вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Движущая сила перемен" (продолжение) - Карен АГЕКЯН

01.11.2011 Карен Агекян Статья опубликована в номере №3 (36).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5
Продолжение. Начало см. в АНИВ № 5 (32), №1 (34) и № 2 (35)


Чувство единства

Мы пока еще недооцениваем принципиальные изменения, вызванные важнейшим событием последних веков нашей истории – восстановлением армянской государственности. За два десятилетия укрепилось новое важнейшее различие внутри Армянства: между гражданами армянских государств и спюрком. И оно гораздо существеннее, чем прежние различия: между «турецкими» и «российскими» армянами или между армянами на родной и на чужой земле. Это требует постановки заново вопроса об основаниях, на которых держится идея общеармянской нации.

Патриотические призывы к единству – к примеру, в стихотворении Пешикташляна «Мы – братья» («Եղբայր եմք մենք») (1862) – всегда свидетельствуют о том, что подобные идеи на данный момент времени отнюдь не самоочевидны даже в границах одного государства. С единством поверх границ проблем было еще больше. «До последней русско-турецкой войны, если встречался в наших краях турецкий армянин с феской на голове, мы сразу же приклеивали к нему наименование «հոսհոս» и отворачивались в сторону. В наших краях тружеников мушцев и ванцев даже дети называли «կռո», и многие из нас уверяли, что «կռո» не армяне, но относятся к какому-то из курдских племен. Турецкие армяне тоже имели ошибочные и смутные представления о нас. Встречая кого-нибудь из нас на улицах Константинополя или другого города, житель Турции бросал нам в лицо подозрительный взгляд и показывал на нас своим друзьям со словами «անոնցմե է». Они считали нас отчужденными от армянства, мы друг друга не знали, были друг другу ненавистны» (Раффи «Какая связь есть между нами и армянами Турции?», 1879). Даже если здесь имело место публицистическое преувеличение, сама проблема, безусловно, существовала. В важнейших природных феноменах – к примеру, гравитации – наука видит энергию соответствующего поля, которая проявляется через действие сил. Нацию тоже правильно и продуктивно рассматривать не как множество индивидов с общими свойствами, а как энергию, которая уменьшается или возрастает во времени и пространстве, наглядно проявляясь в качестве сил со своей точкой приложения, с направлением вовнутрь и вовне. С конца 1870-х годов энергия общеармянского притяжения через границу постепенно росла. Но настоящий переворот произошел с началом  преследований и резни армян в 1890-е годы. Такие же энергетические подъемы и спады происходили и раньше, и позднее. Для примера можно сравнить нынешнее положение вещей с памятной многим атмосферой конца 1980-х годов.

Спады и подъемы доказывают, что всякое отчуждение, периодически вызываемое объективными причинами – в том числе различием исторических судеб при жизни в разных государствах – оказывается временным. Более мощная сила притяжения преодолевает эту объективность и не позволяет Армянству распасться на субэтносы.

Еще совсем недавно все армяне были одинаковы в смысле неармянского подданства. За пределами Армянской ССР в Закавказье оказалось столько армянских территорий и столько армян, что в условиях ее несуверенности, единого советского государства и единого гражданства граница между армянами у себя в республике и вне ее оставалась размытой. Несмотря на местнические предубеждения и стереотипы, советские армяне за пределами республики – в том числе в Тбилиси, Баку, Москве, на Северном Кавказе — не оценивались в качестве части спюрка. Главный водораздел пролегал между советскими и «зарубежными» армянами – спюрком считали именно последних.

Несмотря на проблемы с интеграцией в общество репатриировавшихся «ахпаров», спюрк после Второй мировой воспринимался в Армянской ССР как родное Армянство – часть разделенного народа. Конечно, советская и «зарубежная» части Армянства существовали в совершенно разных социально-политических системах. Но везде в рамках неармянских государств, которые определяли для армян политические, экономические, социальные и культурные «правила игры» и границы дозволенного.

Важнейшим отличием Армянской ССР было стабильное существование и развитие здесь и только здесь армянского общества как поля действий – главной предпосылки государственности. Тем не менее Армянство нигде не было хозяином своего завтрашнего дня: начнется завтра война, революция или сохранится мир, развернутся или свернутся реформы, продолжатся или закончатся репрессии, случится экономический кризис или, наоборот, подъем – зависело от неармянской центральной власти и неармянского большинства населения того или иного государства. Главные очертания своего будущего так же мало зависели от советских армян, как от армян США или Франции, Ирана или Египта – армянам приходилось приспосабливаться к любым переменам или эмигрировать, если двери были открыты.

Несмотря на крайнюю затруднительность контактов между советскими и «зарубежными» армянами, на постепенно усиливающиеся культурные различия, их объединяло общее и привычное чувство политической несамостоятельности, зависимости. И еще сильнее объединяла боль потерь Геноцида – высказанная или невысказанная, она была гораздо острей 40-50 лет назад, чем сегодня.

С началом перестройки и в первое время после достижения независимости положение дел на оси взаимодействия «Родина-спюрк» ощутимо улучшилось. Впервые за все время существования постгеноцидного спюрка стали возможны свободные контакты через границы. Государственность дала идеологии армянского патриотизма необходимую точку опоры, высвободила его из рамок обывательской гордости за «успехи армян» где угодно и в чем угодно, избавила от необходимости нести на себе бремя какой-то иной лояльности – делу коммунизма, советской Родине или чему-то еще. Реальные проблемы такого масштаба, как война, блокада, экономический кризис, до некоторой степени мобилизовали активную часть Армянства, отодвинув все остальное на задний план. Но с течением времени принципиально новое различие внутри Армянства постепенно проявлялось сильнее и осознавалось глубже, хотя еще и до сих пор не вполне проявилось и не вполне осознается. У армян появился свой Дом – национальное государство. Если не считать короткого и катастрофичного отрезка 1918-1920 гг., это случилось впервые, поскольку династическую монархию, где народ даже декларативно не признавался сувереном, нельзя по очевидным причинам считать национальным государством, но только важной политической формой консолидации этноса и этнической нации. В своем Доме армяне как народ страны имеют возможности определять все стороны жизни общества, пусть даже на сегодняшний день эти возможности почти не используются. В диаспоре армяне как  меньшинство могут вносить свою, далеко не определяющую, лепту в дела неармянского общества, а также представлять «узкие» запросы и пожелания своего малого сообщества на чужое усмотрение. Эта разница гораздо принципиальней, чем разница в идентичности. Поэтому имеет смысл очередной раз задаться вопросом о природе силы анутриармянского притяжения и о том, возобладает ли она в очередной раз.


Гражданская нация РА

Важно различать проблемы формирования гражданского общества и гражданской нации. Гражданское общество характеризуется активным участием граждан в всех сферах общественной жизни. Оно противопоставляется архаическим обществам, олигархии, авторитаризму. Для его формирования необходимо множество самых разных условий, которые создают свободного и ответственного за происходящее вокруг гражданина. Понятие гражданской нации связано с признанием гражданского равенства всех групп населения, а также относительно равной степенью их лояльности государству и государственности – такое вполне возможно и при отсутствии гражданского общества. Понятие гражданской нации противоположно неравноправию, делению населения на «первый» и «второй» сорта (это ничего общего не имеет с наличием в стране кучки олигархов или каких-то высоких чиновников, стоящих «выше закона»), а также радикальной непримиримости интересов различных групп. Как правило, то и другое связано с наличием этнических или религиозных меньшинств, социальных каст с жесткими границами. Таким образом, понятие гражданской нации намного уже понятия гражданского общества. Степень актуальности темы гражданской нации в жизни страны связана со степенью неоднородности населения – расовой, этнической, религиозной, культурно-языковой.

При всех трудностях создания гражданского общества в РА не было и нет препятствий для естественного образования гражданской нации. Возникновение любого сообщества – это проведение границы между «своими» и «чужими». При этом отделяют себя не от тех, кто далеко, а от тех, кто рядом, кто ближе всего. Рядом с гражданами РА нет массы гастарбайтеров, психологические границы с соседними народами давние и крайне отчетливые. Отторжение, естественно, может происходить только от диаспорных армян – именно они оказываются одновременно близкими и «другими». Формируется идеология, которая настаивает на том, что их следует воспринимать как чужих (даже тех, кто эмигрировал недавно, уже после независимости) – дистанцироваться от их проблем и задач и, соответственно, обособить от фактора диаспоры жизнь страны.

