человеком среди моих близких родственников был тот самый священник Тер-Карапет Дерлугьян.

Старое семейное фотоПосле войны остаются большей частью вдовы с детьми. Такими детьми были мои мама и отец. Советская власть дает такой молодежи возможность быстро продвинуться благодаря техническому образованию. Две старшие сестры моего отца – Вардануш и Елизавета – становятся врачами. Обе выходят замуж не за армян, одна – даже за прибалтийского немца. Это поколение выходит в большую советскую жизнь, где встречается с представителями самых разных национальностей. Их выбор уже не определяется предпочтениями семьи. Это послевоенные студенты, которые хотят быть советскими людьми. Мой отец должен был стать таким же скорняком, как поколения его предков, и он в самом деле еще умел тачать добротную обувь, но в итоге сделал настоящую советскую карьеру – стал директором консервного завода в Краснодаре. Думаю, он стеснялся своего слишком «этнического» и «отсталого» происхождения. Когда смотришь на фотографию, видны очень бедная хижина, двор с раскисшей весенней грязью, сидят бедно одетые мужчины в огромных сапогах, женщины большей частью в черном. Жизнь, полная труда и трудностей и, очевидно, вся проходящая в семье и церкви. Мой папа в молодости хорошо играл в волейбол. Когда смотришь уже на послевоенные фотографии, видишь, как они с приятелями и подружками разных национальностей хотели походить на «звезд» советского кино того времени – задорных трактористов, моряков, девчат, как Любовь Орлова. Девчата и парни – студенты, которые ходят по улицам любимого города и поют под гитару. Это уже совсем не традиционные варианты поведения молодежи. Это современные горожане.

С моим отцом произошла интересная история. Армяне-католики издавна женились внутри своей общины – у антропологов это называется эндогамией. Поэтому амшенские армяне, которые жили недалеко от Артвина в горах или в Трабзоне, недолюбливали артвинских. Артвинские католики имели выход на европейские фирмы в Османской империи, они были богаче и считались более космополитичными, образованными, ловкими. Амшенцы – прихожане Армянской Церкви, их язык подвергся сильному влиянию турецкого и отчасти греческого. Это крестьяне, «медведи», между ними и артвинцами отношения, судя по всему, были натянутыми, по крайней мере, браков не было.

Поскольку армянская община в Артвине была не очень большой, там возникло огромное количество родственников и свойственников. Например, в течение поколений представители рода Дерлугьян женились на девушках из рода Верапатвелян. И к моему папе приезжала из Новороссийска по армянским каналам какая-то артвинская сваха-«ханума», причем приезжала через его маму, обармянившуюся донскую казачку. Показывала ему фотографию девушки Верапатвелян, рассказывала, что она очень интеллигентная, учится в медицинском институте, будет врачом, умеет играть на пианино. Но мой отец к тому времени уже встречался с моей мамой, молодой телеграфисткой из очень бедной казачьей семьи. Он категорически отказался ехать на смотрины к девушке из рода Верапатвелян, а «хануму» просто вытолкал за дверь. Спустя много лет, когда пришло время родиться мне и мой отец привез маму в роддом в Краснодаре, врачом, которая должна была принимать роды, оказалась как раз та самая несостоявшаяся его невеста.

На поколении моих родителей прерывается традиция. Они практически не интересовались армянской историей, хотя иногда из Армении передавались книжки на русском языке. Взрослые между собой говорили: вот почитай Раффи, замечательный роман. Помню остроумных, прокуренных и заросших щетиной армянских сапожников, которые на старости лет вдруг заводили себе тетрадки, куда выписывали все поразительные факты про армян – например, что Элизабет Тейлор якобы армянка, что Наполеон якобы наполовину армянин и пр. Таких наивно-очаровательных тетрадок я повидал довольно много.


Третье поколение

Бабушка по материнской линии, Елена Мироновна Тарасенко, которая меня собственно и вырастила, имела только два класса образования и говорила только по-украински, вернее, на кубанском казачьем говоре. Фактически мой родной язык – этот вот кубанский украинский и, конечно, русский с обыкновенным южным «гыкающим» акцентом. В детстве армянского я практически не слышал. Так что я самокритично признаю, что отношусь к тому явлению, которое американские социологи называют национализмом третьего поколения. Впрочем, в английском языке слово «национализм» не имеет негативного оттенка, поэтому его правильнее переводить как «патриотизм» или «национальные чувства».


