вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Глобализация и мы"

06.03.2007 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №5 (8).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

В разговоре о глобализации приняли участие Карен Агекян (“Анив”, Минск) и Рачья Арзуманян (“Анив”, Степанакерт), философ Арсен Меликян (Ереван), зам. гл. редактора газеты “Голос Армении” Левон Микаэлян, доктор философии и видная общественная деятельница Тесса Саввидис (Хофман) (Берлин), доктор политических наук, заместитель руководителя представительства ОБСЕ в Беларуси Ваграм Абаджян (Минск), глава отделения российского института стратегических исследований Александр Скаков (Москва), историк Альдо Феррари (Милан-Венеция). Нам также прислали свои работы писатель Л. Хечоян (Раздан), историк Л.-Б. Зекиян (Венеция).


К. Агекян: Хочу начать с частного вопроса. Не так давно по первому каналу армянского телевидения я услышал здравое суждение о наружной рекламе в Ереване. В большинстве своем на ней изображены люди с неармянским типом внешности. А ведь рекламные персонажи символизируют благополучие, успех. Такие “визуальные эффекты” эффективно действуют на подсознание. В связи с этим могу привести пример наружной рекламы в Минске: не так давно президент Лукашенко высказался в пользу того, чтобы на наружной рекламе в городе любых компаний, в том числе иностранных, были преимущественно белорусские лица, то есть лица граждан и гражданок Беларуси.

А. Меликян: В Ереване количество наружной рекламы превышает, пожалуй, все разумные пределы, — она не столько “двигает” торговлю, сколько становится этаким модернистским знаком, элементом дизайна, символом свободного рынка. Надо иметь в виду, что реклама в пост-индустриальном обществе изменила свою сущность, — она не является более эффективным способом организации продаж, а, скорее, результатом этих продаж. Делают рекламу не для того, чтобы продавать товар, а продают, чтобы иметь возможность делать рекламу. В современной рекламе важно понятие брэнда, который является чистым знаком, указывающим на самого себя. Обмен знаками, принадлежность к знаку, стилистическая раскрутка знака гораздо важнее, чем время от времени покупать, например, кока-колу и пить ее, сидя перед телевизором. Таким образом, реклама стремится стать необходимым элементом жизни, а не товара, который нужно реализовать. В Ереване рекламируют известные брэнды, такие, как Marlboro или Sony, и многие другие. Теперь представим известный сюжет с ковбоем на коне, закидывающем лассо на дикого жеребца. Как вы думаете, если этот ковбой будет с армянским фенотипом, какую реакцию можно будет ожидать от потребителей такого визуального симулякра? Это же полная профанация и дискредитация брэнда! Могу сказать, что почти все армянские брэнды (например, коньяк или сигареты) имеют армянскую сущность, — природа, люди, язык. А вот иностранные брэнды показаны в первозданном визуальном виде. Меняют лишь литеры текста на армянский, и то лишь под давлением законодательства. Такой подход мне представляется более разумным, чем псевдонационализм в отношении рекламы.

К. Агекян: Реклама в девяти случаях из десяти прославляет потребителя товара, а не его производителя. Понятно, что придавать армянские черты ковбою или человеку, одетому как тирольский крестьянин, было бы абсурдным. Но ведь большинство фирм сами, без чьих-либо ценных советов пришли к необходимости помещать на рекламу людей самых разных народностей и рас — смотри рекламу сигарет, мобильной связи и др.

В Армении “Марльборо” с таким же успехом, как и ковбой, мог бы рекламировать армянин, задумавшийся о мировых проблемах с чашкой кофе и сигаретой. Тем более, что Армения по статистике, к сожалению, одна из самых курящих стран.

В постиндустриальном обществе все отмеченное господином Меликяном действительно имеет место. Но, как мне кажется, стилистическая раскрутка знака, его внедрение в жизнь без прямой связи с товаром все равно, в конечном счете, нацелены там на продажи. Другое дело страны “третьего мира”. Здесь излишнее обилие рекламы призвано поднять престиж, продемонстрировать “мировой уровень” лавочки, магазина или торгового центра, снять ощущение бедности, маргинальности, жизни на обочине. Всем нам приходилось видеть убогую палатку с жалкими автомобильными запчастями, украшенную флажками и логотипами десятка знаменитых автомобильных марок.

Таким образом, обилие рекламы на пустом месте — есть результат ощущения собственной вторичности или третичности в глобализованном мире. Но по принципу положительной обратной связи обилие рекламы только усиливает в конечном счете это ощущение. Рекламные образы не втягивают данное “место” в глобальный мир, а, скорее, отсылают туда отдельно взятого человека, вызывают желание приобщиться к расе “идеальных потребителей”, отличной (в нашем случае даже внешне) от окружающих его людей.

Р. Арзуманян: Думаю, все гораздо проще и в то же время сложнее. Реклама в армянском обществе может нести постиндустриальную нагрузку или классическую. Вопрос в том, отражают ли процессы внедрения рекламы в армянское общество общую проблему вхождения армянства в эпоху глобализации. Думаю, что да, отражают — если и не все оттенки, то достаточно широкий их спектр.

Тогда становится актуальным ответ на вопрос: как нам реагировать на появление рекламы, которую мы не в состоянии остановить. Отвечая, мы неизбежно придем к вопросу оценки масштабов и глубины процессов глобализации.

Важно оценить, являются ли сегодняшние процессы уникальными в истории человечества или же в прошлом оно уже проходило через нечто подобное. Если мы пока имеем дело только с изменениями по количественной шкале — невиданным расширением географического, экономического, технологического и прочих пространств — насколько вероятен переход “количества в качество” и появления новой реальности?

В. Абаджян: Известный философский постулат о переходе количества в качество не всегда правилен. Но как раз по отношению к сегодняшней глобализации он вполне применим. Принципиально важно, что история ускоряется, сжимается во времени. То, что раньше происходило за столетия, теперь происходит за десятилетия, и даже быстрей. Ускоренное протекание всех событий — главная причина, которая порождает множество важных следствий.

А. Скаков: Глобализация сегодняшнего дня, очевидно, не уникальна. По крайней мере три примера: эллинизм, поздний Рим, исламский мир. Только охват глобализации увеличился.

К. Агекян: Любая мировая религия — это опять таки вариант глобализации со своим lingua franca — латынью или арабским. Другое дело, прежние глобализации не охватывали весь земной шар. Часто они проводилась в огромном огороженном пространстве, как в Советском Союзе. Здесь абсурдная с экономической точки зрения перевозка необходимого для завода сырья с одного конца страны на другой при наличии его под боком диктовалась задачей не допустить регионализма, самообеспечения, замкнутости. Здесь открыто была провозглашена политика создания совершенно новой культуры, воспитания нового человека, слияния разных по традициям наций и народностей в “новую общность”. Мне кажется, именно методичная и целенаправленная денационализация в СССР (которая в первую очередь, безусловно, ударила по русскому народу), сделала постсоветское пространство таким уязвимым для всего негативного, что несет с собой сегодняшняя глобализация.