Отчуждение всегда нуждается в моральном обосновании, моральной составляющей. В советское время спюрк все еще рассматривали как прямых потомков насильственно изгнанных с Родины армян. «Железный занавес» между миром социализма и миром капитализма, трудность адаптации «ахпаров» в условиях советского строя, массовая ссылка тысяч армянских семей в Алтай и множество других ограничений и запретов в СССР во многом оправдывали в глазах советских армян нежелание большинства армян диаспоры возвращаться на Родину после не слишком удачного послевоенного опыта репатриации. Кроме того, границы политических свобод в других странах были гораздо шире, чем в Советском Союзе. Диаспорная пресса могла позволить себе гораздо более открыто выражать национальные чувства, чем подцензурная пресса Армянской ССР . В спюрке даже удавалось проводить вооруженные акции против Турции (АСАЛА , операция «Ван»).

С начала 1990-х годов огромный поток эмиграции из независимой Армении (к ней нужно добавить бывших армян советского Азербайджана и советской Грузии, не репатриировавшихся в Армению или не укоренившихся здесь) перевернул образ диаспоры в глазах населения РА и НКР . Многие из людей, настроенных оставаться в Армении, стали справедливо воспринимать масштабы каждой очередной волны эмиграции как угрозу для будущего страны и, соответственно, для будущего своего и своих семей. Чаще всего они были не в состоянии противопоставить этой угрозе ничего, кроме морального осуждения уехавших и уезжающих. Этот негатив не мог не распространиться и на все остальное зарубежное Армянство. Образ прямого потомка выживших в Геноциде, изгнанных с родной земли, потускнел и сменился образом человека, стремящегося к преуспеянию и достатку на чужой земле, который нередко тешит себя патриотической демагогией. Такой «комфортный патриотизм» все чаще стал оцениваться на армянской земле как нежелание брать на себя конкретную ответственность – подобного отношения не было в 1960-1980-е годы, когда независимой Армении не существовало. Под этот новый образ оказался подверстанным весь спюрк, и такая точка зрения уже имела право на существование. С появлением своего отдельного, пусть и недостроенного, Дома после советской «коммунальной квартиры» возникло гораздо более отчетливое ощущение, что даже недавние ереванцы или гюмрийцы, не говоря уже об «ахпарах», – это уже не «члены семьи», чьи недостатки не могут изменить чувства близости. От них можно ожидать некоторой поддержки в критических ситуациях, можно гостеприимно их принимать, но не более.

Некоторое время эти чувства высказывались большей частью в частном, непубличном дискурсе, людям психологически трудно было публично попрать унаследованную от прошлого эмоциональную общность «братьев-армян», на которой веками строилось единство народа, в одних аспектах ущербное, в других – полноценное. Очень важную роль сыграли попытки легитимации такого дискурса властью – конечно, в первую очередь она направляла его против «старого» спюрка, страхуясь от его возможного влияния в политической жизни страны. В пору своего президентства и борьбы против Дашнакцутюн к этому активно приложили силы Левон Тер-Петросян и его  команда. Еще более важный вклад внесла, конечно же, «футбольная дипломатия». Несмотря на поездки Сержа Саргсяна по «крупным общинам», власть не собиралась учитывать мнение спюрка, если оно противоречило ее собственной линии. В ходе подготовки общественного мнения в РА к реализации «армяно-турецких протоколов» власть начала через СМИ открытую кампанию по расколу Армянства, ставя под сомнение моральное право спюрка иметь свой голос в переговорном процессе между двумя государствами.


Провинциальный либерализм

Сетования на то, что Третья республика оказалась «заложницей» общеармянской политической «мифологии», призывы к тому, чтобы она руководствовалась в своей политике насущными интересами прежде всего граждан РА , т.е. гражданской нации, стремление от-делить эту нацию от аморфной и расплывчатой массы Армянства, якобы не связанного ничем реальным – все это игнорирует важные обстоятельства. Во-первых, интерес отдельно взятого Армянства РА в любом случае не представляет собой сумму интересов ныне живущих и здравствующих граждан республики – даже гражданская нация измеряется не сроком жизни одного-двух поколений. Во-вторых, далеко не факт, что такой интерес вообще можно как-то рационализировать в существующем внешнем окружении при незыблемости границ РА , определенных вскоре после Геноцида врагами Армянства. Далеко не факт, что при таких исходных условиях можно вывести хотя бы гипотетическую оптимальную стратегию «мира и добрососедства». В-третьих, власть – это не техническое устройство по трансформации «реальных интересов» граждан в realpolitik. Власть – это прежде всего конкретные люди со своей личной моралью, которая играет в политике далеко не последнюю роль. Мораль – вещь достаточно целостная. Есть ли основания верить в бескорыстное служение обществу армянского политика высшего эшелона, который публично переступает через такие нравственные константы, как долг перед армянской землей и жертвами Геноцида? Или «реализм» таких политиков неотвратимо поведет их дальше, к высшей форме «реализма» – служению личным интересам и интересам своего клана? Да и сам рядовой человек, готовый поддержать такое отстранение от «чужих» проблем – каким будет его следующий шаг? В пользу активной гражданской позиции или еще дальше в направлении отстранения – в пользу себя любимого? Вероятность второго варианта представляется гораздо более высокой.

О желании властей РА скинуть с себя не только бремя общеармянских интересов, но слишком хлопотную и трудную миссию руководителей суверенного государства, стремлении утвердиться в качестве уполномоченных внешних центров силы, мы в журнале уже писали. Фактическим союзником власти в вопросе раскола Армянства оказывается та часть общественности, которая противопоставляет «дремучему» национализму либеральные ценности.

Такое противопоставление связано с сегодняшней западной интерпретацией этих двух идеологий. Обе родились в Западной Европе, и по ряду причин их пути со временем разошлись, но в пору национально-освободительных движений и строительства наций они действовали по одну сторону баррикад. Для Армянства, у которого этот этап еще далеко не завершен, по-прежнему актуально именно изначальное понимание национализма и либерализма как взаимосвязанных частей одной единой идеологии. Однако провинциальный либерал считает, что последнее слово мирового либерализма обязательно должно быть самым верным. Он не понимает, что либеральная идеология – это набор инструментов, и брать надо не тот, который тебе подсовывают, а тот, который тебе полезен. В отличие от подлинных либералов в Армении, понимающих, что борьба за гражданские права есть в то же время борьба за сплочение и консолидацию нации перед лицом внешних угроз, такие провинциальные либералы считают этнический национализм ретроградной идеологией, которая якобы используется властью в нужный момент для блокирования демократических перемен. В их представлении такой национализм требует смириться с социальной несправедливостью, списывать власти все грехи во имя продолжения «конфликта с соседями», он подпитывается «старым» спюрком, который может себе позволить роскошь быть  принципиальным в своих требованиях по Западной Армении и признанию Геноцида, но реальную Армению ведет в тупик изоляции. Такой национализм якобы мешает строить гражданское общество, которое вполне могло бы процветать при отказе от конфронтации, полюбовном урегулировании с «соседями», открытии границ и коммуникаций, свободной торговле и пр.

Эту «идеологию», вычитанную из популярных европейских и американских брошюрок для туземцев, уже не раз оценивали по достоинству как совершенно оторванную от реалий региона. В действительности борьба за национальные интересы против вызовов извне (не только региональных, но и глобальных) – единственный двигатель, способный в относительно короткие сроки сделать армянское государство эффективным, а общество – демократичным и социально справедливым. И, наоборот, в сегодняшнем мире только в таких обществах возможна солидарность, которая помогает противостоять внешним вызовам. Если даже военная угроза недостаточно сильно стимулирует перемены к лучшему, легко представить уровень разграбления национального достояния, коррупции, беззакония и социальной несправедливости в условиях «безоблачного неба» и деблокированных границ. В банановых республиках Центральной Америки или в таких странах, как Тунис, Ливия, Йемен, не было факторов «национализма» диаспоры, частичной блокады, конфронтации с соседями, острого дефицита энергоносителей, но это никак не подталкивало в сторону прогресса и более справедливого устройства общества. Наличие диаспоры, более многочисленной, на порядок лучше организованной и ресурсообеспеченной, чем армянская, не осложнило становление Израиля, как и шесть с лишним десятилетий войн. Перманентный территориальный конфликт стал главным условием создания там достаточно современной государственной машины, не позволил разрастись многим социально негативным явлениям. Внешний конфликт или внешняя угроза, конечно, далеко не достаточное, но, как правило, необходимое условие становления государства и первоначального сплочения общества.

«Деструктивная» роль армянской диаспоры – любимая тема не только турецкой пропаганды. Внешним «центрам силы» гораздо легче оказывать давление на власти небольшого государства, чем на многоликий, аморфный и децентрализованный спюрк, который вносит элемент неопределенности в любые планы «разруливания» ситуации за счет армянских интересов. Мировые «центры силы», конечно, действуют гораздо тоньше, чем Турция, но цель в этом вопросе та же – политически и духовно изолировать граждан Армении от спюрка и спюрк от граждан Армении.

