вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Опера" - Рубен АНГАЛАДЯН

30.10.2011 Рубен Ангаладян Статья опубликована в номере №3 (36).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5
1. Вчерашнее солнце поднималось по небосклону как-то лицемеря или во всяком случае – лукавя. Нет, оно не обманет нас. Оно нас хочет взбодрить, говоря нам, что есть непрерывность между вчерашним днем, вечером и ночью и… сегодняшним утром. А мы вчера пили с большим размахом, готовясь к выставке, которая должна была стать мостом между нами и ими, т.е. между нашим поколением и поколением молодых художников. Теперь нам уже много лет. Что такое «много лет»? Когда кинорежиссеру Федерико Феллини стукнуло шестьдесят, у него брал интервью один итальянский репортер, и тогда великий итальянец сказал: «Позавчера обо мне говорили, что я молодой и подающий надежды, вчера – что мне надо сосредоточиться, а сегодня вдруг – тебе уже 60, и ты – старик. Как все это произошло?» Так и с нами. Ночь была тревожной и волнующей, как первый поцелуй, как правильный ответ на судьбоносном экзамене, как эта грань между молодостью-зрелостью и старостью... Разговор перед выставкой был спокойный, ибо мы все поостыли от собственных амбиций. А ведь были годы, когда ни на секунду не забывали, что в каждом из нас не просто личность, а огромная личность. Хотя внешне жили импульсивно и труду посвящали большую часть собственной жизни. Теперь работаем очень рационально, в т.ч. и я, когда-то не чувствовавший бег времени, отрицавший это время. Теперь в каждом ливне вижу архитектуру воды и неба или ритм грусти в пульсации галактик… Как объяснить этот поиск, этот отрезок времени, скажем, этот день – ведь он только для меня некий физический путь, ибо будь он духовным путем, он был бы и вне меня и, стало быть, вне того времени, что придумал человек? Думаю, на самом деле времени нет вне человека. И, стало быть, вне человека нет и бессмертия? Как нет ни добра, ни зла, ни красоты, ни безобразия… И путь этот не реальный, а множественно виртуальный. У духовного пути нет возраста и нет направления, нет «глубины» и «бесконечности»… Там нет молодости и старости, разрушения и созидания. Оно всюду, и оно не требует доказательств. Лишь там, куда попадает человек мысленно или физически, вырастает большой вопрос Времени и Пространства, стало быть, молодости и старости, красоты и гармонии, зла и коварства…

2. Я встаю с постели и подхожу к открытому окну. Подхожу я как-то нехотя, бросая взгляд на огромный город, который лежит передо мной, словно раненая птица, которая трепещет под ногами и имеет огромное желание взлететь, но… Выпиваю глоток горячего ароматного кофе, и теперь уже любуюсь этим весенним утром. А ведь давно уже не утро – скоро двенадцать пополудни.

3. До меня долетают обрывки фраз. В чуть холодноватом воздухе, словно треск иглы на крутящейся граммофонной виниловой пластинке, чей-то незнакомый мне голос царапает нежнейший воздух. Кто-то из утренних прохожих в майском Ереване: «…Это мы любуемся полетом орла. В это время орел голоден, и он олицетворяет чью-то мучительную смерть». Буквально через десять минут другой голос, но из автомобиля: «Слышишь, что передают по радио?.. Оказывается, Вселенная ассиметрична! И доказательством является… не поверишь, мужчина и женщина…» В ответ кто-то из магазина: «Это мы с тобой, Завен, давно знаем, не правда ли?» (хихиканье). Никто не поверит, что именно этот диалог я услышал в это утро.

4. Опера – сердцевина города. Там, где истинный ереванец предстает и ловеласом, и идиотом, и почти гением. Место Оперы – городское пространство между проспектом Саят-Нова, Проспектом (для не ереванцев скажем полное название – проспект Месропа Маштоца, бывший проспект имени Сталина, а потом и Ленина) и улицами двух великих поэтов – Теряна и Туманяна. Хотя теперь появился еще и Северный проспект – мертвый и страшный, как прошлое десятилетие, которое строило его.