«Артвинские армянки в праздничной одежде», цветной снимок 1909 г. из фотоархива известного дореволюционного фотографа С. М. Прокудина–Горского.В исследованиях национальных групп – итальянцев, поляков, армян, других иммигрантов и их потомков в Америке – отмечается, что первое поколение вообще не занимается сохранением традиций. Куда там сохранять, когда этим бывшим крестьянам даже при всем желании трудно от своих традиций избавиться. Для них главное – пробиться, зацепиться, утвердиться в этом новом космополитичном городском обществе. Их дети тем более не заботятся о традициях, они стараются стать самыми обыкновенными средними американцами, меняют свои имена. А вот уже третье поколение может себе позволить вдруг заинтересоваться историей своих предков именно потому, что они уже от рождения абсолютные американцы. Я на самом деле, конечно, абсолютно советский человек из Краснодара. Я – часть той космополитичной многонациональной советской общности, которая сложилась к 1970-м годам, и поэтому я мог делать такой выбор. Меня интересовала армянская история, я попытался выучить армянский язык – буквы, по крайней мере, выучил. И когда поступил в МГУ , попросил, чтобы меня отправили на практику в Ереван. В Ереване я столкнулся с другой проблемой – тут уже на меня смотрели свысока и с сожалением. В Армении моих патриотических порывов вовсе не оценили, даже наоборот. Мне постоянно давали понять, какой я, к сожалению, ненастоящий. Удивительно, но я совсем не обижался. Во-первых, согласен с вами сразу – конечно, я не настоящий армянин. Во-вторых, в Ереване мне так понравилось, настолько здорово там было просто ходить по улицам. Чему обижаться, если здесь в самом деле все настолько отличается от Краснодара? И в то же время почему-то все-таки родное. Ходил и читал по слогам, как ребенок, вывески на армянском и страшно радовался, когда вдруг что-то понимал.


1960-е годы и слом единообразия

В 1969 году происходит восстание в Северной Ирландии. В 1960-е активизируются баски в Испании. В 1964-м начинается движение в Квебеке среди французского населения, которое называли белыми неграми Северной Америки. (Как говорил один мой знакомый, изнутри знающий Канаду: «Это единственная страна в мире, где говорить по-французски – признак некультурности». По-французски говорят безграмотные рыбаки, фермеры, у которых по 8 детей – они группируются вокруг своего кюре, вся их жизнь протекает в сельской общине.)

В 1940-50-е годы произошло массовое передвижение в города. А в 1960-е эти новые горожане освоились. Это часть процесса оцивилизования новой среды. Город – чужая среда, он подавляет вас, отталкивает, вы здесь чувствуете себя козявкой. Есть два варианта отношения к этому. Один – пытаться полностью ассимилироваться. И атмосфера первой половины XX века очень тоталитарна в этом смысле везде. Картинка конца 1940-х – начала 1950-х: все нормальные американцы, все ходят в «МакДональдс», живут в стандартных домах, смотрят одни и те же фильмы, одно и то же телевидение. Счастливые годы для Америки – первое десятилетие зажиточной жизни после великой депрессии. Хочется быть нормальным, быть, как все. И новое городское сообщество не национально, оно наднационально, английский язык все учат, чтобы стать нормальными американцами. То же самое с русским языком – его в СССР учили не для того, чтобы стать русскими, а для того, чтобы стать советскими – прогрессивными людьми, которым открыта карьера в любом уголке Союза.

C женой на скамейке у горного озера в Баварии во время перерыва в очередной конференцииЧто происходит дальше – очень важный вопрос. Ответ на него вовсе не очевиден – мол, произошли какие-то изменения в политике, и люди стали чувствовать себя более национальными. Я рассуждаю здесь как микросоциолог: здесь именно проблема обживания среды. У всех одинаковые квартирки в девятиэтажках – я своим американским студентам показываю фрагменты из фильма «Ирония судьбы», чтобы они поняли, что такое стандартизация. И вот вы хотите обставить эту квартирку так, чтобы она стала родным уголком, вы хотите сохранить в жизни какие-то ритуалы: как накрывается стол, какие тосты вы произносите, какие книжки читаете, играете вы в нарды или нет, какой подаете кофе – большинство этих ритуалов на самом деле недавние. Но это уже городские ритуалы, которые становятся признаками некоторой рафинированности. И эти маленькие ритуальчики должны быть в человеческой жизни, они по теории Эмиля Дюркгейма соединяют людей. Очень важно, чтобы члены семьи собирались по воскресеньям и что-то вместе готовили. Обычно о пище редко говорят, все время говорят о политическом единстве диаспоры, а я подчеркиваю значение кухни, потому что это очень важная вещь. Посмотрите, почему в иудаизме такое количество запретов на потребление некошерного – в любом уголке мира верующий еврей обязан будет искать других верующих евреев, чтобы поесть. Кошерность – это барьер, который организаторы диаспоры воздвигают вокруг людей из своей группы, чтобы заставить их держаться этой группы. Хотя это можно делать, надеюсь, и не столь суровыми методами, как пищевые запреты.