Спюрк вызывает опасение, скорее, своими потенциальными возможностями. До сих пор фактор диаспоры не играл и не играет сколько-нибудь существенной роли ни в политической, ни в общественной жизни теперешних армянских государств, его влияние не идет ни в какое сравнение с политическим влиянием внешних «центров силы». В спюрке нет организованных фрагментов, которые действительно пытались бы проводить в Армении некую свою системную линию. Даже острое недовольство в «старом» спюрке по поводу армяно-турецких протоколов не было трансформировано в какие-то попытки «играть» на политическом поле Армении. Власть совершенно спокойно его проигнорировала, и только отказ Турции от «футбольной дипломатии» помешал довести до конца заданную извне дипломатическую программу.

Понятно, что «торжественное отторжение» диаспорных армян сыграет негативную роль для перспектив репатриации, и без того, мягко говоря, крайне смутных. Оно не прибавит сплоченности гражданам РА , не соединит узами гражданской общности олигарха и пенсионерку, совершенно не повлияет на количество «новобранцев», стремящихся перебраться в диаспору. Иллюзия ликвидации внешней угрозы устранит одну из последних причин нынешнего минимума общественной солидарности.

Какой свет можно увидеть в конце «туннеля мысли», если довести идеологию провинциальных либералов до логического конца? По их мнению, Армения больше других заинтересована в региональной интеграции (выход к морям, топливным ресурсам, транзитные коммуникации, свободное инвестирование капитала и пр.) – в «общем рынке» Южного Кавказа под патронажем Евросоюза или новой «Закавказской федерации» под патронажем России.

Реальная, не декларативная интеграция должна снизить роль государства в малых странах региона – и главный «патрон» такой интеграции, и остальной внешний мир предпочтут иметь дело с коллективными органами. Таким образом, под лозунгом интересов гражданской нации провинциальный армянский либерализм может в итоге частично или полностью демонтировать ее основу – армянскую государственность. При сегодняшней региональной конфигурации усвоенная им логика практически не оставляет иного выбора.

На самом деле мы уже имели в регионе ситуацию «общего рынка», начиная с 70-х годов XIX века. После того как реформы эпохи Александра II стали распространяться и на Кавказский край (освобождение крестьян, городское самоуправление и пр.), здесь в целом стало возможным говорить об экономическом и социальном либерализме, по крайней мере, на протяжении некоторого отрезка времени. Что произошло дальше? В таком «общем рынке» (который никак нельзя сравнивать с общим плановым хозяйством и жестким надзором советских времен) мобильная часть армянского населения действительно показала столь стремительный прогресс в самых разных отношениях, кроме военнополитической защищенности, что неизбежно оказалась мишенью для всех других сил. К 1890-м годам армяне окончательно стали самым ненадежным элементом в Закавказье в глазах империи – ведомственная переписка по Кавказу и имперская публицистика пестрят антипатией именно к армянам и указаниями на необходимость «ограничить» их тем или иным способом. Поддержанный из Центра национализм грузин и «кавказских татар» вырос в то время, как на дрожжах, именно на антиармянских чувствах. В результате еще до Первой мировой и турецкого вторжения либеральный «общий рынок» в Закавказье закончился всеобщим союзом против слишком «поднявших голову» армян (см. статью «Город на земле» в «АНИВ » №№ 27, 28, 29) и тяжелыми потерями для Армянства, несмотря на множество примеров активной самозащиты. Армяне в Закавказье стали объектом резни, грабежей, дискриминации, полицейских преследований.

Сегодня надежды на «общий рынок» и «отеческий патронаж» могут оставаться только у клинически наивных людей. Азербайджанский и грузинский национализмы (разные по природе) только усилились, их агрессивность возросла; демографическое превосходство над армянами увеличилось; военная сила наращивается; культурное, социальное, экономическое и прочее отставание от армян с помощью советской власти было преодолено; Тбилиси и Баку из имперских городов стали грузинским и азербайджанским и т.д.

Главное и единственное достижение Армянства за весь XX век – часть армянской земли, заселенная и защищенная армянами, армянский солдат с автоматом в руках на границе освобожденных территорий. Пока армянская государственность не сможет занимать позицию силы, всякий прогресс армян рано или поздно будет обращен против них, а его результаты будут экспроприированы на чужое благо. Но для такой позиции силы необходимо мобилизовать все возможные и невозможные общенациональные человеческие и материальные ресурсы без пустого философствования и навязчивого стремления пишущих и говорящих застолбить для себя и себе подобных позицию морального превосходства.

Не нужно патетически провозглашать очевидные вещи. Если иметь в виду гражданскую нацию, без всяких громких слов понятно – люди, которые не являются гражданами страны, большую часть времени проживающими на ее территории, по определению не могут быть членами гражданской нации. Если иметь в виду этническую нацию, точно так же очевидно, что никто не в состоянии отменить реальность ощущения кровного родства и общности, иногда с трудом формулируемой и определяемой. Пока сами люди хотят признавать эту реальность, никто не сможет с этим ничего поделать – не смогли бы даже Тимур-ленг, Абдул-Гамид II или Сталин.


Этничность как основная ось

Чтобы в самых общих чертах оценить огромный исторический период существования этнической общности, начнем с того, что именно она позволяет нам отсчитывать начало армянской истории.

Известный британский ученый, исследователь наций и национализма Энтони Смит, которого мы еще часто и много будем цитировать, подвергает убедительной критике тезисы, которые в послевоенной западной науке практически приобрели характер аксиом. В первую очередь тезис о том, что мы имеем право говорить о нациях и национализме только с рубежа XVIII-XIX веков, – это продукты государства и современного индустриального общества. «Любая теория наций и национализма должна столкнуться лицом к лицу с центральной ролью этничности в происхождении и постоянстве существования наций» (здесь и далее перевод мой. – К.А.)

С принятием христианства чувство армянской этнической общности облачилось в новую одежду религиозного покроя. Тот факт, что это одеяние по известной метафоре стало восприниматься как «кожа» Армянства, предопределил позднейшие эпизоды отторжения при смене веры или исповедания. Существовала, однако, более прочная основа, сравнимая с «телом», и в атеистический советский период чувство общности не пострадало. Еще раньше, на рубеже XIX-XX веков, этническая общность пережила пору срастания с религиозной и снова выступила на первый план, где остается до сих пор. Поскольку этничность – достаточно сложный феномен, важно выделить то, что объединяло армян, оставаясь константой и много столетий до принятия христианства, и в советской Армении. Выделить то, что объединяет всех армян сейчас, независимо от гражданства, места жительства, культурно-языковой идентичности, религиозной принадлежности, политических убеждений и пр. Сила притяжения, о которой мы упомянули в начале, — беспрецедентно глубокое по сравнению с большинством других, более составных, этносов чувство кровного родства. Оно нашло совершенно отчетливое отражение в истории о hАйке и его потомках, в использовании для обозначения нации слова «ազգ» – род, родня, племя. Оно четко проявляется через привычное обращение «брат» или «сестра» к малознакомому или незнакомому человеку. Не только один житель Армении может обратиться к другому со словами «ахпер-джан», по-братски могут обратиться друг к другу армянин из Ирана и армянин из США .

Два незнакомых армянина, говорящие на разных языках, все равно могут общаться друг с другом именно на этом уровне. Другое дело, что за эмоциями и чувством общности в подавляющем большинстве случаев не стоит ничего конструктивного. Во второй части этой статьи уже говорилось о нашей общей вере в то, что армянская кровь, несмотря ни на что, гарантирует родство и эмоциональную близость. Такая вера была оценена как признак архаичного мышления. Однако это только одна сторона медали. Чувство родства может как блокировать общеармянское дело, так и помогать ему. Если оно оценивается как нечто недостаточное, если возникает потребность сделать шаг вперед от пустопорожней приятельской болтовни двух незнакомых друг с другом армян (прекрасно описанной в рассказе У. Сарояна «Армянин и армянин») к чему-то большему, чем болтовня или мелочная личная выгода, чувство кровного родства оказывается важнейшей незаменимой ценностью, связующей силой.

Говоря об этносе, Энтони Смит уточняет терминологию: «В узком смысле термин фокусируется на происхождении, действительном или предполагаемом, и под словом «этнический» понимается «основанный на происхождении». В широком смысле, включая в себя миф об общих предках, термин акцентирует другие общие культурные элементы – язык, религию, обычаи и т.п.». Смит по собственному признанию чаще использует более широкий смысл, понимая под этническим этнокультурное, однако он придает большую важность представлениям об общих предках и общей крови. «Мифы о происхождении, – пишет он в книге «Древность наций», – играли критически важную роль в очерчивании этносов и поддержании их стабильности. Действительно, именно вера в то, что «мы одной крови» по причине общего происхождения, отличала и часто мобилизовывала членов этнических групп. Даже в случае расхождения с тем, что нам известно о действительном историческом происхождении народов, эти мифы имеют фундаментальную значимость для создания чувства общей этничности». Здесь стоит уточнить, что с течением времени становится важен уже не сам миф (или пересказанная в такой форме часть истории), о котором отдельный обыватель может просто не знать, но результат многовекового действия представлений о родстве, общей крови. Они могут стать помехой следующим шагам в сторону политической нации или важнейшим подспорьем – если только будут поставлены на свое место, правильно оценены и использованы.