5. Не удивляйтесь, что вот уже семьдесят лет, говоря «опера», ереванцы определяют свое социальное положение в городе (это в период социалистической уравниловки?). Что за чертовщина?!.. Или же на оперные спектакли билеты стоят так дорого? Думаю, такие мысли проскальзывают не только у вас. Мой ответ прост: конечно, нет! Здесь речь идет о совершенно ином феномене. Есть определенный тип горожан, которые любят назначать свидания или отдыхать в тени уцелевших высоких платанов и кленов в районе Оперного театра. Из старых кафе в районе Оперы сохранились лишь два – «Козырек» и «Парус». Последний имеет еще целый букет названий – «Раскладушка», «Поплавок», «Трюм», «Алые паруса». И хотя «Парус» (сегодня совершенно перестроенное заведение) находился не в непосредственной близости от здания Оперного театра, он как бы входил и входит в зону обслуживания тех горожан, которые любили или любят назначать встречи у Оперы. И если в «Козырьке» или в «Сквознячке» (в период независимости приказал долго жить) все места были забиты, молодежь (именно она, как правило, составляла клиентуру) шла в «Парус». Да, эти три кафе каждый день заполнялись молодыми людьми, которые обменивались последними новостями в области джаза или живописи, архитектуры или отдельно взятых выставок, прочитанных книг, политических событий или спортивных состязаний. А иногда и просто городскими сплетнями, но редко. Словом, все, что происходило в мире, интересовало молодежь Еревана, которая собиралась в «кафе у Оперы». Дома ребята слыли шалопаями, шантрапой, умниками, бунтарями, интеллектуалами и бездельниками, молчунами и болтунами, а иные и просто идиотами, странными и безнадежно несоветскими людьми. Но вместе с тем тайно родители, незнакомые, соседи или родственники, власть имущие, преподаватели университетов или маститые знаменитые художники с архитекторами, композиторы и известные ученые с одобрением относились к этой молодежи и их сборищам… Собственно, и старики имели свои обжитые уголки в этом ереванском мире. Да, все перечисленные социальные группы ждали от этой молодежи больших научных и художественных открытий. Это была молодежь прорыва. Им, как выяснилось в дальнейшем, суждено было стать будущей элитой столицы.

6. Как-то незаметно пришло время независимости, и часть этого контингента бесстрашно ушла во власть, приобретя там воровские черты. Другая часть молодежи отъехала, часть перестала ходить в свои кафе. Но кто-то должен был передать следующему поколению эту удивительную традицию собираться и беседовать о главном и сокровенном?

7. Эти небольшие пространства внутри довольно просторного городского центра подобны веснушкам на лице юноши (почему-то Ереван мне представляется в образе юноши)… Да, эти маленькие кафе давали импульс нашим интеллектуальным поискам. Эти пятачки встреч и расставаний, отдыха и споров бросали нас в гущу мировой информации. Мы понимали, что интерес не только в том, что мы обладаем ценной информацией, но и в том, что мы быстро и точно анализируем ее. Это и есть наше мировоззрение.

Здесь мы знакомились друг с другом, со многими потом долгие годы дружили, с другими стали врагами, а с иными так и не познакомились. Многих будущих известных людей мы узнали в лицо именно здесь. И, что немаловажно (дело не в меркантильности), оплачивали их кофейные и винные счета безвозмездно, так сказать, от души… В то же время именно здесь мы многих раскусили, стали презирать и высмеивать. Не припомню, чтобы мы когда-либо были равнодушными. Жизнь была не рядом с нами, она не была даже в фокусе наших пристрастий и интересов, она клокотала внутри нас. У всех было ощущение, что пришло поколение, которое желает прожить на этой грешной и прекрасной земле не менее тысячи лет.

