вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Свой" - Карен АГЕКЯН

26.12.2006 Карен Агекян Статья опубликована в номере №4 (7).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Уставать майор не умел. Был уже второй час ночи — с полудня он успел допросить одиннадцать бывших военнопленных. Из тощих фильтрационно-проверочных дел можно было узнать фамилию-имя-отчество, дату и место рождения, дату мобилизации. Где и когда попал в плен, в каком лагере и под каким номером содержался.

По результатам допроса майор добавлял к делу еще несколько страниц. Конкретные обстоятельства взятия в плен, пребывания в лагере. В конце пометка — по какой категории должен проходить бывший военнослужащий, запятнавший себя трусостью и предательством. Есть ли необходимость досконально разобраться в его показаниях? Какие выводы о его виновности можно сделать по результатам предварительного дознания?

Конвойный вывел обратно в коридор здоровенного мужика, бывшего сержанта — тот до последнего клятвенно отрицал свою работу на немецкую лагерную администрацию. Красная рожа без всяких признаков истощения говорила сама за себя. Ему бы стоило ради спасения собственной шкуры поголодать неделю-другую, когда неминуемый исход войны стал очевиден даже самым отъявленным фашистам.

Взяв у машинистки свежеотпечатанные листы, майор проставил на последнем дату, заверил росписью и вложил в новенькую папку с синими шелковистыми тесемками. Потянулся за следующим делом.

— Сделать вам чаю, Георгий Давидович?

В отличие от других женщин, изголодавшихся за годы войны по ласке, Люба не испытывала недостатка в обществе мужчин, да еще мужчин в форме. Но явно выделяла его. Глядя на себя со стороны, майор Алавердов мог ее понять. С неизменно прямой спиной, блестящими карими глазами, густые черные волосы зачесаны со лба назад. Всегда подтянут — воротничок застегнут на верхнюю пуговицу, хромовые сапоги начищены до зеркального блеска. Даже удостоверение сотрудника СМЕРШа с косой красной чертой на развороте до сих пор как новенькое.

Именные часы он каждое утро сверял по радиоприемнику, но их пока ни разу не пришлось подводить.

— В час сорок пять сделаем перерыв. Тогда и почаевничаем, — использование исконно русских выражений было предметом его гордости. Алавердов знал, что многие офицеры-смершевцы не дают здесь спуску женскому полу. Но себе такого не позволял. Дома жена, двое детей. Разве тот настоящий мужчина, кто не пропускает ни одной юбки? Настоящий мужчина, настоящий советский офицер держит себя в руках и не потворствует случайным прихотям.

Всякие отношения на стороне — это, как ни крути, измена. Конечно, ее не сравнить с изменой Родине. Но характер познается по мелочам. СМЕРШ не то ведомство, где личная жизнь сотрудников может остаться закрытой для начальства. Сегодня бытовой разболтанности не придают большого значения — все-таки Победа. Но завтра, когда мирная жизнь окончательно войдет в колею, факты могут положить на стол. В качестве дополнительного аргумента для выводов о моральном облике офицера.

Конвойный привел очередного подследственного. Алавердов, не глядя, отпустил солдата и брезгливо велел очередному изменнику Родины садиться на привинченный к полу табурет.

— Слушаюсь, — с акцентом произнес вошедший.

Майора будто током шибануло. Армянский, черт возьми, акцент...

Жаль, что отвлекся и не успел заглянуть в личное дело. Был бы заранее готов, а теперь Люба может заметить покрасневшее ухо. Оно наверняка красное, иначе бы не горело так.

Кто это пожаловал? Гайк Манучарян, рядовой, попал в плен летом сорок второго. Негодяй, мерзавец. Алавердов с отвращением поднял глаза на небритого, носатого человека с расшатанными зубами. Люба бровью не повела, а сама, небось, установила между ними двумя общее: оба армяне. Черт с ней, с машинисткой — кто она такая? Но все-таки неприятно иметь хоть что-то общее с предателем Родины.