В. Абаджян: В основе всей идеологии коммунизма лежала глобализация. Помните строки Чаренца: “Еще придет Ильич, чтобы войти во Всемирный Совнарком”? В этом плане коммунисты опередили американцев, которые сейчас заняты тем же самым. Если раньше было homo soveticus, то сейчас homo democraticus. Идея демократии вроде бы неплоха, но “дорога в ад вымощена благими намерениями”.

Т. Саввидис (Хофман): Конечно, глобализацию понимают по-разному, но в любом случае я уверена, что это не новое явление, хотя современная волна, возможно, радикальнее предыдущих. Национальные государства появились сравнительно недавно, до них существовали мультиэтничные, плюралистические империи, государства, общества. По-моему, в древности мир был более “глобальным”, чем в XIX веке, при триумфе национализма. Такие государства, как Римская империя, объединяли в рамках единой системы законодательства совершенно разные народы, культуры, традиции. “Глобальными” государствами были и Оттоманская, и Российская империи, хотя их граждане, особенно граждане Оттоманской империи не пользовались равными правами. Местом встречи религий и культур были древние метрополии, такие как Александрия и Константинополь, а также бордерленды и “имперские окраины”, в том числе Армения, попадавшая на протяжении истории под влияние многочисленных, часто противоположных культур и религий. Уникальную особенность армянской культуры составляет именно эта смесь разнообразных влияний. Находясь на перекрестках торговых путей и в пограничной зоне враждующих империй, армяне научились выживать в самых разных и самых сложных условиях.

А. Меликян: Если определять процесс глобализации как движение от конфронтации к консенсусу, следует признать, что такие попытки осуществлялись на протяжении всего обозримого исторического прошлого. С другой стороны, не могу не согласиться, что современные процессы глобализации носят уникальный характер. Архетипически можно выделить эллинский и римский тип объединения и унификации мира. Эллины были уверены в собственном культурном превосходстве. Эллинская наука и мудрость были способны абсорбировать и легитимировать любой тип знания и жизни. Этот универсальный инструмент позволил Александру Македонскому произвести свои завоевания и утвердить греческую культурную доминацию над миром. Аналогично, римский принцип доминации можно назвать политико-юридическим. Римляне создали поистине универсальный инструмент, способный унифицировать некоторые параметры жизни разных народов. Что касается современных процессов глобализации, то к вышеназванным можно присовокупить экономический, социальный и сексуальный принципы универсализации и унификации.

Р. Арзуманян: Соглашаясь с утверждением, что мы имеем дело с неким процессом, импульсом, я все же остерегусь квалифицировать его как положительный или отрицательный. Это некий объективный и всемирный процесс, которому присущи как объединительные черты, поиск некого консенсуса на глобальном уровне, так и дробление, фрагментация, доходящая до уровня отдельной человеческой личности, не говоря уж о социальных конструкциях.

Да, процессы глобализации объединяют человечество в некую общность, но они точно также разрушают традиционные, привычные социальные структуры и реальность, трансформируют человеческую личность, что не может не сопровождаться конфликтом, правда уже не глобальным, но локальным, внутри традиционного социума, на микроуровне. Группа трансформаций на уровне личности — повышение квалификации, возросшая готовность вступать в ассоциации и союзы, возрастающая мобильность — приводят к изменениям во властных отношениях между личностью и социальными структурами. Это в свою очередь вызывает напряженность между глобальными структурами с одной стороны и государственными институтами, традиционным обществом с другой.

Сам термин “глобализация” вводит нас в заблуждение, поэтому ряд исследователей предлагали заменить его на другой, как-то фрагменграция (фрагментирование + интеграция), глокализация (глобализация + локализация).

Л. Микаелян: На мой взгляд, не претендующий на оригинальность, цель глобализации — это управление миром через искусственно создаваемый хаос. Хаос создается посредством разрыва всех существующих в мире традиционных связей на макро- и микро- (индивидуальном) уровне. Процесс этот абсолютно уникален и не имеет аналогов в мировой истории. Он длится чуть больше 200 лет и отличается от всех упомянутых в беседе примеров глобализации. Это уже не просто разрушение традиционных структур и реальности, в основе современной глобализации лежит совершенно иной процесс — разложение. Разложение — то же разрушение, но доведенное, условно говоря, до мельчайшего, “молекулярного” уровня. Главная его цель — абсолютная необратимость. Достигнуть этой цели можно, действуя по простому, даже примитивному принципу — все должно делаться “вопреки”, точнее “наоборот”, “прямо противоположно” тому, что предлагалось традицией. Начавшись с разрушения “алтарей и тронов”, то есть государства и церкви как инструментов, объединявших людей в устойчивые корпоративные сообщества, процесс разложения со временем, особенно в последние полвека, распространился на такие организмы, как нация, семья, личность. Это ни в коем случае не “объективный и всемирный процесс”, а процесс направляемый. Слава Богу, пока он не распространился (во всяком случае не с такой силой) на многие, можно даже сказать, большинство стран и народов (мусульманский мир, Китай, Индия, отчасти Россия, Япония и т.д.), и еще неизвестно, кто в этом соперничестве рухнет раньше.

Р. Арзуманян: Если говорить о стратегии, тактике внедрения процессов глобализации в том или ином обществе, неизбежно встает вопрос о том, кто является глобальным оператором и какие он преследует цели. Тем самым мы становимся на путь, который приводит нас к понятиям “столкновение”, “вторжение”, “агрессия”, а значит к войне, что есть непозволительная роскошь упрощения ситуации и явления в целом. Это путь, по которому сегодня идет исламский мир, — разрушительный и обреченный.

Думаю надо согласиться с тем, что в данном случае мы имеем дело с более фундаментальным феноменом, который еще предстоит понять, осмыслить. Я тоже склонен считать, что аналогичные, схожие процессы, пусть не такого масштаба, уже имели место в истории человечества и, следовательно, у нас есть шанс опереться на соответствующий опыт Армянского мира при формировании отклика на новый вызов.

Однако, важно понять, какие параметры процесса глобализации являются все же уникальными и абсолютно новыми. Для меня таким параметром является апелляция непосредственно к отдельной личности. Личность атомизируется, вырывается из традиционных, наработанных в течение тысячелетий социальных систем и контактов, точнее выстраиваются новые коммуникации личности с внешним (возможно и внутренним?) миром, которые не используют старые, привычные, традиционные методы коммуникации в социуме. Мы имеем дело с двумя процессами, — унификацией, то есть разрывом, разрушением сложных социальных связей и намерением достичь универсализма, когда личность, минуя прежние связи и системы, легко вступает в новые и непривычные. Для старых и состоявшихся народов ситуация выглядит необычной и опасной.

А. Скаков: Глобализация — это не консенсус, а конфронтация, конфликт и война. Конфронтация с традиционной культурой и ее миром, основанным на сложной системе связей. Мир глобализации основан на более простой системе связей по линии “один индивид — все общество”.