Скорее всего, о нашем поколении можно говорить как о поколении романтиков. Но куда сегодня все это ушло? Теперь провинциальный гламур и разочарование заполонили улицы и проспекты Еревана. Народ, выигравший войну, выдерживающий блокаду, был обманут своими же лидерами. Так случилось и с их отцами и дедами, которые пришли с фронтов Второй мировой войны. То же острое чувство справедливости и такое же разочарование в послевоенной и несправедливой жизни в стране. В этом смысле независимость в Армению пришла как неожиданная чума, именно поэтому доброта, человеколюбие стали реликтом. Но все же люди нашего поколения оставались романтиками, хотя были среди нас и снобы, и лжецы, и бездари. Лидеры карабахского движения оказались поразительными лицедеями, чей актерский талант еще предстоит осмыслить обществу. Многие отъехали, иные умерли, многие не оказались во власти, но приобрели черты олигархов, и их откормленные, недовольные и крайне изменившиеся, словно политическая карта мира, лица крайне редко можно видеть здесь. Теперь их лица, словно маски, поразительно похожи друг на друга. Да-да, сегодня множество новых кафе со своими завсегдатаями, как маленькие паразиты, присосались к мощному, элегантно-легкому и молчаливому телу здания Оперы. И силуэт таманяновского творения, словно громадное, но изящное существо, плывет в русле широких ереванских улиц.


8. Несколько слов о самом здании. Это превосходное архитектурное сооружение в центре армянской столицы определяет важнейшую меру многих составляющих градостроения армянской столицы. Эта мера определяет множество параметров жизнедеятельности человека в городской среде, а также отношение человека и ландшафта, их функциональную зависимость, соотношения между: 1) монументальностью архитектурного памятника, проезжей частью и пешеходом; 2) садово-парковой скульптурой, площадью и оптимальной шириной пересекаемых магистралей; 3) скульптурными памятниками городского значения, массивными жилыми домами и парковыми зонами; 4) пешеходом, зоной отдыха и проезжей частью; 5) пешеходом, городской скульптурой, историческими сооружениями.

Но здание Оперы еще и архитектурный шедевр ХХ века, который напоминает нам, что мы принадлежим к античному миру, что мир этот не исчез, а он здесь, тактично и неброско, но сильно и выразительно поддерживает наш дух, наш творческий поиск. Проект получил Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже, правда, после ранней смерти создателя.


9. Получив заказ от большевиков на проект Народного Дома, архитектор Александр Таманян поймал важную нить ассоциации – возрождающаяся нация должна была почувствовать свои корни и свои приоритеты. Сооружение, подобно античным, открыто миру и в то же время осмысливается как монолог. Именно этим объясняются его масштаб и феноменальное воздействие на человека. Действительно, два концертных зала, подобно двум крыльям, оригинально скомпонованы в едином теле здания и предстают в сложном фасаде как неделимая монументальная поэтическая ассоциация. Как и положено, этот архитектурный шедевр раздражает и не дает покоя посредственностям от архитектуры, которые даже сегодня пытаются уничтожить или унизить грацию и силу, благородную стать Оперы.

10. Когда ереванец говорит: «Пойдем, прогуляемся у Оперы…», это означает целый Ритуал, который поначалу непонятен гостям Еревана, и лишь с годами понимаешь глубину медлительных шагов и слов или жар огнедышащих споров, аромат юмора и тонкую нить иронии анекдотов, которые рождаются в этом небольшом городском пространстве в самом центре города. Если вы желаете, чтобы вам никто не мешал, вы должны выбрать другие кафе… А здесь все совсем не так. Конечно, кто-то бегло остановит вас, что-то спросит о чем-то или что-то пожелает, а иной расскажет анекдот, но не более. Все понимают, что вы заняты...


11. 1988 год принес не только перестройку в ССР , но подверг переоценке сначала исторические факты, а потом и наши чувства к Родине, а заодно и к таким нравственным вещам, как порядочность, ум и человеколюбие. Именно здесь больше 20 лет назад собирались на митинги по присоединению Карабаха более двухсот тысяч человек. Театральная площадь была переименована в площадь Свободы, и зря – ведь то, что происходило здесь, можно характеризовать как театральное действо. И лидерами этой пьесы стали завсегдатаи здешних кафе.