Действительно, в 1960-70-е годы быть армянином стало престижно и весело даже в совершенно русской среде. Помню, как я в конце 1970-х приехал в Москву и мне многие говорили: «У вас же интереснее жизнь – интересная культура, какая-то своя древняя история, свои буквы, такая замечательная еда. Давай соберемся, и ты что-нибудь приготовишь армянское». Вообще-то с детства мне родная еда – кубанский борщ. Моя мама от силы могла вспомнить, что у нее когда-то были соседки-армянки, которые ее учили заворачивать долму. Я сам уже учился готовить по книжке «Армянская кулинария». Кстати, с этой книжкой я ездил на войну в Африку, в Мозамбик.  Завораживает, особенно когда полный голод и страшная тропическая жара – достанешь эту книгу и смотришь на цветную картинку стола, накрытого для подачи кофе и гаты.

Армения, Грузия и Прибалтика среди московской интеллигенции того времени имели культовый статус. Туда было здорово поехать полазить по горам, посмотреть старинные церкви – вспомните хотя бы «Уроки Армении» Битова. Культ грузинского кино и грузинского застолья у старой московской либеральной интеллигенции продолжается по сей день. Посмотрите, с какой болью и часто непониманием они пишут о войне в Южной Осетии. Когда они сталкиваются с ультранационалистическими и антирусскими заявлениями, исходящими из Грузии, они пытаются найти этому какое-то оправдание, но для них это апокалиптический удар. «Но ведь Грузия для нас родная». Были и поездки «на доступный запад», в Прибалтику, тех, кто не мог выехать за границу и попасть на Запад. Хорошо помню разговоры про Таллин, хотя сам я попал туда уже в постсоветские времена как преподаватель из Америки.

Если суммировать: в 1960-е происходит слом единообразия, многообразие становится допустимым. Не только в этническом смысле, но в отношении сексуальных меньшинств. Развиваются региональные идентичности – люди во Франции хотят быть аквитанцами, провансальцами. Мы, конечно, французы, но у нас есть что-то свое, местное, и это местное – здорово. Местная пища, местная культура, становится популярным фольклор. Посмотрите – какое количество фольклорных элементов проникает в массовую моду и культуру. Те же самые джинсы Levi Strauss – это же одежда американского фермера. Шлепанцы, которые мы совершенно правильно называем вьетнамками, ношение пончо, этническая музыка, например, латиноамериканская.

Люди уже имели возможность задуматься о том, как обустроить свой дом, свою микросреду, и это есть на самом деле начало массовой глобализации. Именно в 1960-е годы в фильмах Жака-Ива Кусто впервые появилась возможность увидеть на цветной пленке, как выглядит подводный мир, по телевизору люди впервые смогли увидеть Южную Америку, Индию. А для западного человека стало реально полететь туда на самолете и поскитаться.

Советский молодой образованный горожанин делал то же самое – он отправлялся куда-нибудь в Сибирь сплавляться на плоту или в Бухару. Искали экзотику в пределах политической досягаемости. Какой местный попрется на пик Коммунизма на Памире? Помню, как мы в Краснодаре вдруг узнали, что рядом с нами есть Приэльбрусье. Там очень бедные почвы, там жили самые бедные балкарцы – выращивали коз и вязали из их шерсти свитера. Или самые бедные из черкесов привозили из гор дрова и продавали на базаре – помню ребенком этот «дровяной угол». Вдруг оказывается, что Приэльбрусье – наша Швейцария. Мы узнаем об этом потому, что начинают приезжать из Москвы какие-то курортники, которые лезут туда с рюкзаками.

Это часть одного исторического сдвига – создания нового класса образованных горожан. Сдвига, который в конечном счете привел к концу коммунизма. Везде в мире формируется гражданское общество: экологическое сознание, мультикультурализм, интерес к экзотическим культурам, мировой музыке – например, в джазе появляются элементы арабской музыки.

Диаспора становится гораздо более позволительной, чем раньше – нет такого давления в сторону ассимиляции, и какая-то степень принадлежности к диаспоре дает вам возможность почувствовать себя в чем-то оригинальным.