Обречена ли традиционная культура? Не уверен. Не думаю, что исламский мир в своем противостоянии с Западом обречен. Но чтобы противостоять, надо быть именно миром. Вы говорите об “армянском мире”, а существует ли он? Как и “русский мир”? Можно ли ставить эти “миры” на одну доску с действительно целостным миром ислама? Не иллюзии ли это, не осколки ли умирающих традиционных культур? Несколько десятилетий, одно поколение, и мы станем, в общем-то, совсем одинаковыми. Все-таки, “христианское наследие”, “европейский выбор”...

А тех, у кого нет такого наследия и такого выбора, но нет и глубоких традиций иной культуры (как у мусульман или представителей конфуцианско-буддийского мира) — переварит ли их глобализация? Сомневаюсь, или, вернее, “переварит” не полностью. “Плавильный котел” — это миф. На самом деле, глобализация и культура потребления из мачо делают тунеядца и бандита, но никак не добропорядочного бюргера. Создается обширная периферия “евроатлантического мира”, которая несет в себе угрозу уничтожения этого мира. Как в свое время такую угрозу в отношении Римской империи осуществили не до конца “глобализированные” варвары.

Кстати, традиционная культура не менее агрессивна, чем массовая. Традиционные институты (вам ли, живущим на Кавказе, этого не знать) не менее нетерпимы, чем “геи” и “феминистки”. Утрата этой агрессивности и нетерпимости — признаки углубления кризиса традиционной культуры.

Л. Микаелян: О “русском мире” судить г-ну Скакову, а об армянском мы точно можем сказать, что он существует, и не менее 1500 лет, если иметь в виду тот момент, когда это словосочетание было письменно зафиксировано в работах армянских историографов с точным объяснением, что именно они под “армянским миром” понимали. Конечно, ныне, после колоссальных испытаний, говорить о целостности армянского мира приходится с оговорками, однако в последние годы процесс его дальнейшего распада, очевидно, остановлен и делаются последовательные попытки его консолидации на государственном и общественном уровнях. С другой стороны, исламский мир в действительности вовсе не так целостен, как следует из слов г-на Скакова. Возможно, о его целостности можно говорить только в смысле противостояния глобализации.

Р. Арзуманян: Мне представляется, что аргумент географического пространства в данном случае играет второстепенную роль и должен быть исключен в качестве определяющего параметра. Тот факт, что империя Александра Македонского или Поднебесная четко проводили грань между собой и миром “варваров”, а глобализация охватывает весь земной шар, не позволяет объяснить происходящее и ничего не меняет, если оставаться в рамках культурного процесса. Земной шар, как объект, также ограничен, и возможность контролировать весь земной шар есть аргумент и инструмент из мира технологий, но не культуры. Гораздо более важным представляется намерение нового мира разрушить традиционные, наработанные в течение тысячелетий связи в социуме и лично мне достаточно трудно вспомнить какое-то другое общество, которое имело бы такие же амбиции, если речь не идет о разворачивании новой религиозной или псевдорелигиозной системы. Можно вспомнить провалившийся большевистский эксперимент, который преуспел лишь в разрушении традиционных социальных связей и иерархий, но не создал ничего путного, жизнеспособного.

К. Агекян: Суть не в том, чтобы квалифицировать процесс, как плюс или минус. Любой вид интеграции невозможен без подрыва в той или иной степени локальных структур, ослабления нитей, привязывающих человека к месту, социуму. Сама по себе глобализация не есть чей-то заговор. Это неизбежный процесс, энергию которого пытаются оседлать. Процесс, который, возможно, развивается по правилам zero-sum game, где выигрыш возможен только за счет чьего-то проигрыша, хотя глобализацию часто представляют процессом, где выигрывают все.

Но есть ли сейчас целевая программа нового “Интернационала” по выращиванию пресловутого международного потребителя видеоклипов, биг-маков и кока-колы, готового принять всех правителей, каких по “ящику” объявят демократами? Вряд ли дело обстоит именно так.

Я бы не стал считать особенностью сегодняшнего дня процессы унификации, интернационализации неких ценностей с опорой на экономический или военно-политический ресурс. Засилье чужой культуры, чужих ценностей — вечная тема, достаточно вспомнить хрестоматийные речи Чацкого.

Сегодняшняя глобализация в меньшей степени есть результат целеполагания, она в меньшей степени идеологична, чем все предыдущие, от эллинистической до глобализации по-советски. (Безусловно, это не значит, что ее не используют активно для своих целей самые разные силы). Теперешняя глобализация в самом деле апеллирует к личности, к атому в отличие, например, от коммунистической, католической или исламской глобализаций, которые разрушали старые связи, насаждая представление о новой, классовой или религиозной общности.

Л. Микаелян: Глобализация — это процесс, где проигрывают все... Сегодняшняя глобализация идеологична абсолютно.

Р. Арзуманян: Г-н Агекян прав — в случае с глобализацией не просматриваются (во всяком случае для меня) та система ценностей, то пространство, “счастливое будущее”, в которое намерены привести человечество ее адепты. Человечество привыкло к персонификации, проявленности, а в данном случае и сами цели, и движущие силы остаются непроявленными, что заставляет насторожиться, ответственнее и глубже подойти к данному феномену.

В. Абаджян: Даже если такие силы есть, мне о них ничего неизвестно. Я считаю, что глобализация развивается в силу естественных процессов развития. Тут как раз можно сказать “нарочно не придумаешь”. Любой прогресс нельзя однозначно оценить положительно или отрицательно, он всегда имеет свои плюсы и минусы. Глобализация — обоюдоострый меч.

Л. Микаелян: Система ценностей не может просматриваться, так как она не существует, а существует только система традиционных ценностей “наоборот”, вывернутая наизнанку, подвергнувшаяся разложению. “Счастливое будущее” не просматривается потому, что его не будет, а будет царство хаоса, как некоторые называют — “царство Сатаны”. Оно счастливым ни для кого, кроме как для Сатаны, быть не может по определению.

Р. Арзуманян: Хотел бы привлечь внимание к высказанному г-ном Скаковым тезису о том, что глобализация — это конфронтация, конфликт на уровне отдельной личности. Именно в данном факте я вижу основное различие между глобализацией и другими историческими прецедентами “сотворения мира”.

В глобализации настораживает, тревожит именно желание свести все многообразие связей к отношениям “один индивид — все общество”, исключить иерархию, что уже является нонсенсом. Мне просто трудно найти примеры “плоских” обществ, без иерархии, тем более претендующих на охват всего человечества. Поверить, что она сформируется в будущем, как результат процессов самоорганизации в “плавильном котле”? Скорее стоит предположить, что иерархия уже существует, но предпочитает пока оставаться в тени.