12. Но вернемся в сегодняшний Ереван. Центр Еревана спроектирован архитектором Александром Таманяном почти идеально. Центр города очень человечен, он полон неспешного раздумья, он создан для пеших прогулок, для отдыха пожилых горожан, родителей с малолетними детьми в колясках и без. Здесь комфортно и инвалидам, и замкнутым, сосредоточенным горожанам и одновременно весельчакам, кутилам... Хотя центр города был спланирован и построен в 1920-50-е годы, когда по Еревану бегал скромный поток автомобилей, не мешая пешеходам, и сегодня интенсивный ритм автомобильных потоков никак не мешает этим тихим прогулкам. Не забыть сказать, что здесь можно встретить художественную элиту Еревана, однако для этого, конечно, надо внимательно присмотреться. Она не выпячивает себя. Здесь по субботам и воскресеньям устраиваются выставки-продажи художников под открытым небом (даже в лютую зиму). И это служит неким барометром интеллектуального интереса города к творчеству не только этой категории художников, но и искусства в целом. Одна из молодых традиций Еревана – покупать на этом арт-рынке картины для подарка ко дню рождения или к свадьбе. Искусство этих художников ценят, как правило, обыватели.


Художники вернисажа живут своей жизнью и редко становятся клиентами, а тем более завсегдатаями близлежащих кафе. Что же рисуют эти живописцы? Поразительно, но больше всего на этом рынке можно увидеть картины морских пейзажей под Айвазовского. Приезжающие в Армению дипломаты и туристы покупают именно их. Но самой популярной у армян-туристов остается серия картин – пейзажи Арарата. Их покупают ультрапатриоты от Австралии до Сирии и России и далее до Аргентины и США . Но и туристы не отстают – особенно если в дни своего пребывания воочию видят величие красоты этой священной Горы. Любители живописи (а на вернисаже представлена в основном живопись) несильно разбираются в качестве картин. Абстракции, как и пейзажи горы Арарат, есть и, видимо, долго будут наиболее востребованы сегодняшним покупателем. Конечно, нельзя забыть армянский алфавит, который среди сувениров занимает особое, возможно, и первое место. Чем объяснить этот феномен? Загадка! Этого нет ни у одного народа…

А художники сидят в тени вековых платанов и пьют горячий кофе или в граненые стопочки наливают по 50 граммов ядреной водки. Так, как правило, художники поступают в осенне-зимний период, а вот осенью пьют и вина, с удовольствием уплетают фрукты – лучшие в мире персики, душистые груши и яблоки, инжир и любимый ими гранат. Кофе и водку пьют и зимой, и летом, и в момент азартных бесед, и во время долгих молчаливых пауз за шахматной доской – всегда. Художники – простые ребята, но среди этих трудяг-живописцев есть и аристократы духа. Эти последние не тушуются среди городской суеты. Они умеют выстраивать мысль о тленности времени так, между прочим. Они умеют производить впечатление на простаков, когда, взяв мягкую кисть, делают свой очередной мазок. Они высоко ценят творчество Караваджо и Фра Анжелико, говорят малоинтересно о Пикассо и Сарьяне и потом, картинно закурив, небрежно выставляют на обзор свои работы. На них холодные неуклюжие водные массы падают в недвижные и мертвые воды водопада. Буйная растительность, изображенная на картинах, чужда пейзажу Армении и именно этим, видимо, интересна покупателю. Я говорю: видимо, потому что реальный интерес остается для меня тайной.