Свои в чужой среде

Армянин может стать частью, например, итальянского общества. Меня однажды стригла китаянка – мы разговорились, и она спросила, откуда я.

«Из Советского Союза». – «Вы русский?» – «Нет, скорее  армянин». – «Как я Вам все равно завидую». – «Почему?» – «У вас на лице не написано, что вы иностранец. А я что бы ни делала, у меня на лице написано, что я из Китая. Я никогда не стану американкой».

И когда вы не можете ассимилироваться, у вас появляется другая интересная возможность – стать азиато-американкой. Если, конечно, достаточное количество людей начнет «давить», что наряду с «афро-американцами» есть в США и такая идентичность: «азиато-американцы» – корейцы, японцы, китайцы. В самой Азии они не считали бы себя не то что одинаковыми, но хотя бы дружественными. Это традиционно антагонистические нации. Но я помню по себе дружественные отношения в общежитиях МГУ с бакинцами, которые представляли собой большинство среди «кавказцев». Там же были чеченцы, грузины, абхазы, и все они очень мирно между собой уживались, потому что совместно противостояли окружающей среде. Мы действительно чувствовали себя «лицами кавказской национальности», хотя тогда это так не называлось, мы называли это «кавказской фракцией». Такое объединение очень распространено на уровне бытовой политики идентичности.


Лекция в Ереване, август 2007 г.Демократия и дискриминация

С мусульманами в Европе ситуация несколько другая – их завозили по лимиту как дешевую рабочую силу. Мой друг британский журналист Анатоль Ливен говорит: «Чему собственно удивляться? Почему столько алжирцев и сенегальцев в Париже, столько пакистанцев в Лондоне? Потому что британские войска были в Пакистане, а французские – в Африке». Европейские страны проторили себе эти дорожки, потом им понадобилась дешевая рабочая сила, ее завезли. Но любая дешевая рабочая сила подвергается дискриминации. Чем более демократично общество, тем, как известно, дискриминация сильнее. Гарри Оппенгеймер, еврей, владелец корпорации «Де Бирс» из Южной Африки, мультимиллиардер, человек очень либеральных взглядов, как-то объяснял, что действительно богатым людям апартеид не нужен. Богатого не волнуют скамейки для белых и черных в автобусах – он ездит в автомобиле, его не волнуют государственные школы – его дети ходят в частную, его не волнуют общественные парки. Все это волнует бедного белого, которому очень важно, что есть кто-то еще ниже него. Наиболее расистки настроены пролетариат и люмпен-пролетариат. Самые расистские настроения в тех странах, где экономика позволяет вам достаточно быстро подняться выше своего уровня. В США действительно был возможен феномен богатого негра, и это очень нервировало бедного белого. Эта же проблема возникла в свое время между армянами и турками. Считается, что некогда Османская империя отличалась завидной веротерпимостью, насколько это было возможно в средневековых монархиях. В самом деле, не то что католическая Испания со своей инквизицией. Турки при этом четко знали, что они – подданные первого ранга, и это придавало им уверенности в себе и в порядке вещей. Но в середине XIX века после реформ Танзимата армяне и греки начинают делать карьеру, и это очень нервировало многих турок, которым теперь казалось, что их обошли по жизни. Впрочем, тема настолько трудная, что давайте не будем ее задевать походя.


Внутреннее соперничество

Известно соперничество в США между местными неграми и африканцами, приехавшими, например, из Нигерии. Они такие же «черные», но совсем другая культура, другие ориентиры, поведение. И с точки зрения афроамериканцев, негры из Африки «понаехали».

В моей книге «Адепт Бурдье на Кавказе» есть большая сноска на работу немецкого социолога Норберта Элиаса, который, будучи евреем, бежал из нацистской Германии в Англию и преподавал там в университете в городке Лестер. В Лестере он обнаружил удивительный феномен – там было три разных типа англичан. Была английская буржуазия и два рабочих класса, каждый в своем районе. Один из этих рабочих классов очень презирал другой – считал их пьяницами, лентяями, запрещал своим дочерям выходить за них замуж. Разница состояла в том что один рабочий район возник еще в эпоху промышленной революции в конце XVIII века, а второй – после Первой мировой войны, когда построили фабрику, на которую завезли фактически «лимитчиков». Эти люди считались пришлыми, хотя были абсолютно такими же англичанами. По уровню образования и доходов они не отличались от рабочих из числа старожилов. Но к ним относились с презрением, и Элиас фиксирует, что даже сами пришлые уже начали относиться к себе как к людям в определенном смысле второго сорта. Механизм формирования «расизма» при отсутствии разных рас – это, если хотите, механизм обороны своей кормовой площадки.