К. Агекян: Причиной исторического зла может быть не только идея социального или расового превосходства, но и прямо противоположная идея общности человечества в смысле одинаковых чаяний и ценностей всех людей на Земле. Глобализация — мощное средство продвижения последней идеи. Мир считается однородным пространством — на всем его протяжении можно применять универсальные методы.

То есть, к примеру, телешоу закупается и прокатывается по каналам самых разных стран с копированием даже интерьеров и внешности ведущего. Универсальные шаблоны дня позволяют сэкономить время и, самое главное, оправдываются. Сегодня в желании распространить на весь мир единые принципы экономической, социальной и политической организации лежат не идеологические принципы, а универсальное стремление к экономии времени в условиях его дефицита, стремление к упрощению оперирования реальностью.

Л.Микаелян: “Универсальное стремление к экономии времени” — не слишком ли простое объяснение?

К. Агекян: Безусловно, оно не может быть исчерпывающим. Простые объяснения всегда сомнительны, даже если вести речь о менее масштабных явлениях.

Если взять Британскую империю, она не пыталась перенести в колонии систему управления, принятую в метрополии. Советский Союз, наоборот, стремился распространить свою систему парткомов с Восточной Европы на Западную, а также на “третий мир”, чтобы все нити через “первых секретарей” тянулись к Кремлю. Распространяя свою систему и свои ценности, Соединенные Штаты, на мой взгляд, не ставят себе сегодня нереальную задачу: в традиционном смысле слова подчинить весь мир или непосредственно управлять им из одного центра. Во-первых, не факт, что демократическую или даже квазидемократическую страну легче подчинить свою влиянию, чем диктатуру или олигархию, где вполне достаточно гарантировать одному человеку или кучке людей пожизненную власть, чтобы получить послушных марионеток. Во-вторых, не факт, что демократические выборы страхуют от угроз — американцы на свою голову решили способствовать демократическим выборам в Палестине и получили правительство “ХАМАС”. В третьих, не факт, что культура, переориентированная в целом на Запад, обеспечит лояльность общества к Западу, что доказывают явно выраженные антиамериканские настроения в России. И, самое главное, не факт, что Америке нужен совершенно безопасный мир и не нужны в том или ином виде “силы зла”, как средство консолидации общества.

Стремление унифицировать мир связано в первую очередь с тем, что с таким миром проще и удобнее работать. Повседневное управление миллиардами людей через “вертикаль власти” невозможно и не нужно, но тут и там по “шарику” постоянно будут возникать с одной стороны проблемы, с другой — перспективные проекты. В условиях унификации нет нужды десятилетиями выращивать специалистов по той или иной культуре или ломать себе голову, разбираясь в тонкостях этикета, принятого у какого-нибудь кочевого племени. В случае необходимости легко решить проблему или затеять новый проект, зная, что в любой стране все варианты укладываются в стандарт и решаются стандартными способами стандартным набором инструментов. Принцип экономии сил, времени, ресурсов.

Говоря о политике унификации мира, важно понимать, что это не заговор против человечества, как не был таким заговором коммунизм. С той же милой непосредственностью, как раньше в Кремле, в Вашингтоне считают, что несут народам лучшую жизнь.

В целом я считаю глобализацию естественным и неизбежным следствием модернизации. Любой естественный феномен такого масштаба мировые центры силы, конечно, стремятся использовать для своих целей. Поэтому и возникает дополнительная “политическая” составляющая.

В своей крайне любопытной статье, опубликованной в еще в 2000 году в “Независимой газете” генеральный директор информационно-аналитического агентства при Управлении делами президента РФ А.А. Игнатов различал следующие аспекты глобализации: 1) ”ментальный” или культурно-идеологический — здесь он выделил религиозную глобализацию, начавшуюся с появления первых монотеистических религий, а также “непрерывный процесс унификации культурных предпочтений человечества — начиная с итальянского Ренессанса, культурная глобализация прошла через “французское”, “английское” и “американское” влияния с расширяющимся географическим ареалом”, 2) территориальный — “процесс укрупнения государственных и надгосударственных образований... концентрация финансовых, трудовых и иных ресурсов в ограниченном городском пространстве”, 3) экономический — глобализация рынков и укрупнение организационных структур экономики — “от средневековых цеховых организаций до глобальных сверхкорпораций”, 4) информационно-коммуникационный, 5) этнический — в частности, “взаимная ассимиляция различных этнических групп”.

Можно по разному оценивать вектор мировой истории за последние века, но трудно представить, при каком развитии событий хотя бы один из перечисленных аспектов мог бы не проявиться. Другое дело, что в каждом из этих неизбежных процессов скрыт огромный энергетический потенциал, способный трансформировать, разрушать, разлагать на молекулы и атомы, как справедливо отмечает г-н Микаэлян. Причем как в случае “неуправляемой реакции”, так и в случае “реакции”, управляемой из тех или иных кабинетов.

А. Меликян: Если полагать, что процесс глобализации находится “по ту сторону добра и зла”, нам остается только работать с его последствиями, — подобным образом действуют после землетрясений, цунами или урагана. Но откуда тогда берутся антиглобалисты, против чего и кого они выступают? Почему, в конце концов, “макдональдсы” стали неизбежной мишенью этих людей?

Р. Арзуманян: Я все же провел бы грань между глобализацией и западной культурой, которая, на мой взгляд, стала первой жертвой инициированных ею же процессов. На месте “опоздавшей Европы” вполне могли оказаться Китай или исламский мир.

Трудности в понимании природы процессов глобализации неизбежно толкают нас на путь определения того, чем глобализация не является точно. И в этом смысле я согласен с г-ном Агекяном, ее нельзя трактовать и определять как чисто политический процесс. Попытки воздействовать на данное явление в рамках только политического пространства при помощи чисто политического инструментария есть ошибка, приведенные примеры достаточно наглядно показывают ущербность такого подхода.

Глобализация — более глубокий процесс, вопрос в том, кто, какие общества смогут его оседлать, направить его энергию на развитие своего мира. Я не очень удивлюсь, если через некоторое время лидерство в процессах глобализации перехватит тот же китайский мир, оставив далеко позади мир европейский. Глубоко убежден, что Армянский мир имеет просто блестящие возможности “оседлать” глобализацию, — это нам под силу и, как ни странно покажется, глобализация и глобальный взгляд на мир свойственны Армянству.

Л. Микаелян: Нельзя трактовать глобализацию как чисто политический процесс. Это глобальный идеологический процесс, решающий попутно и политические задачи. Армянству, возможно, присущ глобальный взгляд на мир, но не на его разрушение. Будучи народом-созидателем, армяне “оседлать” процесс глобализации не в состоянии, они могут пытаться возможно дольше сопротивляться ему за счет внутренних духовных ресурсов.