13. Недалеко от художников сидит парочка неудавшихся писателей. Их разговор, кажется, о литературе современной Англии. Они спорят о какой-то английской писательнице, чье воображение уводит реальность жизни в тайну и тайну превращает в смерть. Она им интересна интригой смерти – хотя сама смерть не ложится ни в один сюжет жизни, ибо пока сам не переживешь, не узнаешь о ее характере и тайнах. Но пережить смерть еще никому не удавалось… К двум писателям подсоединяется еще и поэт, который хорошо знает, что герои романов английской писательницы вплетаются в повседневную жизнь. Он многое понимает, но любит молчать, хотя здесь я начинаю сомневаться. Таковы неуловимые завсегдатаи кафе. А чтобы завершить эту часть, скажу, что итог они подводили медленно…

Вышло, что все ее романы и рассказы об одном человеке, и здесь можно не говорить ни о сюжете, ни об именах, ни о временах – все это единый поток. Один из них говорит, что этот литературный поток вырастает из единого художественного воображения, которое из поколения в поколение у разных народов клонируется или сохраняется, как сохраняются все остальные качества (в небольшом регистре) и в различных модификациях человека и человечества. Здесь важны пропорции, они часто бывают не только разными, но и посыл этих компонентов в пропорциях бывает разный.

14. Теперь обратимся к другим постоянным клиентам кафе. Один из завсегдатаев известного кафе «Козырек» каждый раз приходит под градусом, садится за крайний столик и заказывает двойной кофе. Его вытянутое, словно японская маска, желтоватое лицо не выражает ничего, кроме пренебрежения и сожаления. Где он живет и почему появляется именно по средам здесь в кафе независимо от дождя, снега, мороза или жары – остается загадкой… Ходят слухи, что он большой знаток старофранцузского языка, но никто не говорил с ним (здесь достаточно свободное общение – все друг друга знают с ранней юности, т.е. лет 30), никто, кроме одного интеллектуала, который хорошо известен здесь. Да, его собеседник – житель соседнего дома, где когда-то жили известные, выдающиеся артисты театров периода Сталина. Эти два интеллектуала в центре Еревана (под «Козырьком»), как порывы вечернего ветра, по средам ведут свои витиеватые беседы. Они беседуют о прерывности пространства, о сверхтекучести грусти как энергетическом фоне для любых чувственных гейзеров. Они обильно цитируют (разговор переходит из одной темы в другую неожиданно для посторонних, но не для них) Лао-Цзы, Канта, Хайдеггера, Пуанкаре, Ясперса, Бисмарка и Вудро Вильсона, находя в последних двух деятелях много бытовой мудрости и, стало быть, родовых связей. Один из них (я как-то присутствовал во время их неспешной на вид, но очень острой беседы) находил, что есть такие люди, которые в определенный период истории становятся душой народа, его мыслью и волей и даже нервной системой. Они, эти люди, как правило, очень недолго остаются этими выразителями. Прямое подсоединение свойств человека, который приходит к власти, с теми же свойствами народа и государства (если таковые у народа есть – поправил другой!) позволяет долго и безмятежно править, но все равно это очаг нестабильности, больной очаг. Они приводили примеры из современной истории – говорили о Франко и Пиночете, а из средневековой остановились на Елизавете I. Демократия – это коллективная система, имеющая все те же признаки, только с обратными связями, что означает контроль общества. Потом они поменяли ракурс темы. Выяснилось, что чем развитее общество, тем больше обществу требуется людей с разнообразными свойствами и натренированностью этих свойств и навыков, ибо объемность – показатель развитости государства. Буквально говорили следующее: «…требуются капилляры для огромного тела, как и аорты…» И эта развитость дает возможность каждому занимать свою особую нишу внутри огромной саморегулируемой системы, именуемой государство или общество. Самоорганизация есть свойство самой биологии тела племени или нации, государства(…)