Конечно, сама «кровь» должна пониматься уже не так, как туземный племенной фетиш — как некое вещество, которое могут непоправимо испортить посторонние примеси. Причинами подобной фетишизации могут быть подчиненное положение этноса, диаспоричность и страх растворения. В перспективе она ослабляет сообщество, выхолащивая духовную составляющую идеи родства. Примеры «стопроцентных» армян, страстно желающих ассимилироваться вплоть до смены имен и фамилий, давно соседствуют с осознанным выбором в пользу Армянства людей «смешанной крови».

Изначальную уникальность армянского случая признавали и признают такие авторитетные исследователи наций и национализма, как Джон Армстронг, Стивен Гросби, Энтони Смит. В своей работе «Культурные основы наций» последний пишет: «Историческая социология наций должна начинаться с Ближнего Востока. Несмотря на недостаток примеров наций, древний мир характеризовался широким распространением этнических категорий и сообществ. Этничность переплеталась с иными формами коллективной и политической идентичности, такими как древние империи, города-государства и племенные конфедерации. Однако только в редких случаях – в древнем Египте, Иудее и позднее Армении – мы можем действительно распознать формирование наций. Даже в древней Греции, при всех ее сильных этнических чувствах, как на общеэллинском уровне, так и на уровне полиса, недоставало территориальных и законодательных аспектов, подразумеваемых понятием нации».

Оценивая крохотный отрезок существования в Армении гражданской нации, нельзя не прийти к очевидному выводу, что огромный, в том числе негативный, исторический опыт, огромный, наработанный Армянством как этносом и этнической нацией багаж было бы абсурдно отбросить и начать почти с чистого листа. Впрочем, при всем желании это практически невозможно, как невозможно человеку избавиться от собственной плоти и смоделировать свое тело заново «по науке». Хорошо это или плохо, но армянская идентичность с доминантой кровно-родственного начала определила именно такую историю, а такая история, в свою очередь, определила такую армянскую идентичность. Хорошо это или плохо, но именно этничность в этом первичном и базовом смысле – единственная константа всей длинной армянской истории, главная и на сегодня единственная ось, позволяющая говорить об Армянстве как нации. Конечно, жизненно необходимо строить и укреплять новые важнейшие оси – такие как земля Армении, государственное начало, гражданственность. Но не через выбивание той, которая пока держит Армянство. Иначе возникает ненужный риск превратить его в груду обломков.


Словоупотребление

Оценим само слово «ազգ», которое в армянском уже достаточно давно означает «нация». В первой главе первой книги «Истории» Хоренаци это слово используется дважды: во множественном числе оно обозначает «потомков», а именно потомков Саhака Багратуни, затем в единственном – «род», а именно род того же Саhака. Корень «ազգ» используется и как часть слова «ազգաբանիցեմք», когда речь идет о составлении родословной нахарарств,  прослеженной от отца к сыну. Во второй главе «Истории» слово «ազգ» применяется к персам и халдеям, а также говорится о «нашем» «ազգ»-е, что в русском варианте переведено как «наш народ». Выражение «մերոյ  ազգաբանութեանս», безусловно, следует переводить в этом контексте уже не как «родословие», но «народословие», т.е. история «нашего народа» от поколения к поколению, от предков-прародителей к потомкам. Во второй главе использованы также словосочетания «всех народов» и «иных народов». В третьей главе слово дважды используется в выражении «наш народ» и один раз в выражении «нахарарский род», причем в одном предложении использовано в двух смыслах: «…երկար եւ շահաւոր գործով զազգիս մերոյ կարգել զպատմութիւնն ճշդիւ՝ զթագաւորացն եւ զնախարարականաց ազգաց եւ տոհմից…» Очевидно, что речь вначале идет о народе как общем роде, имеющем общего предка, а потом о нахарарских родах как отдельных ветвях общего рода. В четвертой главе «ազգ» уже применяется к роду человеческому, но опять-таки в контексте восхождения к единому предку. Заголовок ее гласит: «О том, что другие историки не согласны относительно Адама и прочих патриархов». И так далее можно пройти по всей «Истории» Хоренаци…

Спустя много веков в «Новом словаре hАйказян», подготовленном мхитаристами и изданном в 1836-1837 гг., мы встречаем те же самые значения слова «ազգ», где в каждом подчеркивается наличие кровно-родственной связи, происхождение от одного предка («Ազն. զարմ եւ զաւակ սերեալ ի միոյ ի նախնեաց. ծնունդք միոյ նահապետի առաջնոյե»; «Ցեղ եւ տոհմ սերեալ ի նմին ազգի ի մասնաւոր ցեղապետէ»), в качестве латинского аналога предлагаются термины «genos» – рождение, происхождение, род; «gens» – род, родовая община, клан, а также племя, народность, народ. Даже в национально-освободительной идеологии XIX века, выстроенной по европейским образцам, приоритет кровного родства остается несомненным. В хрестоматийном предисловии к «Ранам Армении» Хачатур Абовян называет нацию (ազգմ) своим «родителем», а к читателям обращается «родня моя единокровная» (արյունակից բարեկամք). «Но кроме религии нация (ազգ) имеет более сильные объединяющие связи – она связана кровью и историческим прошлым. Она связана языком, в котором ее жизнь. Она связана своими экономическими и общественными интересами» (Раффи «Письмо из Константинополя», 1873). Слова «кровь» и «язык» у Раффи выделены, но все же именно «кровь» поставлена на первое место в попытке реформировать прежние представления об этнорелигиозном сообществе. Именно кровное родство в его понимании задает общность, углубляемую и укрепляемую иными факторами.

В хрестоматийных для советского армянского читателя «Армянских эскизах», которые создавались Вардгесом Петросяном с 1965 по 1981 год, лейтмотив кровно-родственной связи звучит в самых патетических и обобщающих абзацах: «Вот уже несколько лет на тонкие нити этих «Эскизов» я нанизываю не пестрые бусы, а свои радости, надежды и слезы. Слезы не только мои, а моих далеких и близких предков. Я тоже унаследовал все, что имеешь ты, моя Армения, в том числе и твои невыплаканные слезы. (…) Твои слезы в моей крови, в крови моих детей и будут в крови моих внуков». В финале первой части автор пишет о своих поисках Армении, о том, в каких историях, звуках, образах он ее искал: «В горькие свои минуты пытался избавиться от тебя, жить, как все живут на нашей маленькой планете, но для этого крови пришлось бы вытечь из моих жил – и надо было бы предать могилу моего отца. (…) Нам кажется: если не оглянемся, забудем свою историю. Но прошлое – в нашей крови, в нашей судьбе, в молчании».

Как видим, на протяжении всей армянской истории слово «ազգ», а затем и обозначаемые им понятия этноса и нации, имели и продолжают иметь совершенно отчетливый кровно-родственный смысл, который нельзя вытравить сегодня чьим-то мнением или постановлением некой инстанции. Именно таким до сих пор остается самовосприятие Армянства со всеми сопутствующими плюсами и минусами.


Общие предки и праотцы

В этом смысле сам образ общего предка, деяний его самого и его потомства приобретает большое значение. Если предки-прародители, как это обычно бывает, привязаны к определенной территории, они значимы в том числе и для связи с этой территорией, воспринимаемой как нечто исконное, как «страна предков», «отечество». Таким образом, чувство «моей страны», «нашей страны» получает обоснование и подкрепление, что особенно важно в случае многовековой узурпации власти. «Этнические мифы – это жизненно важное «свидетельство», подтверждающее территориальные «свидетельства о собственности» (в соотв. англ. термине title-deeds второе слово также означает «подвиги», деяния», что в данном случае устанавливает связь между правом земельной собственности и воинской доблестью. – К.А.); связь народа с историческими событиями и личностями на определенной местности – необходимое условие для поиска признанной «родины». В равной степени свидетельства о собственности, которые получают свое значение из этнических мифов, являются хартиями коллективных стремлений и деяний; они обосновывают и даже направляют борьбу за землю и признание (права на суверенное владение ею. – К.А.)», — пишет Энтони Смит.