Т. Саввидис (Хофман): История армянской диаспоры насчитывает по меньшей мере тысячу лет. В условиях диаспоры армяне сохранились как нация благодаря двум качествам: гибкости и консерватизму. В бизнесе, науках и политике армяне воспринимали наиболее прогрессивные тенденции своего времени, принимали новые достижения и новые ценности, но в частной и общинной жизни, в семейном укладе и религии они старались сохранять старые традиции. Таким образом, им удалось не только выжить, как отдельной нации в трудных условиях, часто во враждебной среде, но и воспользоваться в то же время достижениями и специфическими особенностями большинства, извлечь из них пользу. Изучая историю Армении и, в частности, армянской диаспоры, я редко встречаю ситуацию “да-нет”, гораздо чаще “с одной стороны... с другой...”. Армяне двигались и движутся по дороге с двусторонним движением и, кажется, вполне успешно.

В. Абаджян: В результате глобализации все народы стали диаспоричными. Если диаспоричность считать преимуществом, мы его утратили.

К. Агекян: Я с меньшим оптимизмом, чем г-жа Хофман, смотрю на историю житья и выживания Армянства в чужой среде. Давно уже стало модным говорить, что армяне — малая нация. Неправда, даже сейчас не такая уж и малая. А могли бы быть большой, численно сопоставимой с турками. Ассимиляция началась не сегодня и не в XX веке. Рассуждая о диаспоре, мы каждый раз говорим об армянах, оставшихся армянами. Ассимилировавшиеся выпадают из внимания, поскольку оказываются за рамками диаспоры. Это иногда создает иллюзию устойчивости национальной самоидентификации у армян.

В. Абаджян: Давайте быть реалистами — ассимиляция неизбежна. Например, мы говорим о сотнях тысяч армян во Франции, но людей с четкой национальной самоидентификацией на порядок меньше. Думаю, ассимиляция в диаспоре как шла, так и будет идти, независимо от глобализационных процессов.

Т. Саввидис (Хофман): Не могу с уверенностью сказать, что сделает глобализация с родным для меня немецким обществом. Особенно западная часть Германии во многих отношениях “испорчена”. В течение десятилетий социальная защищенность, преуспеяние и благополучие заменяли для нас национальную идентичность и национальное самосознание. После 1945 года в Германии было непросто оглядываться в историю. Это направление стало презираемым, подозрительным, его старались избегать. Оглянуться назад, значило увидеть газовые камеры, миллионы убитых соседей-европейцев и ужасную войну.... Мое послевоенное поколение предпочло стать европейцами, вместо того, чтобы остаться немцами. У армян нет подобных проблем, они свободно имеют дело со своей историей. Сегодняшние трудности для них естественны, как естественна миграция. С учетом всего этого они лучше подготовлены к вызовам века глобализации, к новой миграционной волне.

А. Феррари: Глобализация вызывает много споров. Я бы не хотел давать общие определения, поскольку они часто вводят в заблуждение. Если говорить об армянах, думаю, что они одновременно очень глобализированы (особенно в диаспоре) и очень тесно связаны со своей территорией и национальными особенностями. В этом смысле они могут стать хорошей темой для исследований в контексте глобализации. С исторической точки зрения ведущая роль армян в мировой торговле в XVII–XVIII веках представляет собой интересный пример протоглобализации.

А. Меликян: Согласно легенде их происхождения, армяне были почти первыми антиглобалистами. Гайк, по преданию, отказался участвовать в строительстве вавилонской башни и удалился в Араратскую страну. То же случилось с христианством в Армении — после первых трех Вселенских соборов, армянская церковь более не участвовала в общехристианских обсуждениях. Неоднократные попытки арабов и турок ассимилировать армян провалились. Геноцид армян XIX–XX вв. — это, в каком-то смысле, реакция на отказ армян интегрироваться с тюркским элементом в регионе.

Почему армяне противились всем этим процессам? Просто, надо полагать, они ясно осознавали партикулярный интерес тех, кто стоял за этими процессами. Речь не о заговоре, а об интересе со стороны.

К. Агекян: Армяне всегда склонны искать партикулярный интерес. Мы большие скептики и нас трудно “купить” на красивые идеи. Например, сейчас, судя по опросам, большинство высказывается, как в пользу вхождения в ЕС, так и в пользу союза с Россией. И это при том, что мы до сих пор уверены в противоположности интересов этих двух сил, даже преувеличиваем эту противоположность. Парадокса тут нет. Люди не очарованы ни перспективами евроинтеграции, ни перспективами существования в функции пресловутого “форпоста” Москвы. Вероятно, они надеются, что Россия защитит их от “демократических” поползновений Европы, а Европа — от “имперского” давления России.

Л. Микаелян: Не стоит использовать словосочетание “армяне всегда...”. Каждый раз можно привести и доказать на примерах обратное этому “всегда”. Например, мало кто покупался на красивые идеи чаще, чем армяне.

К. Агекян: Самое удивительно, что в данном случае как раз правомерны взаимоисключающие обобщения. В каждом армянине, по моему скромному мнению, удивительным образом уживались и уживаются скептицизм по отношению ко всему и в то же время детская доверчивость. Там, где надо бы проявить скептицизм, мы безоглядно доверяем и наоборот.

Р. Арзуманян: Возможно ключевым словом является понятие “армянский мир”, или “русский мир”, то есть желание и потенция творить свой мир, который пока что всегда был персонифицирован. Творимые миры всегда имели творцов, которые имели Имя, — Айк или Бел — не так важно.

Опасность глобализации в том, что мы cталкиваемся с совершенно непривычным вызовом и претензией на строительство “безымянного” мира. Применение коллективного опыта народа, Традиции при таком раскладе становится проблематичным.

Антиглобалисты явно не тянут на роль “творцов” нового мира... Придут ли “новые варвары” от ислама или другие варвары, так называемые “новые кочевники” — их анализ ничего нам не дает в понимании основ грядущего мира. Варвары “разрушат цивилизацию”, но не они не являются строителями и тем более архитекторами грядущей эпохи.

Формируемый новый мир, скорее всего, не будет иметь ничего общего с миром сегодняшним. Если и будут иметь место подобие и схожесть, то по форме, но не по духу, содержанию. Точно также как внутренний мир и культура современного западного человека имеет весьма относительную связь с внутренним миром эллина. Это достаточно пессимистический взгляд и, вероятно, наихудший сценарий, поэтому у нас есть все шансы на то, что будет разворачиваться именно он.

Можно ли сопротивляться и полностью отрицать нарождающуюся эпоху? Вероятно, это лишено смысла. Наследники состоявшихся в истории миров — в том числе армянского — обязаны задуматься, каким образом, расставшись с какой частью своего духовного и исторического наследия можно выжить и сохраниться для непривычного, чужого и незнакомого будущего. Это очень жесткий вопрос, который немедленно ставит вопрос о состоятельности, “воле к жизни” армянского или, к примеру, русского миров, — в этом г-н Скаков абсолютно прав. Если этой воли нет, если нет осознания глубины и масштаба брошенного вызова, мы имеем все шансы превратиться в историю, “резервацию”, то есть нечто маргинальное, реликтовое.