Так говорили у Оперы завсегдатаи. Они двигались, перескакивая с одной кочки на другую, но в то же время не теряя некий логический путь беседы(…) «Больным является не общество, а более конкретно – воображение человека. Сумма этих энергетических потоков передается всему коллективному воображению общества или нации. Воображение человечества периода между концом ХIХ века и до наших дней еще не может приспособиться к таким массивным атакам информации, которые происходят в связи с сильнейшими прорывами науки и технологий. По сравнению, скажем, с началом ХХ века, среднестатистический европеец или даже американец, живя, работая, учась, запоминал в сотни, тысячу раз меньше человеческих лиц, имен, обязанностей, навыков, событий, чем сегодня… Человек устает, он переполнен этой информацией». И я соглашусь. Другой, возражая, дополнял: «За тот же период (начало ХХ в.) ритм жизни настолько стал аритмичным, ускорился, потерял цельность и естественность, разбился, как стекло, стал ценить минуты и секунды каждого человека, превратив пространство времени в сплошное минное поле. Но, с другой стороны, человеческая жизнь в мегаполисе – пшик, ничего! Время теряет свое привычное значение и приобретает свойство более глобального времени…» Возразил собеседник напротив: «Здесь ты загнул…» Тот немедленно ответил: «Ядерное оружие приблизило линию фронта до порога любого дома, любого обеденного стола… Согласны ли вы с этим?» Поправив чашечку с кофе тот, надменный, опустив глаза, улыбнулся. Эта улыбка, видимо, с их позиции имеет свое особое место в сложнейшем сплетении человеческих судеб, людей, рас, народов – жителей Земли. Тут же поправил свой роскошный берет другой. Видимо, что-то передается от одного другому. Так иногда замечаешь, что делаешь то же, что и твой собеседник напротив. Молчаливые секунды продолжались так долго, что казалось, в эти мгновения внутри каждого из них пролетела целая галактика, рожденная много миллионов световых лет назад. Они заряжались энергией этого маленького кафе, ибо народ прибывал и прибывал. Места все уже были заняты, и солнечные лучи тихого вечера прощались на одиноких крупных листьях клена. Сквер приютил платаны, картины, мысли и аромат кофе, пустые слова и беспечность художников, Проспекта, старых кленов… Где были эти два старых клена – раньше я их не замечал. Почему они были неприметны до того
мгновения, пока ласковые лучи солнца не коснулись их острых кончиков трезубцев? Разговор продолжался еще некоторое время, но на этот раз о том, почему форма в изобразительных искусствах так быстро разлагалась. Тот, который в берете, говорил о вымывании энергии религии из этой художественной формы. Поэтому внутреннее содержание, не выдерживая внешнего давления эксперимента, стало деформироваться, а потом и вовсе распадаться, гнить, приобретать свойства и функции, совершенно ему не свойственные. Большая Художественная форма христианской цивилизации (он серьезно выделил слова «Большая Художественная…») теперь осталась лишь со своими свойствами материальной оценки. Хотя, если быть точным, последние три века ее можно характеризовать как протестантскую цивилизацию. «Никаких революционеров в искусстве нет – все они были лишь подопытными существами в руках самой Динамики искусств, т.е. того дракона, который внутри самой Великой системы ВООБРАЖЕНИЯ (и тот и другой приподнялись и вновь сели) был первопричиной творчества». Я подумал – это очень серьезно. Выходит, она рождена человечеством как осознанный выбор. Скажем, супрематизм – ничтожно малый остров в этом бурном течении разложения. Религиозность в искусстве как компонент окончательно умерла в XVIII веке, уступив место сначала нравственности, а потом светской морали, которая также умерла, изнасилованная аморальностью так называемого «художественного эксперимента». Выходит, Малевич – выдающийся художник, но… без картин. «Это парадокс обновления художественной формы», – считает размышляющий за столиком в кафе. Хотя само слово «обновление» крайне неточное. Какое обновление, если оно идет от разложения? С другой стороны, для самой динамики культуры это не имеет никакого значения: если хотите строить свою новую форму – стройте! Хотите нового синтеза содержания и формы – действуйте. Но не стойте на месте…

15. Вот к этому пришли беседующие за вечерним столиком, когда любители классической музыки стали собираться на концерт скрипача-виртуоза Сергея Хачатряна. Молодой музыкант покорил весь мир филигранной техникой на скрипке. И, что более ценно, – ереванскую публику, которая к своим талантам большая привереда. Отсюда хорошо видно, как у памятника Араму Хачатуряну собираются любители скрипичной музыки. Кое-кто уже давно сидит в соседних кафе. Наверняка такие есть и в «Козырьке». Но это не наши герои, по их лицам не скажешь, что они готовятся на концерт. Они пришли лишь на беседу. Хотя вряд ли это можно назвать беседой. Они говорят, не видя друг друга, они беседуют, как будто сидят, раздумывая перед белым листом бумаги.