Согласно Хоренаци само возникновение Армении связано с прародителем армян и его непосредственными потомками, которые обжили территорию, основали поселения, дав названия не только этим поселениям, но областям и природным объектам. С праотцем hАйком увязано название и народа, и самой страны – «Страна же наша, по имени нашего предка hАйка, называется hАйкh» («Իսկ աշխարհս մեր կոչի յանուն նախնւոյն մերոյ Հայկայ՝ Հայք։» – здесь последняя буква ք означает по правилам грабара множественное число. – К.А.). «Таким был Хайк, сын Торгома, сына Тираса, сына Гамера, сына Иафета, предок армян, и таковы – его рода и потомки, и страна их обитания. С этих пор, говорит он, начали (они) размножаться и заполнять страну». («Այս Հայկ որդի Թորգոմայ, որդւոյ Թիրասայ, որդւոյ Գամերայ, որդւոյ Յաբեթի, նախնի Հայաստանեայց. եւ այս ազգք նորա եւ ծնունդք եւ աշխարհ բնակութեան նոցա. եւ յայսմ հետէ սկսան, ասէ, բազմանալ եւ լնուլ զերկիրն։»).

Энтони Смит указывает на разницу между двумя типами «мифов» наследования: «…ссылающимися на генеалогическое происхождение и теми, которые прослеживают более идеологическое наследование, между «биологическими» и «культурно-идеологическими» мифами. В первом случае отношение родства – главный принцип конструирования мифа: хронисты и поэты прослеживают линии поколений и основывают притязания на высокий статус и власть на предполагаемой биологической связи с героем, основателем или даже божеством. (…) Биологическая связь также обеспечивает высокий уровень общинной солидарности, поскольку сообщество представляется сетью взаимосвязанных родственных групп, признающих общего предка и отделяющих себя от тех, кто не может на это претендовать.

Не столь важно, является общий предок или отец-основатель мифическим или квазиисторическим. (…) В мифе о предке важна символическая родственная связь между всеми членами нынешнего поколения сообщества, а также между этим поколением и всеми предшествующими вплоть до общего предка. (…) …утверждается принцип отношений родства как ключ к историческому развитию из общего источника, передача определенных духовных качеств по линиям наследования и таким образом решение проблем взаимоотношений и сплоченности в современных сложных обществах».

Здесь не место сравнивать актуальность истории hАйка и его потомков с китайскими представлениями об общем предке – Желтом императоре; с японским огосударствлением синтоизма, культа природных сил и умерших предков, в 1868-1945 годах, когда происходило целенаправленное воспитание в нации чувства общей семьи во главе с императорским родом божественного происхождения; с еврейской идеей «земли обетованной», дарованной Богом праотцу Аврааму и его потомству. Все это правильнее рассмотреть позднее, в контексте представлений об этнической избранности и этнической миссии.

Смит придает большое значение психологическим факторам чувства родства в современном глобализованном мире: «Все проблемы (поиска общих корней и предков. – К.А.) более чем перевешиваются чувством привязки к месту и защищенности, которым наделяет миф о происхождении, с утешительной метафорой семейных связей, восстановленных среди городских мигрантов и перенесенных на общинный уровень. Такие мифы предоставляют средства укоренения и классификации того, что лишилось корней и было деклассифицировано… (…) Удовлетворение поисков смысла и защищенности, предоставляемое этими мифами, даже более важно, чем краткосрочное их использование в качестве инструментов немедленной мобилизации и интеграции. Чувство общего происхождения наделяет престижем и достоинством через «этническое» братство, основанное на утверждениях об узах родства…» Именно по указанным Смитом причинам, а также по причинам политической невостребованности представлений о кровно-родственной общности они сегодня ярче выражены не в Армении (отнюдь не в силу их замещения здесь сознанием гражданской общности), а в диаспоре. Здесь, в спюрке они низведены на уровень средства личного психологического комфорта, одновременно играя немалую роль в удержании человека в орбите армянских «тусовок» и ни к чему не обязывающей привязанности к «родине предков».


Польза от двигателя

Даже если считать, что связь с землей Армении имеют только проживающие на ней, эту связь имеет именно часть этнонации, а не гражданская нация, формально вылупившаяся из яйца, но пока еще совершенно беспомощная. Как вообще формируется чувство связи с землей? Через общественные инициативы, государственные образовательные программы? Первоначальная основа этого чувства глубоко личная, оно начинается с могил непосредственных предков и протягивает цепочку дальше в прошлое. Постепенно границы «малой родины» расширяются и в конце концов, через многовековую цепь предков человек оказывается связанным и со своим народом, и со всей землей Отечества.

Какое чувство может сегодня служить основой гражданственности хотя бы в минимальном ее формате – решимости жить в Армении во что бы то ни стало. Любовь к Конституции? Преемственность многовекового служения государственному знамени Армении? Привязанность к традиционным правам и свободам, обеспечиваемым именно в этой стране? Чувство социальной или военно-политической защищенности? Особенное чувство собственного достоинства, которое армянин нигде больше не может иметь в такой степени? Всего этого пока нет, все это еще должно появиться. А есть пока только то, о чем писал еще Раффи в своей прозе и публицистике: «Что могло связывать армянина с этой страной? Любовь к родине. Родина была полна множеством воспоминаний, которые говорили армянину: «Это твоя земля, на ней жили твои предки, и здесь они умерли, и тебе должно умереть тут и смешать свой прах с их прахом»; «Если армянин хочет жить и иметь будущее, он должен добывать свои средства к существованию на твердой почве – и пусть это будет та земля, которая очищена и куплена кровью наших предков…» Двумя столетиями раньше историк Аракел Даврижеци писал об армянах, переселенных шахом Аббасом: «отделенные от отцовского и коренного наследия – благословенной страны», опираясь, как и многие другие, на значение слова «отечество» («հայրենիք»), как наследуемого сыном от отца имущества, первым указанное в «Новом словаре hАйказян»: «իրք, ժառանգութիւն, ինչք, ստացուածք».

В армянской мысли связь с родной страной и идея кровного родства нерасторжимы. Основой патриотизма, основой гражданской позиции в Армении пока может быть только эта идея. Только на эту, пусть и ослабленную социальной несправедливостью, основу можно нарастить более современные представления. Эта же универсальная идея «держит» и спюрк. Столь популярный образ Матери-Армении (при всей его неоднозначности в спюрке – см. вторую часть этой статьи в «АНИВ » № 34) всегда имел бóльшую значимость именно в диаспоре, не только как символ материнской земли, земли предков, но как символ кровного родства всех детей одной Матери.

Весь наработанный духовный «капитал» Армянства пока связан с этничностью, кровно-этнической общностью. Поэтому ампутировать бóльшую, диаспорную, часть Армянства якобы для того, чтобы гражданская нация училась ползать, ходить на двух ногах и говорить, – более чем сомнительная затея. Общий исторический багаж, а также феноменальное ощущение этничности как кровнородственной связи, заставляющее нередко считать себя армянином даже человека, далекого от всего армянского, содержат в себе мощный потенциал для формирования политического, гражданского, государственного сознания. Потенциал, которого так остро не хватает многим другим нациям. Если мы не можем пока правильно воспользоваться этим потенциалом, воспринимаем его как помеху, ношу, тащим мощный двигатель на горбу, как металлолом, не зная как его запустить в работу или запускаем его вхолостую, чтобы получить от нагрева корпуса тепло для приготовления хаша, – это наш большой недостаток и наша большая проблема. Дезавуировать этническую общность во имя гражданской – самый убогий и деструктивный ответ, который только можно в этом случае дать.

Этнических армян за пределами сегодняшней Армении нельзя отбросить не только как потенциально полезный для государственности ресурс, но в первую очередь потому, что откреститься от этнонации в армянском случае означает остаться практически ни с чем даже в смысле культуры, которая у армян за редкими исключениями насквозь этнична и по своей проблематике и по степени арменизации принятого извне. За исключением краткого советского периода она никогда не была составной частью более обширной надэтнической культуры, не основывалась на внеэтнической идеологии, поскольку христианство было очень быстро и радикально арменизировано. Вспомним, к примеру, характерную формулу полемики XIV века, которая противопоставляла прозелитизму инославия принцип «веры отцов»: «Լաւ է մեզ ընդ հարսն մեր ի դժոխս իջանել, քան ընդ հոռոմս յերկինս ելանել:» «Лучше нам с отцами нашими в ад сойти, чем с hоромами (здесь имеются в виду халкедониты. – К.А.) на небеса вознестись». Армянская культура не имела ни византийско-имперских, ни римо-католических претензий на вселенскую власть и верховный авторитет и сама не признавала таких внешних претензий.