Если мы имеем дело с очередным “-измом”, то в качестве реакции может быть предложена мимикрия, когда общество окрашивается в нужные цвета, повторяет слоганы, получившие статус “священных текстов” эпохи, избегая слов, на которых наложено табу. Думаю, это не такая уж серьезная проблема, — носили бабочки и котелки в начале XX века и вели разговоры об инфлюэнце, теперь будем носить деловой костюм или костюм ковбоя, рассуждая о гендерных проблемах, правах меньшинств, всеобщей и полной демократизации. Это несложно и проверено веками — той же рекламе в нужных пропорциях и в нужном качестве будут приданы армянские черты и специфика, когда за внешней оболочкой будет пробиваться армянская сущность. Вспомним фразу “mern ourish e”, — я сходу не смог перевести все оттенки данного выражения на русский, — которая может служить примером успешного сопротивления влиянию даже такого тотального инструмента, каковым является реклама.

Мимикрия и привычные методы реагирования на вызовы глобализации, конечно же, нужны — как минимум, они позволяют выиграть время для осмысления протекающих процессов. Если это переливы на поверхности очередного идеологического мыльного пузыря, ничего страшного, можно поиграть и в эту игру, тем более что армянству с вечно детской душой и неуемным желанием играть новая игра может очень даже понравиться. И тот же “хадавик” Акоп с известными лого мировых производителей на своем гараже вызывает улыбку, причем улыбку не злую, а обоюдную, — как самого Акопа, так и читающего. Мир сошел с ума, ну так и мы тоже сыграем в сумасшедших. Порой аналогичную улыбку и отношение я замечаю у тех же китайцев.

Но что делать, если мы сталкиваемся с качественно новым, неизвестным явлением, природу которого пока не в состоянии идентифицировать? Тогда мимикрия должна быть дополнена более глубоким ответственным откликом, на подготовку которого наша духовная элита имеет весьма ограниченное время, измеряемое жизнью нескольких поколений, но никак не столетий.

В. Абаджян: Как известно “свобода — это осознанная необходимость”. Не вижу ничего отрицательного в мимикрии, поскольку в каждом отдельном случае это диктовалось необходимостью, чаще всего происходило автоматически. В свое время я брал в Ереване частные уроки французского и арабского у выходцев из диаспоры. Преподаватель французского был очень похож на француза, преподаватель арабского — был вылитый египтянин. Движения, манера говорить, одеваться, внешний облик зависят от среды, это происходит помимо воли.

К. Агекян: Мы играли в самые разные игры, перекрашивались в самые разные цвета — практически во все, которые нам предлагали. Носили фески, как лояльные османские граждане, канотье, как европейцы и союзники Антанты, кожаные кепки, как большевики. Я вступал в комсомол, ни на йоту не веря в его идеи — дабы не возникло лишних проблем при поступлении в ВУЗ. Мы редко втягивались в чужие игры с фанатизмом новообращенных. Но и фанатиков сопротивления, нонконформизма среди нас почти не было. Мы считали полезным мимикрировать, произносить правильные речи, играть в игру, наивно предполагая соблюсти между делом свой интерес, но иногда увлекались до такой степени, что терпели по ходу “перекрашивания” одну национальную катастрофу за другой. Собственно говоря, все игры, в которые мы играли с большим или меньшим увлечением закончились для нас с большим ущербом или даже катастрофически. Хотя сердцевина в итоге все же уцелела. Иногда мне кажется, что армянофобия отчасти связана с этим нашим свойством — вроде меняем язык, свои имена и фамилии, становимся “большими католиками, чем папа римский”. Проблема вроде бы решена, ассимиляция закончена и вдруг оказывается, что это вовсе не так. Есть внутренний предел, сердцевина сознания, собственное “Я”. Державная сила — очередное воплощение Бэла — надеялась, что армяне первыми кинутся строить очередную “вавилонскую башню” и вдруг видит, что армяне вовсе не у нее в кармане, они снова “сменили кожу”, снова оставшись в некотором смысле самими собой. И это рождает ненависть.

Мы привыкли получать “сверху” правила игры. Возможно, проблема глобализации для нас в том и состоит, что нет однозначно утвержденных повседневных правил игры, никто в ясной и однозначной форме не “спускает” нам из Москвы, Нью-Йорка или Брюсселя перечень лозунгов к “праздничной дате”, не предписывает головных уборов, не обязывает выходить на демонстрации. Мы оказались в ситуации выбора, перед нами нечто вроде колоды карт, развернутых веером, но есть подозрение, что все они крапленые. Боюсь, мы несколько заигрались с мимикрией, с трудом осознаем саму возможность не тянуть чужие карты из колоды. Даже если глобализация не представляет из себя ничего принципиально нового, она все равно будет для нас серьезным испытанием.

Л. Микаелян: На мой взгляд, проблема глобализации, все ее трудности для нас в том и состоят, что нам однозначно спускают и обязывают выполнять вынужденно подписанные нами международные конвенции, например, условия вступления в ЕС, которые мы обязаны выполнять (и выполняем) неукоснительно и в срок. А эти условия и есть сугубо глобализационые. Конечно, мы могли бы (теоретически) выбрать другой путь, к примеру, Беларуси или Ирана, но... по сути такого выбора на было, впрочем, мы и спохватились слишком поздно.

К. Агекян: Я имел в виду не условия на уровне государства, политической системы, а предписания и запреты на уровне отдельной личности. В отличие от советского времени, отдельному человеку не предписывают ни длину волос, ни фасон брюк, ни прочего. Его не принуждают вступать в общественные организации и “товарищеские суды” не следят за его “моральным обликом”. Что касается диктата моды, она сейчас тоже далеко не так одномерна и однозначна, как раньше. На уровне личности выбор просто огромен. Другое дело, что это не свобода, а всего лишь иллюзия.

В. Абаджян: В связи с мощными информационными потоками часто возникает опасение, что мы начнем видеть мир чужими глазами. Было бы здорово, если бы это на самом деле удавалось. К сожалению, мы пока не научились смотреть чужими глазами. Я говорю не о народе, а о “decision makers” — о тех, кто принимает решения. Им надо иногда абстрагироваться и смотреть на ситуацию с точки зрения тех, кто принимает решения в Великобритании, Франции, России. Для этого нужен опыт, надеюсь, со временем он появится.

К. Агекян: Для этой категории людей в самом деле важно понимать, с кем они имеют дело. При наличии собственного взгляда на вещи время от времени действительно полезно влезать в чужую шкуру. Но ненадолго, чтобы не затвердить чужие определения и чужие схемы. Несколько характерных примеров: мы не только сами не должны называть Западную Армению “Восточной Анатолией”, нашу Апостольскую Церковь “григорианской” и “монофизитской”, мы должны активно бороться повсюду в мире с таким “словоупотребением”. Понимая кто и зачем использует в качестве составных частей глобальных схем географические термины “Южный Кавказ” или “Закавказье”, мы не должны их принимать, как истину в последней инстанции. Тем более, что Армянское Нагорье не втиснуть в эту тесную зону, как ее ни называй.