Движение к демократии

Чарльз Тилли, автор книги с простым названием «Демократия», посвятил много лет изучению того, как именно возникали демократии на Западе. В отличие от абстрактных рассуждений политических теорий – что есть демократия, какой должна быть демократия (я называю это «бумажной архитектурой»), такой ученый засучивает рукава и лезет в архивы, пытаясь понять, почему французское общество эпохи Людовика XIV недемократично, в какой момент и почему там формируется демократия. И становится понятно, что за это вели борьбу те классы, которые в одиночку не могли вершить политику.

Почему олигархическое общество будет, скорее всего, недемократичным? Потому что любой из олигархов – где-нибудь на Филиппинах или в Мексике – легко, как у нас теперь говорят, ногой открывает дверь в министерский кабинет. Им не нужен парламент, чтобы добраться до правительства. Скорее всего, такой олигарх учился с министром в одной военной академии, или они женаты на родственницах, или соседству-ют имениями, или все  перечисленное вместе. У крупной буржуазии просто достаточно денег, чтобы лоббировать свои конкретные вопросы без лишних хлопот по образованию и содержанию многоцелевых массовых партий.

Парламент требуется другим группам, которые не имеют таких возможностей в политике, но уже получили ресурсы (грамотность, способность к изданию и распространению газет, места для сбора), чтобы осознать свой политический интерес, стать «классом для себя». Когда появляется класс, который может сорганизоваться, но при этом не имеет индивидуального доступа наверх, такому классу имеет смысл создать по сути политический «кооператив». То есть политическая партия – это, если хотите, кооператив по совместному прорыву в политику и установлению своего долгосрочного влияния, чтобы воздействовать на решения государства по поводу руководящего персонала и выбору политического курса. Как будут распределяться посты и поступления от налогов – будут ли они обеспечивать только армию или еще и школы? Богатые не заинтересованы в массовом образовании – они и так обучают своих детей. В этих «кооперативных» делах заинтересованы почти исключительно люди среднего класса.

Трудно говорить о феодальной политике – там были скорее вражда, распри, интриги. Если мы посмотрим всю историю демократизации Запада, то увидим, что политика в современном смысле появляется лишь тогда, когда у вас есть организующиеся снизу городские классы. Это прежде всего мелкая буржуазия в громадном многообразии проявлений этого склонного к самостоятельности трудового класса, выходящего на арену в конце XVIII века в Американской и затем во Французской революции. Следом, где-то во второй половине XIX века, идут индустриальные рабочие. Заметьте, что в какой-то момент практически во всех странах Западной Европы в правительствах — социалисты, социал-демократы, лейбористы, еврокоммунисты, т.е. умеренно левые демократические партии с массовой базой в отраслевых профсоюзах и местном самоуправлении.

Но это давно пройденное. В 1960-е годы впервые проявился протест социальных групп, которым мы до сих пор даже названия никак не придумаем. «Молодежь», «новые средние классы» – звучит крайне расплывчато. Думаю, точнее говорить о постиндустриальных специалистах, хотя все равно не вполне удовлетворительный термин. Что значит специалисты, кроме того что у них есть дипломы, и насколько постиндустриальные, если индустрия в мире не только остается, но и растет – только теперь в Китае и Бразилии?

Однако сегодня уже можно говорить более-менее уверенно о сути политических притязаний новых классов. Они чем-то напоминают мелкую буржуазию прежних времен, которой важнее всего было отстоять свою независимость перед лицом абсолютистской монархии, церковной и сословной иерархии, в силу своего по рождению привилегированного положения зажимавшей независимые таланты. Сегодня наблюдается такое же стремление к самостоятельности, но теперь перед лицом бюрократических управленческих иерархий – государственной, международной или корпоративной бюрократии. Это стремление прорывается как слева, так и справа. Но общий вектор очевиден, и неолиберализм слишком ограничителен в стремлении все представить экономическим интересом. Думаю, мы все еще в самом начале длительного периода, когда в центр политики выдвигаются проблемы автономности и жизнеустройства образованных современных горожан. Это, иначе говоря, поиски технологичной современности с человеческим лицом. Этническая культура, уверен, будет играть в этом очень важную роль. Так что если национализм как политическая программа строительства национальных государств и близок к историческому исчерпанию, то этническая культура и идентичность еще только начинают осознаваться как ресурсы полноценной человечности.
Средняя оценка:4,5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>