Если русские сегодня ради задач имперского строительства вновь отодвинут этничность на второй план, они останутся с полновесным историческим багажом Российской империи, ССР и даже нынешней Российской Федерации. Греки останутся с византийским и общеправославным наследием, турки – с османским, поляки – с наследием Речи Посполитой и Вселенского католицизма. А с чем останутся армяне, если у нас все пропитано и обусловлено нашей этничностью, даже Церковь, если принятое извне вживлено в плоть народа, арменизировано на клеточном уровне? С чем останется гражданская нация РА , кроме популярных переводных брошюрок о построении демократии в странах «третьего мира»?

На самом деле поборники гражданской нации могут разрешить эту трудность достаточно просто: с образованием государства нарождающаяся гражданская нация оказывается на его территории законным преемником распадающейся этнической, наследующим все, созданное здесь ранее. Представители «новой» и «старой» диаспор, не репатриируясь, фактически добровольно отказываются от своих прав на это наследие. Конечно, эффектно выглядит идея о том, что право на всякое наследие, даже культурное, надо еще подтвердить жизненным выбором, позицией. Но возникает вопрос по поводу самой гражданской нации. Ее концепция подразумевает не просто тактический и временный, но принципиальный отказ от каких-либо обязательств по отношению к большей части Армении, даже от декларирования этих обязательств для передачи будущим поколениям. Могут ли члены такой
гражданской нации считать своим культурное наследие Армянского нагорья за пределами нынешней армянской государственности? «…мы, армяне, придумали себе страну, которой нет и, может, никогда и не было, мы ее представляем по книгам столетней давности и тешим себя несбыточными иллюзиями о «родной земле». (…) Все армяне должны поехать в Западную Армению, распроститься с глупыми мечтами о Великой Армении и попытаться построить государство на той территории, которую нам оставили», – пишет Карине Тер-Саакян, рассказывая о своей поездке по западноармянским землям (см. «АНИВ » №35). Но как тогда быть с Нарекаци, зодчим Мануэлом, Нерсесом Шнорали, Торосом Рослином — список можно продолжать до бесконечности… Армянская культура во все века во многом создавалась теми людьми, которые не родились, не жили, не творили на территории РА . Как быть с эпосом «Сасна црер», всей историей Киликийского царства, самообороной Зейтуна? Как быть с плодами трудов венецианских мхитаристов, которые заложили основу возрождения в Армянстве гуманитарных наук? Как быть с тем, что восточноармянские культура и идеология в важнейшую эпоху XIX – начала XX века создавались в основном в Тифлисе? Есть ли у людей, которые ограничивают нацию и национальные задачи нынешними государственными границами, моральное право считать все это наследие своим?


Этносы и гражданские нации в современном мире

В современной Европе идеи мультикультурализма по признаниям Ангелы Меркель и Дэвида Кэмерона потерпели крах, относительно либеральные законы об иммиграции и концепция «гражданской нации» успели породить множество проблем. В России имперская, а затем и советская власть в общей сложности в течение трех веков за редкими исключениями (царствования Александра III и Николая II) не делали акцента на этничности. Сегодня у многих наблюдается тяготение к ней и отторжение от стратегии формирования надэтничной гражданской нации россиян. Здесь звучат вполне объяснимые призывы: «Русским необходимо превозмочь гипнотизирующие мессианскоимперские стереотипы (будь то Третий Рим или Третий Интернационал) и научиться мыслить категориями биоэтнических интересов. Хватит быть бесплатным приложением к «империи», «православию», «строительству светлого будущего»; хватит сползать в небытие вместе с очередным «Римом». Пора, наконец, быть не объектом истории, а ее субъектом. Пора быть Нацией». (Алексей Широпаев)

Можно привести в пример три цитаты  современных и достаточно востребованных идеологов русского патриотизма о понимании нации, показывающих вектор крутого разворота:

«Ни православие, ни общинность, ни имперскость и т.д. не составляют квинтэссенцию русскости, ее глубинное изначальное тождество. Это не более чем исторически возникшие институты, ценности и социальные связи, которым суждено исторически погибнуть. И сейчас мы наблюдаем окончательную фазу их гибели. (…) Новое понимание этничности дает недвусмысленный и шокирующий ответ на сакраментальный вопрос русского национального дискурса: что значит быть русским, что такое русскость. Русскость – не культура, не религия, не язык, не самосознание. Русскость – это кровь, кровь как носитель социальных инстинктов восприятия и действия. Кровь (или биологическая русскость) составляет стержень, к которому тяготеют внешние проявления русскости». (Валерий Соловей)

«Разумеется, первичным для всякой органической нации является ее уникальный «этнобиологический субстрат». (…) Все остальные составляющие – территория (почва), язык и культура – производные и имеют, если хотите, надстроечный характер. Пора признать, что русский – это не язык, не место проживания, не культурная принадлежность, а природная, стихийная данность». (Алексей Широпаев)

«Язык, искусство, социальные структуры, государство – все это не сам народ, а, по сути, его имущество. Но всякое имущество можно похитить. (…) Что же касается государства, то об этом и говорить нечего. То, что государство нетождественно народу, что оно может обращаться против собственного народа, унижать его, угнетать и истреблять, нашим современникам объяснять не нужно – эта истина из тех, что даны нам в ощущениях. (…) Есть еще один критерий: твердый, объективный, независимый ни от каких личных пристрастий и субъективных оценок. Тот, что достается каждому из нас с рождения, тот, что не в силах уничтожить даже смерть. Вы угадали: это кровь». (Константин Крылов)

Ищут всегда недостающего. Если армянские интеллектуалы ищут в народе государственничество и гражданственность, иногда готовые пренебречь общеармянской родственностью, то русские патриоты-интеллектуалы, наоборот, пытаются вырастить в народе психологию кровно-родственной солидарности, иногда готовые пренебречь «недостаточно русским» государством. То и другое, безусловно, интеллигентские крайности, когда пафос и радикальность собственных слов оказывают слишком возбуждающее воздействие и затуманивают истину. На самом деле новые приоритеты должны не радикально девальвировать прежние, но переводить их в категорию важных и полезных инструментов. И армянским сторонникам принижения этничности ради эмансипации от Армянства гражданской нации следует задуматься о том, почему чувство этничности стало столь важным и желаемым для других – например, для многих сегодняшних русских. Не только без суверенного государства, но и без чувства кровной родственности нации трудно быть подобием коллективной личности, быть субъектом истории. При слабо выраженном коллективном «Я» она рискует превратиться в придаток и ресурс для проекта, подминающего под себя национальные интересы.

Если чувство родственной этничности в свое время не сложилось естественным путем и налицо потребность форсировать процесс, возникает большое искушение сделать это на самой «простой и доходчивой» ксенофобской основе. Это ярко проявилось, например, в фильме «Брат», едва ли не самом культовом фильме российского кинематографа, где речь безусловно идет о братстве этнических русских, и эпизод контакта героя с армянами («Ты мне не брат, гнида чернож….») можно считать просто хрестоматийным. Такие проявления дискредитируют для многих саму идею этнической родственности, якобы неотделимую от ксенофобии, агрессии против «чужих». На самом деле они дискредитируют только стремление искусственно форсировать процесс любой ценой или просто дешевые спекуляции на актуальной теме.

В Европе стремление актуализировать кровно-родственную этничность пока более маргинально, но тренд тем не менее вырисовывается. В новом законопроекте об интеграции, который голландский министр внутренних дел Доннер в июне сего года представил в парламент, говорится: «Правительство разделяет общественное недовольство мультикультурной моделью общества. При новой интеграции ценности голландского общества будут играть  центральную роль. В связи с этим изменением правительство отходит от модели мультикультурного общества». Зададимся вопросом, как при этом можно определить представителей голландского общества? Как людей, исповедующих ценности этого общества? А ценности голландского общества – это ценности, исповедуемые его представителями? Чтобы выйти из порочного круга, остается определять настоящих голландцев по принципу происхождения. Такова вероятная перспектива и в других европейских странах, отказывающихся от мультикультурного общества. Дальнейших вариантов действий не так много. Если называть их своими, а не политкорректными именами – ассимиляция, сегрегация, депортация. Даже в самой мягкой форме они представляет собой очевидный отход от идеологии надэтнической гражданской нации, поскольку она как раз и была обусловлена поддержкой идентичностей меньшинств и диаспор внутри страны в свете надежд на их гармоничную интеграцию.

Коррективы внесли темпы перемен, в том числе интенсивность миграционных потоков из стран «третьего мира». Не оправдались прогнозы о том, что глобализация приведет к размыванию идентичностей, межкультурных и межэтнических границ. Наоборот, явно прослеживается обратная тенденция: более активное, чем раньше, осознание и позиционирование себя в качестве представителя определенного этноса, как у «коренных», так и у  «некоренных», как у большинства, так и у меньшинств. Для многих стран это может обернуться серьезными внутренними конфликтами и потрясениями. И причина как раз в провале курса на построение надэтничных гражданский наций, попыток деполитизации этничности, превращения ее только в фактор культуры или частной жизни.