А. Меликян: О чем бы мы не говорили, — об Интернете, глобализации, Европе или Америке, единой валюте, рекламе, клонировании, терроризме, речь всегда будет идти о событии, которое трудно схватить и оформить в концепцию. Например, мы можем сказать, что эпидемия птичьего гриппа имеет глобальный характер, или терроризм носит глобальный характер. Но что это означает? Почти все в мире имеет глобальное измерение. Значит, всякое событие, происходящее в мире, непосредственным образом касается каждого из нас. Как удалось создать такую чувственно-интеллектуальную атмосферу, где каждый человек осознает себя причастным ко всем событиям, происходящим в мире? В этом, пожалуй, и заключается загадка нынешнего состояния.

К. Агекян: Я бы назвал это скорее ощущением прозрачности любых границ. Слово “причастность” подразумевает эмоциональное переживание, ответственность за все происходящее. Я бы не преувеличивал, к примеру, роль общества в гуманитарной помощи. Гуманитарная помощь — это скорее работа давно отлаженных механизмов, чем результат чьего-то массового сопереживания.

Проницаемость всяческих границ в современном мире дает нам возможность говорить в первую очередь об армянах и для армян — иначе говоря о себе и для себя — не опасаясь при этом выпустить из виду каких-то “слонов” в силу их огромного по нашим меркам размера. Именно в наше время в силу глобализации малая капля отражает в том или ином виде весь мир. Поэтому, говоря исключительно о себе, мы будем говорить глобально.

Р. Арзуманян: Отсутствие однозначных ответов не освобождает нас от необходимости формировать отклик на брошенный вызов, так как мы имеем дело с агрессивными процессами, склонными к бесконечной экспансии как вширь, так и внутрь традиционных сообществ. Хотим мы того или нет, мы должны как-то реагировать на глобализацию всего и вся, если, конечно, не готовы констатировать смерть Армянского мира, смириться с превращением его в историю.

Л. Микаелян: Подобные ситуации не должны рассматриваться даже теоретически. Ибо такого быть не может, разве что только тогда, когда это произойдет со всем миром.

Р. Арзуманян: У нас нет выбора, и мы не можем скрыться от надвигающейся глобальности в стенах армянского языка, культуры, ААЦ и проч. Все традиционные и выверенные столетиями и тысячелетиями методы защиты “дают течь”, причем самое плохое в сложившейся ситуации заключается в том, что мы до сих пор не в состоянии определить, где находится брешь, ее невозможно “идентифицировать” — понять, почему привычный и отработанный в течение тысячелетий инструментарий не работает.

Прежде всего мы должны определиться с природой брошенного вызова, причем это, как минимум, общая проблема всех народов, принадлежащих к западной духовной традиции. Затрагиваются ли духовные основы общества или это всего лишь поступательное разворачивание во времени западной духовной традиции? В последнем случае Армянство имеет шансы на относительно легкий путь выхода из кризиса. В первом случае Армянскому миру надо мобилизоваться перед лицом неведомого и быть готовым к своего рода тотальности, когда общество вынуждено реагировать на каждую незначительную с точки зрения уже развернутого, привычного мира мелочь и симптом. Что-то похожее мы видим в реакции исламских обществ, которые отчаянно и безнадежно пытаются бороться с симптомами и реалиями надвигающегося нового мира через тотальное отрицание его внешних форм.

Л. Микаелян: Хотя все традиционные и выверенные столетиями и тысячелетиями методы защиты “дают течь”, тем не менее, других нет и защита от глобализации в укреплении и развитии этих традиционных методов, в армянской духовности и культуре (простите за банальность). Другое дело, надо постараться, чтобы этот “инструментарий” работал. Почему борьба исламских общества безнадежна? Она безнадежна только в том случае, если глобализм вечен. Но еще неизвестно, кто раньше рухнет.

К. Агекян: Возвращаясь к теме мимикрии... Еще раз повторю, для нас нова сама возможность выбора. Именно она, как ни странно, создает ощущение дискомфорта. Предписание носить фески или ходить на первомайские демонстрации воспринималось как нечто естественное и незыблемое. Ради преуспеяния армянин в Оттоманской империи перебирался в Полис, в Советской — в Москву. А теперь можно “линять” в разные места и по-разному, примерять с выгодой для себя разные обличья. И вот эта множественность резко обнажила условность и временность всех ценностей и правил.

Р. Арзуманян: Думаю, тут мы сталкиваемся со своего рода наложением друг на друга двух различных процессов: “объективного” (глобализации) и “субъективного” армянского, связанного с проблемами самосознания и самоидентификации. И если первая проблема достаточно молода, то вторая является застарелой и хронической болезнью Армянского мира. Мимикрия конечно же опасна, способность и привычка мгновенно менять маски, имея свои плюсы, требует четкой самоидентификации. В противном случае можно легко “потерять” а затем и вовсе “забыть” свое лицо. Необходимость смены масок и форм превращается в страсть, затем в тяжелую болезнь.

В этом смысле глобализация, конечно же, беспощадна, так как обнажает застарелые проблемы Армянского мира. Она уже не дает нам возможности спрятаться за проявленные и сформировавшиеся формы армянской самоидентификации, — язык, религиозная принадлежность, проживание на Армянском Нагорье и проч. Пока не поздно нам надо понять, что в XXI веке о своей принадлежности к Армянскому миру могут заявить армяне, не владеющие армянским, не принадлежащие к ААЦ и другим традиционным конфессиям, проживающие в диаспоре. Мы должны научиться как-то на это реагировать, понимая, что изоляционизм, своего рода “снобизм”, попытки захлопнуться в узких и низких пределах армянских государств закончатся крахом.

Л. Микаелян: Если и была “болезнь”, она была присуща лишь малой части — интеллигенции или элите Армянского мира. Десятки миллионов армян жили себе как армяне и не имели никаких проблем с самоидентификацией. То, что имеется в виду, вряд ли правильно характеризовать в таких терминах, как “болезнь”.

Р. Арзуманян: Сам термин “мимикрия” предполагает своего рода пассивность, чисто рефлекторную реакцию “подстраивания” общественного организма под требования и условия внешней среды. Не имея возможности влиять на структуру социального бытия, общество, народ меняют свою “окраску” под общий фон или окрашиваются в агрессивные “цвета”, внутренне совершенно не соответствуя своим же внешним формам. Данные механизмы неплохо работают пока остаются неизменными общие параметры, характеристики эпохи, однако они могут иметь катастрофические последствия, когда меняются времена, и человечество входит в новый этап истории. Общество, народ внезапно обнаруживают себя в совершенно новой среде и не способны привести себя в соответствие с новой социальной реальностью. Нечто подобное Армянство пережило в начале XX века, когда оно оказалось неспособным разглядеть за внешними событиями глубинные изменения и наступление новой эпохи. Можно, конечно же, сослаться на то, что не мы одни оказались перед трудным выбором и потерпели катастрофу, но данная мысль как-то не греет.