Сегодня в этих стенах побывали русские, украинцы, татары, даже один казах. Теперь вот армянин. Почему он, майор Алавердов, чувствует свой китель замаранным? Не станут же ему предъявлять претензии из-за этого подонка: вот, мол, какие среди ваших есть. В лицо не станут, а между собой? Между собой тоже вряд ли. А мысленно? Про себя могут отметить: алавердовский землячок. Почему, с какой стати всем армянам приписывают общие черты?

Сколько раз он слышал о себе краем уха: “ваш майор-армянин”, или просто — “армянин”. Так обычно говорили те, кто не знал или не мог точно вспомнить его фамилии. Обидного смысла в это не вкладывали, но Алавердова передергивало. Какая разница: армянин или нет? Разве это так важно? Он советский офицер, смершевец — и достаточно! Не говорят ведь на Петриченко “ваш капитан-украинец”, и никто ни разу не упомянул, что подполковник Круглов по национальности русский.

Именно поэтому Круглов ничего общего не имеет ни с одним лицом, подлежащим спецпроверке, такое даже во сне никому не приснится. А насчет него, Алавердова, подумается наяву. Будь трижды неладен этот мерзавец Манучарян, которому не хватило воинского мужества.

Голова со впалыми щетинистыми щеками и птичьим клювом клонилась вниз, с трудом удерживаясь на тонкой шее с непропорционально крупным кадыком. Все вокруг было таким аккуратным, упорядоченным. Немецкий городок бои обошли стороной, его будто вынули из шкатулки, включая дом, куда майора определили на постой. Чистота и порядок царили и здесь, в бывшей школе, где проводились фильтрационные мероприятия — каждые полчаса коридор протирали шваброй. В следовательском кабинете — одном из пяти — всякая мелочь знала свое место. И не только мелочь. Вот пишущая машинка с идеально отрегулированной механикой. Нигде в Союзе пишущие машинки не стучат так мягко, как в Главном управлении контрразведки Наркомата обороны — как-никак тоже оружие своего рода. Настольная лампа, заточенные карандаши в специальном деревянном стакане с резной немецкой надписью готическим шрифтом. Две стопки папок с шелковистыми тесемками — правая постепенно уменьшается, левая растет. Фуражка на приземистой тумбочке.

Только бывшие военнопленные нарушали своим появлением чистоту, четкость, правильность. И это немедленно обличало их вину. Облик Манучаряна вызвал у майора даже большее негодование, чем предыдущая красная рожа. В ожидании вопросов подследственный напрягал слабую шею без позвонков и хрящей, старался не опускать голову — иначе могло создаться впечатление, будто он прячет глаза.

— Ну? Как в плен попал? — раздраженно спросил майор.

Различия в звании сохранялись даже для тех, кто утратил на него право в плену. К бывшим рядовым обращались на “ты”, к бывшим офицерам на “вы”. Брезгливо, но все же на “вы”.

Взгляд скользнул дальше по бумаге, и майор прочел место рождения Манучаряна. Довелось бы сейчас Алавердову вступить в бой с недобитыми фашистами из “Вервольфа”, он бы не ощутил так явственно неприятный холодок в груди. Соседнее село... Их родные села в двадцати километрах друг от друга.


Проведя ладонью по густым волосам ото лба к затылку, Алавердов с облегчением подумал о своем чистом, без акцента русском языке. В противном случае, даже не зная его фамилии, подследственный по говору мог бы распознать земляка. Вдруг у него хватило бы наглости заговорить по-армянски, в расчете на какое-то особое понимание, на сочувствие?

Человек на табурете начал объяснять, как все случилось. Его безграмотный русский с грубым акцентом был так неприятен Алавердову, что первое время майор не мог сосредоточиться на сути сказанного. Впрочем, Люба печатала бойко, на ходу успевая привести показания в соответствие с правилами грамматики. В любой момент можно взять листок, восстановить все, пропущенное мимо ушей. — Там станций был такой под Харьков: Лозовой. Наш... этот... батальон стоял тама, оборона держал. Потом стрелили, убили командира.

— Кто стрелял? — с отвращением осведомился Алавердов.