16. Как большие упитанные и холеные бульдоги, блестящие джипы разных модификаций бесшумно ложатся у ног накрашенных и раскованных, но в то же время безликих, хотя и холеных, мужчин и женщин.

17. «Все хорошо в этой стране» – читаешь на лицах художников, только что закончивших свои торговые дела на вернисаже. Ребята заработали хоть какие-то гроши на хлеб. Завтра воскресенье – второй день торговли, и, стало быть, надо многое успеть:что-то переписать в известном сюжете или сменить раму, которая не подходит с точки зрения покупателя… Вопросов много, да и забот хватает. Художники еще и английский язык учат, потому что такая клиентура пошла. Вот шумной толпой подходят вчерашние кумиры политических баталий, они в прекрасном расположении духа, но стоит только посмотреть им в глаза – черная печаль и страдание за положение дел в стране читаются в их глубинах. Хотя какая глубина может быть в глазах вчерашних малоумных, но высокопоставленных чинуш, награбивших столько, что хватит и внукам. Вдали и вдоль большого добротного многоэтажного каменного дома гуляют с сосредоточенными лицами бездарные отпрыски знаменитых армянских семей.

18. Но мы вновь возвращаемся за тот столик, где еще продолжается или, точнее, заканчивается затянувшаяся беседа. «Форма зависит лишь от интуиции того или иного типа художников, но для всех есть общее правило – необходимо угодить обывателю, который либо поддержит, либо опровергнет предложенный вариант творчества. Обыватель важен. Все революции заканчивались победой обывателя, поэтому революции – мерзки. Как и то, что все великие коллекционеры реально ничего не понимали в искусстве. Лишь их амбиции возвышаются, как пугало в огороде. Двигателями же были обогащение и любопытство, иногда любознательность. Амбиции прежде всего. А любознательность для них – высший полет. Были и безумцы, но они, как сами художники». Другой: «Я не беру меценатов. Им трудно верить… Ты меня понимаешь?! (Настолько они увлеклись, что путают «ты» и «вы».) Возьмем архитектуру. Форма в ней благодаря  сверхпрочным и сверхлегким материалам, инженерной мысли становится все более и более серийной. Возводят небоскребы –архитектурные метафоры, где я не вижу важнейшей цели архитектуры – ради какого человека. Массового! Но в этих небоскребах реально жить невозможно. Это все похоже на тех «бостонских рабочих у Флобера, которые как муравьи производят иголки». Эти здания не подходят даже в качестве офисов. Там тоска и одиночество. Невозможно все, что есть на земле живого, перенести на 50-й или 65-й этаж. Это уже синтетика. В чем содержание формы – в материале, который изобретен не архитектором? Техника и технологии – они также не принадлежат архитектору… Тогда что же это такое?.. Или это некий перформанс… Даже кино со спецэффектами вызывает отвращение, как вызывают отвращение слишком вылизанные дизайном музеи, где сами творения смотрятся как объекты,  дополняющие этот дизайн. Фасад небоскреба и дизайн музеев одно и то же. Они не субъекты культуры – они лишь обрамляют некий замысел музейщиков, людей, которые диктуют движение в большой культуре. Это большая ложь, потому что за всем этим стоят только мертвые и бешеные деньги. Как фасады стеклянных окон небоскребов похожи на потоки денег, выходящие из печатного станка…» У меня пролетела мысль: «Как благодарить художника за его позицию и творчество?..»

19. Этому диалогу не будет конца. Среда никогда не кончится, хотя и придут и четверг, и вторник, и воскресенье… Я, как и вечернее солнце, покидаю этот богом облюбованный пятачок. И за своей спиной слышу, как шушукаются платаны с кленами.
27 марта – 3 апреля, Санкт-Петербург,
июль – 5 августа, Ереван
2010 г.
Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>