Л. Микаелян: Как известно, Мхитар Себастаци, создавший Конгрегацию мхитаристов в Венеции, был католиком, то есть вероотступником, поставившим себя этим шагом вне Армянского мира. Так к нему и относилось армянское общество, и на протяжении полутора веков не было ему оправдания. Однако в середине XIX века, когда заслуги Мхитара и его соратников перед армянской культурой стали более чем несомненными, у отдельных, наиболее “продвинутых” авторов стала вначале подспудно, а потом все явственнее звучать мысль о том, что Мхитар лишь внешне, для вида, исходя их своих великих целей, принял католичество, а в душе был и умер истинным армянином — т.е. последователем Армянской Апостольской Церкви. Сама Армянская Церковь подобных оправданий допустить не могла, для нее Мхитар и мхитаристы как были вероотступниками, так и остались. Нас не должны вводить в заблуждение более поздние оценки, данные Мхитару Себастаци архиепископом Магакией Орманяном (также побывавшим в лоне католицизма) в книге “Армянская Церковь”, написанной в 1911 году для французского читателя, и тем более благожелательные оценки в энциклопедии “Христианская Армения” (Ер. 2002).

На самом деле ААЦ неукоснительно утверждала тождество веры и национальности, армяне, принимавшие ислам или католичество, автоматически ставили себя вне нации и переставали быть армянами. Это отдельная тема, отметим только, что вследствие этой политики ААЦ (кстати сказать, имевшей свои оправдания) нация потеряла сотни тысяч, а то и миллионы отвергнутых своих членов — вероотступников.

Естественно, что в этих условиях даже те армяне, которые в XVI–XIX вв. вынуждены были принять ислам, дабы сохранить себе жизнь или избежать непосильного налогового бремени, распространявшегося только на христиан, в итоге во втором или третьем поколении утрачивали и прежнюю веру и национальность.

Для сравнения отметим, что когда евреи, бежавшие из Испании и оказавшиеся в Османской империи в том же положении, что и армяне, обратились за советом и указаниями к своим религиозным авторитетам, то получили однозначный совет: примите внешне ислам, а внутренне оставайтесь евреями (есть конкретные имена и даты, сам текст письма). В итоге в Османской империи появились так называемые денме, или криптоевреи, которые со временем не только не исчезли, но существенно усилились.

Я бы поостерегся делать из этого сравнения какие-то обобщающие выводы, однако замечу, что неприятие армянской ментальностью отступничества и мимикрии, нашло свое парадоксальное отражение и в том, что, приняв вследствие каких-то обстоятельств новую веру, подданство или власть, армяне, как правило, оставались на удивление верными им.

Между тем можно привести примеры, свидетельствующие о попытках армян прибегнуть “временно” к этому способу выживания или получения каких-то льгот. Например, западные армяне в конце XIX – начале XX века массово отдавали своих детей в католические школы, надеясь, что это лишь способ получения образования, которое другим путем получить было невозможно.

Нечто подобное стало происходить в современной Армении, когда в начале 90-х годов люди массово стали вступать ради получения продуктов питания в самые невероятные секты, рассчитывая, что в “нужный момент” смогут покинуть их. Сейчас уже ясно, что это мало кому удается. Нечто подобное происходит и с получателями грантов, готовыми пропагандировать любые антинациональные, в том числе глобалистские теории.

Р. Арзуманян: Социальная мимикрия имеет свои пределы и в определенные периоды развития может быть полезна. Та же мимикрия армянского общества под советскую идеологию (кстати, не очень удачная, — наши соседи Грузия и Азербайджан справлялись с данной задачей намного успешнее) позволила нам построить экономику, восстановить хотя бы частично численность армянского населения и т. д. Однако данный способ реагирования совершенно не годится для эпохи кардинальных перемен, когда человечество входит в полосу качественных изменений. Тем самым мы вновь подходим к проклятому вопросу о природе новой эпохи: эволюция или все же революция и трансформация? Если мы имеем дело с эволюцией, то количество рекламных щитов с армянскими типажами, американских, французских или китайских школ, реалити-шоу и проч. суть не есть важный параметр, и Армянство относительно легко справится с проблемой. Но если это революция — нам, пока не поздно, надо думать об активных методах борьбы и адаптации Армянства к качественно меняющимся временам. Активная адаптация неизбежно опирается на процессы самоорганизации, которые, в свою очередь, должны привести к появлению новой элиты Армянского мира, способной привести его в соответствие с нарождающейся эпохой.

Несколько слов по поводу “правил игры” в эпоху глобализации. Думаю, г-н Агекян не совсем прав, когда говорит, что они не оговорены и не озвучены. Вопрос, возможно, в том, что Армянство не в состоянии понять и осмыслить вполне однозначные и недвусмысленные послания или, как сейчас говорят, “мессиджи” относительно правил, нравов глобальных времен, его лозунгов, его праздничных и не очень дат. Но это, прошу прощения, наша проблема и “незнание законов не освобождает от ответственности”, точно также как нежелание Армянства входить в новую эпоху идеологий, политических партий, превалирования чисто материальных стимулов и аргументов в жизни общества не помогло нам избежать Геноцида и потери большей части исторической Армении, ее духовного и культурного наследия. И если вернуться к метафоре г-на Агекяна, то нам, пока не поздно, надо тренировать достаточно атрофированную волю, восстанавливать и переводить в активную форму духовный потенциал Армянского мира и пусть хотя бы в мыслях, но примериваться к собственной колоде карт. Я склонен согласиться, что в новой эпохе все карты, предлагаемые нам, окажутся краплеными.

Добавлю несколько слов, относительно выбора. Думаю, появившийся у Армянства выбор связан не столько с характеристикой нарождающейся эпохи, сколько с изменившимися армянскими реалиями и в первую очередь восстановлением армянской государственности. Проявленность в жестком политическом пространстве вынуждает нас делать выбор, — во всяком случае, активную часть Армянства точно. Силы, призывающие Армянство “сдать” политическую независимость и бремя выбора той или иной империи, глобальной силе пока что маргинальны.

Плюс происходящее на наших глазах осознание пограничности и кризисности переживаемых времен, когда предыдущие катастрофы подвели Армянский мир к некоторой черте, за которой заканчивается жизнь и начинается история.

Попробую подвести итог. Нам надо понять, является ли процесс глобализации новым “вавилонским строительством”, разрушает ли он основы армянского мира или нет. Если ответ положительный, тогда мы присутствуем при очередном разворачивании в истории основного армянского мифа войны Айка с Белом. Если нет, если мы имеем дело с культурным, цивилизационным, экономическим процессом и чисто “инструментальным” вызовом, то Армянство, уверен, достаточно легко справится с ним. Для меня очевидно, что ошибка в идентификации природы новой эпохи имеет все шансы стать последней катастрофой армянского мира.

Продолжение читайте в АНИВ № 6 (9) 2006

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>