— Фашисты, — человек на табурете невольно вплеснул тонкими в запястьях руками.

Тут же понял, что допустил непозволительную вольность, прижал острые локти к туловищу.

“Не может говорить без жестикуляции”, — со злостью подумал Алавердов.

Бывший военнопленный продолжал отвечать, но майор снова отвлекся. Что-то вдруг нашло на него — впервые за все время службы.

Кялиса...

Человек на табурете не мог признать в строгом офицере армянина. Все объяснялось волнением — изредка с губ, покрытых от недоедания беловатым налетом, соскакивало привычное родное слово, совершенно неуместное в этой чистой, как операционная, комнате. Здесь отвечать следовало исключительно на том языке, на каком задавались вопросы. Дергая кадыком, подследственный пытался быстро проглотить лишние звуки, однако майор все же смог кое-что расслышать.

Кялиса...

Жора Алавердов сам изъяснялся так, когда впервые тринадцатилетним парнишкой попал в Ереван. Тамошние ребята смеялись над его говором, но музыкальный слух и цепкая память помогли быстро освоить столичное произношение. Потом на службе в армии и органах природные способности помогли в совершенстве овладеть русским.

“А этот никчемный до сих пор двух слов нормально связать не может”.

И все-таки знакомое с детства кялиса обдало майора таким теплом, каким обдавал когда-то свежий лаваш. В комнате, полной казенных запахов, где даже запах цветов со школьной клумбы за окном приобретал казенный аромат, вдруг запахло деревенской травой. Не травой вообще, а именно армянской травой, той самой, которую срывала губами и жевала родительская корова.

Через секунду наваждение слетело, майор снова смотрел в небритое лицо жалкого типа на табурете. Точнее смотрел сквозь чужое лицо, пытаясь заглянуть следовательским оком в собственную душу. Неужели он так слаб внутренне, что одно слово может его размягчить? Неужели недостоин оказанного Родиной доверия? Недостоин своих погон, недостоин звания офицера-смершевца, советского офицера-победителя?

Нет, при окончательном решении он в любом случае остался бы беспристрастным. Но даже подспудное чувство землячества совершенно непозволительно сотруднику при исполнении служебных обязанностей. Или этот дефект присущ от природы всем восточным людям, поэтому так трудно от него избавиться — столько лет не давал о себе знать и вдруг всплыл во всем своем безобразном обличье. А ведь он, Георгий Алавердов так старался превзойти сослуживцев в ответственности, дисциплине, неукоснительном исполнении приказов. Не их карьерных соображений — из осознания своего долга как военного человека, коммуниста, гражданина Советской страны.


Алавердов заставил себя оторваться от неуместного на работе самоанализа и сосредоточиться на показаниях подследственного. Вырисовывалась вполне обычная картина: тяжелые бои, окружение, гибель командира, попытки выбраться из “мешка” малочисленными группами, ранение, плен. По приказанию майора бывший рядовой встал и задрал штанину, показав отметину на тощем бедре. Ну, допустим, в самом деле похоже на осколочное ранение. Алавердов не довелось побывать в бою, но он не считал это изъяном своей военной биографии. Воевал на тех участках, куда направляли, выполнял то, что поручали. Сейчас вот для многих война закончилась, а для него и других смершевцев она продолжается.

— Достаточно.

Похожие истории майор выслушивал каждый день, пропуская через себя один из тысяч ручейков огромного потока. Бывшие военнослужащие Красной Армии, бывшие военнопленные, ныне лица, подлежащие спецпроверке и фильтрации.

По всем данным Манучарян заслуживал средней меры наказания. Взяв отпечатанный машинисткой листок, Алавердов поставил свою отметку. По такой человека в конечном итоге могли отоварить по максимуму. Не сочтут ли его решение пристрастным — заметил в себе сочувствие и вырвал с корнем, поступив чересчур сурово? Не сумел оценить вину конкретного человека так же беспристрастно и объективно, как оценивал вину других. Если зададут вопрос в лоб, он признает секундное раздвоение. Признает, что решил перестраховаться на случай, если сбилась шкала. Начальство поймет правильно.