Идея гражданской нации в существующем виде важна сегодня, пожалуй, только там, где население практически целиком состоит из потомков эмигрантов (США , Канада, Австралия) или речь, наоборот, как в Бельгии, идет о двух и более коренных народах, которые пока еще не хотят разделить судьбу народов Югославии или Чехословакии.

Для РА , как страны моноэтничной и монокультурной, актуальна тема гражданского общества как важного ресурса для достижения реального суверенитета и выживания страны во враждебном окружении. Тема гражданской нации для Армянства – это классический случай отвлекающей, ложной цели, которая, безусловно, была вброшена извне и должна в действительности послужить не единению, но расколу. И вовсе не случайно параллельно с этой ложной целью, предназначенной для Армении, в последнее время обозначилась вторая, парная к ней, ложная цель для спюрка – «правительство и парламент Западной Армении в изгнании» (см. предыдущую часть статьи в прошлом номере журнала «АНИВ »). Вместе два этих «прожекта» призваны сломать нынешнюю структуру Армянства, которая причиняет много неудобств его врагам и «друзьям». Поэтому удручающее впечатление производят армянские великовозрастные ученики, которые только недавно выучили параграф с популярным изложением основных понятий о гражданской нации и искренне хотят применить в чистом виде эти «свежие идеи» к армянской реальности.


Цегакрон

Кровно-родственное видение Армянством самого себя представляет единственную реальную основу, на которой можно выстраивать современную, политически мобилизованную и центростремительно-динамичную  общеармянскую нацию. Не случайно в попытках сплотить нацию и зажечь ее активным боевым духом Г. Нжде создал в свое время идеологию Цегакрона, положив в основу понятие «ցեղ» – во многом синонимичное понятию «ազգ», но еще более приближенное к кровно-родственному началу. В «Новом словаре Айказян» оно толкуется как ветвь «ազգ»-а – «ճիւղ մի ազգի». Среди примеров употребления приводится перевод словом «ցեղ» библейского выражения «колено» («колено Израилево»), в то время как ко всему еврейскому народу применяется слово «ազգ».

Взяв за основу единственно возможное в армянском случае начало – этнической родственности, Нжде предпринял масштабную попытку преодолеть присущие этому началу архаичность, пассивность и ограниченность, насытить его духовностью, активной волей, высокой воинской моралью. Нжде использует слово «ցեղ» с его традиционным смыслом, который невозможно устранить, но надстраивает новое значение на фундаменте прежнего. В его понимании «ցեղ» «в большей степени душа, чем глина» (см. «Цегакронутюн как победоносная сила»), к этому сложному понятию нельзя подходить со старыми мерками, его трудно определить научно. Условно переводя «ցեղ» как «род», обратимся к словам Нжде:

«Поймем, что потенциал рода гораздо больше, его внутреннее содержимое тысячекратно богаче, чем у народа (ժողովուրդ) (…) Я вижу в Армении гораздо больше, чем армянский народ с его сегодняшними ценностями. Армения означает не только территорию и народ – нет, там есть еще другая, третья сила – род, – без которой не живет, не развивается народ под звездами славы и величия. Армянский род – это армянская земля, вся в пламени и мощи…(…)

Род даже за пределами Армении оживит и наделит мощью Армению внутри нас. Род – наша опора.

Род не стареет, не умеет отступать и не знает поражений. Род – свидетель времен, вечный армянин, соучастник Бога. Род – творец, народ – сотворенное. Род – машина, рождающая силу народа и носитель его силы, род несет в себе некую вселенскую порождающую силу. Это духовный замес, без которого время с легкостью поглощает народы. (…)

Народ всегда склонен превратиться в толпу, род держит в единстве и напряжении волю народа. (…)

Род может временно потерпеть поражение, но не знает пораженчества. (…)

Только роду дано искусство превращать тяжелые цепи рабства народа в орлиные крылья. Он даже в рабстве не теряет своего исторического пути. (…)

Народ – это мученическая сторона армянской души, род – героическая. Народ дает покойников, род – богатырей. (…)

Народ – настоящее, род – это вчера, сегодня и завтра. Первый часто поглощен настоящим, второй изымает нас из настоящего, показывает прошлое и будущее в идеальном свете.(…)

Жить как род означает заново переживать с помощью исторической памяти жизнь прошлых поколений, связывая их судьбу с нашей.(…)

Род – это армянский Атлас, который держит на своих плечах небо армянскости. (…) Понятие рода – это единство крови, единство судьбы, это вера и язык, это сила всего перечисленного, без которой есть толпа эгоцентричных личностей, но не нация (
ազգ).

Живя как род, мы можем воспользоваться особым героизмом нашего рода, его высоким честолюбием, его религиозным горением, культурным рвением – всем его могуществом. (…)

Если народ не живет как род, немым остается даже родной мир. Такой народ может стать чужим даже в родной среде. Народ, живущий как род, напротив, можно обречь на великое рассеяние, как Израиль, но он всегда останется свободным от внутреннего психологического рассыпания. (…)

Религия рода (
ցեղակրօնութիւն) – вот панацея, без которой армянство останется политически самой обездоленной частью человечества. (…)

Всегдашняя задача любого адепта патриотизма и национализма – приобщить среднего человека к вечности, каким-то образом сообщить ему веру в нацию как вневременное «сообщество мертвых, живых и еще не родившихся» (Энтони Смит) и сделать такую веру актуальной, т.е. сопряженной с жизнью этого среднего человека, который инстинктивно бежит от вечности, прячется от нее во все щели, не желает становиться ее частицей. Именно таков смысл слов Нжде: «Понятие рода – тот замес, который связывает друг с другом поколения, так же как известь связывает камни величественного здания». Казалось бы, узкий «род» раздробляет народ на землячества, тайфы, кланы, семьи – именно от этого Армянство страдало на протяжении веков и продолжает страдать. Но истина, отчасти парадоксальная, состояла для Нжде в том, что для возрождения нации род не изживается, а расширяется. Ощущение родственной связи не только со всеми живущими армянами, но и со всеми прошлыми и будущими поколениями означает, что судьба нации воспринимается как глубоко личное дело. Именно в этом случае реализуется то вечное героическое и творческое начало, которое потенциально всегда в наличии.

Речь не о поисках какого-то единого для любого места и любой эпохи «философского камня» или заклинания, способного все превращать в «золото». Но совершенно очевидна важность выбора слова и образа.Для обозначения вечной, иррациональной, нематериальной силы, которая превращает этническое сообщество в нечто большее, чем «толпу эгоцентричных личностей», силы, ответственной за его победы, созидание, за все проявления коллективной воли этноса к жизни, Нжде мог выбрать разные слова, но счел необходимым использовать слово «ցեղ». Будучи не кабинетным схоластиком, но политическим вождем, прекрасно зная психологию всех слоев Армянства, он, безусловно, сделал точно рассчитанный выбор.

Конечно, идеология Цегакрона была во многом порождена современными Нжде европейскими идеологическими доминантами. Когда-то армянские патриоты искали идеологическую опору в европейских масонстве или либерализме, социализме или коммунизме. В таких идеологических заимствованиях важны два аспекта: четкое разделение национальной цели и идеологического средства, эффективный и творческий характер преобразования и национализации идеологии. Нжде писал по этому поводу: «Европейское должно служить только средством для проявления и роста нашего собственного. Народ принимает чужую культуру, ассимилируясь, род национализирует принятое». То же самое можно сказать об идеологии – происходит либо политическая ассимиляция тех, кто ее принял, либо национализация ее самой. В этом смысле Цегакрон занимает особое место, как творческой переработкой европейских идей, так и первичной основой, созвучной армянскому самовосприятию. Главными причинами отсутствия расизма и ксенофобии в идеологии Цегакрона была сама суть борьбы за справедливость народа, подвергшегося Геноциду, а также естественность для Армянства кровно-родственных представлений о нации.

Термин «ցեղ», переосмысленный как «этнос» в кровнородственном смысле, насыщенный метафизическим историзмом, был поставлен на место научно-рационального термина «раса», и это имело решающие последствия. Если современные Нжде европейские националистические идеологии через присущий Европе рационализм быстро скатились к материально-биологическим, генетическим признакам и через это к радикализму национальной исключительности, расизму, измерению черепов, ксенофобии, неизбежно подтачивающим героическое начало, то арменизация идей «крови и почвы» радикально изменила их смысл, практически исключив элемент сугубо биологической наследственности и шовинизма.

Вот что писал о европейских расовых теориях Курт Хюбнер: «…романтика противопоставила механической парадигме Просвещения мышление, выводимое из принципа жизни и организма. (…) Соответственно, и нация, esprit general (общий дух. – К.А.), должна пониматься как органическая структура. Приверженцы фашизма во второй половине XIX века (здесь имеются в виду европейские теоретики расизма. – К.А.) еще пребывают в плену романтики в той мере, в какой они, при всех своих различиях объединившись против Просвещения, опираются на категории жизни и организма. Но здесь с некоторых пор все сильнее доминируют естественные науки». Далее, противопоставление Хюбнером романтических и расовых представлений о нации вполне применимо к противопоставлению идей Нжде и ультранационалистических, расистских идей, которые в 1930-е годы в разной степени стали популярными почти по всей Европе: «Романтическое понимание организма, более близкое к метафизике, отныне истолковывается в смысле эмпирической биологии. В политическом контексте романтики понимали под организмом нечто духовное, между духом и биологическим феноменом существовала лишь аналогия. Их наследники, однако, укореняли эту духовность в биологической материи. У них она вырастала на почве расы, да и была всего лишь ее функцией».

В идеях Нжде крайне важна их метафоричность, при попытке изложить их в аналитических категориях сразу же возникает угроза скатывания к европейским расовым теориям. Для сравнения: в статье Каро Геворкяна («Ցեղ, ազգ, ժողովուրդ»), которая как будто разъясняет идеи Нжде, мы фактически имеем простой перевод на армянский язык европейских теорий, когда для термина «ցեղ» уже напрашивается перевод «раса»: «Ցեղ» – это не «ազգ», и «ազգ» – не народ, даже в обычном простонародном понимании или простом словоупотреблении. «Ցեղ» – это прежде всего единство антропологических свойств, их синтетическая целостность. Каждый «ցեղ» имеет свой физический облик, который путем крови продлевается в вечность. Однако это одновременно и наследование самобытных и характерных душевных свойств, то есть их перенос и преемственность от поколения к поколению, их начало,  продолжение и смерть для выродившихся и исчезающих «ցեղ»-ов. Иначе говоря, «ցեղ» – единство Крови (антропологических свойств) и Духа (характерных душевных свойств), к которому часто присоединяется ряд  второстепенных элементов в зависимости от различий среды и ее изменений».

Сравнивая тексты Нжде и Геворкяна, мы видим, что приоритет воли и духа диктуется самим принципом мышления. Рационалистический принцип так или иначе утверждает приоритет материального, метафорически-образный – духовного.


Уровневый подход

При жизни Нжде исторические обстоятельства оставляли мало шансов на претворение в жизнь его идей, но второе их открытие спустя более полувека, несомненно, оказалось гораздо важнее. Многим героям и добровольцам войны за Арцах идеи Нжде помогли сделать осознанный выбор.

Наследие Нжде – классика армянской национальной идеологии, ее вершина. Тем не менее надо отдавать себе отчет, что с 1930-1940-х и даже с 1980-1990-х годов произошли огромные изменения. Очень важно, чтобы при сохранении ключевых констант национальная идеология не отрывалась от современности и практики, не ограничивалась вневременными истинами. Национальная идеология должна задаться вопросом, как сегодня обратить на пользу Армянства все еще сохраняющееся чувство кровного родства, чтобы оно не оставалось, как в анекдоте, на уровне «кайф, правда?» (что мы армяне). Непродуктивно декларировать максимально высокие требования к отдельной личности, не заботясь о том, что подавляющее большинство армян – как в Армении, так и в спюрке — не желают соответствовать даже на порядок меньшим требованиям. Само сведение вопроса на уровень индивида без рассмотрения системных механизмов – еще одно свидетельство крайней архаичности и слабости мысли, буквально загипнотизированной собственным пафосом. Точно так же можно охарактеризовать совершенно не оправданное реальным положением вещей создание каких-то скороспелых структур с громкими названиями, что превращается просто в профанацию высоких идей (об этом мы писали в предыдущей части статьи). В каком бы цейтноте ни находилось Армянство, самая быстрая дорога – отнюдь не самая короткая, по той простой причине, что последняя представляет собой не реальный путь, а умозрительно вычерченную прямую линию.

Оптимальный путь состоит в повседневной кропотливой работе в первую очередь с человеческим ресурсом. По отношению к нации армяне находятся на совершенно разных «энергетических уровнях» – от тех, кто покинул Родину и живет в спюрке с осознанным стремлением поскорее ассимилироваться, до человека, готового осознанно и долговременно жертвовать собственным благополучием и в пределе даже жизнью. Более чем очевидна необходимость работать на всех уровнях, создавая системные условия для «перетягивания» масс людей с их уровня на следующий. Бессмысленно обращаться в пространство к абстрактному диаспорному армянину или такому же абстрактному гражданину Армении с какими-то нравоучениями и призывами. Какие бы вдохновенные речи ни звучали, каким бы высоким ни был общеармянский авторитет оратора, практический результат будет близок к нулю. Какой толк обращаться к «воскресному армянину», который где-то за тридевять земель от Армении ограничивается тем, что ходит по воскресеньям кушать хаш или играть в нарды, с призывом переселяться на освобожденные территории? Но списывать огромное количество таких людей со счета – это не политика, а инфантильные капризы. Надо для начала просто приподнимать людей, в первую очередь молодежь, из болота обывательства, приоткрывать для них дверь з их убогого мирка в большой и прекрасный мир борьбы. В то же время у кампании в пользу заселения освобожденных территорий есть и сегодня своя очень небольшая аудитория, но здесь уже работа с людьми должна быть совершенно иной – конкретной, «штучной», без громких фраз. То же самое касается и разных категорий населения Армении: клеймить чиновников, полицию, олигархов, рядовых обывателей, потенциальных эмигрантов или просто обращаться к гражданам с «пламенными призывами» заиметь гражданскую позицию – пустое сотрясение воздуха. Нужна системная адресная работа с разными социальными группами, при этом важно отдавать себе отчет, что иной реальной, общей для всех армян, психологической основы для выправления положения вещей, кроме чувства кровно-родственной общности, пока нет и в ближайшей перспективе вряд ли появится.

Конечно, квази-родовые чувства слабеют. В Армении – под действием резкого скачка в сторону социального неравенства, в спюрке – под действием доминирующей в других обществах психологии. Возобладают ли они в очередной раз над объективными различиями внутри Армянства, сказать трудно. Важнейшая проблема в том, что при отсутствии эффективных системных механизмов, вовлекающих людей в социально-политическое действие, при ограниченности их жизни «потолком» повседневного быта эти чувства укореняются на уровне сугубо бытовой родственности, где часто перерождаются в свою противоположность – индивидуализм и внутреннюю конфликтность.

Любому человеку было бы психологически сложно все свое время день за днем, год за годом проводить внутри семьи – в Армении человек остается в армянской родовой «большой семье» дома и в гостях, на работе и с друзьями, в своем дворе и на улице. С одной стороны, ожидая от окружающих теплого, родственного отношения, он инстинктивно ожидает реального понимания и поддержки и разочаровывается, не встречая таковых. С другой стороны сам он далеко не всегда готов проявлять понимание и оказывать поддержку другим, потому что постоянная, непрерывная родственность, погруженная, как в трясину, в бытовые мелочи, раздражает и угнетает. В отсутствие больших общих дел она вырождается в пустословие (в том числе застольный патриотизм), фарисейство, мелкую склочность. Отсюда и внутренняя конфликтность, и индивидуализм, порожденные разочарованием в общеармянской родственности, отталкиванием от нее, стремлением вырваться из этой атмосферы вплоть до эмиграции.

С кровно-родственной психологией связаны проблемы внутренней организации Армянства в том числе выстраивания власти в диаспорных «общинах» и армянских государствах. Сколько бы ни говорилось о «собственном пути» разных народов и цивилизаций, современная и эффективная организация общества – это по сути ряд «технологий», появившихся на Западе. Из них можно выбирать, их можно по-разному адаптировать, но они так же  безальтернативны, как, например, Интернет. С кровно-родственной психологией они стыкуются очень непросто, ведь она еще архаичнее, чем общинная. Тем не менее проблемы стыковки архаичного и  «технологически»-эффективного не означают жесткую необходимость устранения первого во имя второго. Архаичность основы должна быть осознана и сбалансирована наиболее современными и передовыми политическими, социальными, информационными и проч. технологиями (а не паникой от самого слова «глобализация» и от других веяний времени). Но главное условие позитивного использования кровнородственной психологии – масштаб видения будущего и готовность действовать для изменения настоящего. Родственность становится угнетающей, перерастает в свою противоположность при отсутствии больших социально-политических задач, масштабных общенациональных целей. Когда эти цели и задачи практически ставятся, родственность может стать уникальным ресурсом для их реализации.

Продолжение следует.
Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>