Настало время перерыва. Люба принесла два стакана в серебряных немецких подстаканниках — чай с сахаром и даже с лимоном. Алавердов предпочитал чай без сахара и лимона, только в два раза крепче. Но не сказал ничего — здесь, в кабинете война продолжается, еще не настало время проявлять какие-то особые пристрастия.

 

***

БТР на углу, в сотне метров от дома. Это уже слишком, это перестает быть похожим на грамотный, последовательно реализуемый план.

Пенсионер жил один в просторной квартире на проспекте Нефтяников с окнами на Приморский бульвар. Привык к голубому или серо-стальному морскому простору в обрамлении виноградных листьев балкона и неуютно чувствовал себя везде, кроме собственной квартиры.


Георгию Давидовичу вполне хватало звонков, писем, цветных глянцевых фотографий от сына и внучки. В семьдесят шесть лет у него оставалось не так много свободного времени, чтобы скучать. Он выписывал газеты и журналы, все аккуратно прочитывая от первой до последней строчки. Много времени проводил у телевизора — не пропускал ни одной программы новостей.

Главным интересом была, конечно, политика. Георгий Давидович разбирался в ней получше прочих пенсионеров с их обывательскими рассуждениями о мировых проблемах. Опыт работы в органах позволял читать между строк газетных сообщений, угадывать недосказанное.

В отличие от многих других он не удивлялся происходящему. Наверху явно затеяли широкомасштабный эксперимент, чтобы выявить всех врагов Советской власти. Даже самых хитрых и осторожных. Даже потенциальных, которые при прочих условиях жили бы тише воды ниже травы. Как бывший работник органов, он видел, что власть как будто бы демонстрирует слабость и растерянность. Но не могли там потерять квалификацию, вдруг разом перестать мышей ловить — просто исключено. На самом деле используются давно известные методы с целью выманить из щелей всех тараканов до единого. Похоже, принято решение о “генеральной уборке”. Завтра-послезавтра ее организуют — разом по всей стране, за одну ночь.

БТР возле дома смутил его, как фальшивая нота. Предостеречь, напугать? Во-первых, пугают не так, пугают выстрелами в воздух. Во вторых, стоит ли предупреждать о последствиях, чтобы кто-то снова затаился, притих?

Алавердов мало с кем общался, да и то в основном по телефону. До него доходили отзвуки массового выезда из города всех людей с “нехорошими” паспортными данными. Он знал, что проверку паспортов молодежь может устроить и в транспорте, и на улице. Тебе крупно не поздоровится, если не сумеешь подтвердить документально, что не имеешь ничего общего с армянами. К себе он это не примерял. Как-никак бывший сотрудник органов, ветеран СМЕРШа — таких не дадут в обиду при любых обстоятельствах.

Почти каждый день движение на проспекте останавливалось, он видел из окна как отдельные группы людей и целые толпы направляются по проспекту к площади Ленина, на очередной митинг. Если ветер дул в западном направлении, мощные динамики доносили неразборчивые речи ораторов даже сюда, в алавердовскую квартиру.

В воскресенье он увидел на улице перевернутый, чадящий грязно-серым дымом “жигуль”. Позвонил сын из другого полушария, задним числом поздравил с Новым годом, привычно бесснежным тут и там.

— Сегодня же езжай в аэропорт. И не спорь, я здесь лучше знаю, что у вас на самом деле происходит. Никаких чемоданов, даже сумок не бери.

Приехав в Москву, отец может взять у соседей сына ключи от его пустующей квартиры.

“Ударившись в бега, я стану обычным армянином, — подумал про себя Алавердов. — И как я пройду регистрацию со своим паспортом, если все действительно так плохо?”

— Фамилия не на “ян”, отчество Давидович. Если на регистрации кто-то заикнется, твердо говори, что ты горский еврей, просто записался в свое время армянином, чтобы не портить “пятую графу”.

“Жиденькая версия. Если серьезно привяжутся, не пройдет, — констатировал Алавердов. — Мне бы на допросе такое стали петь, я бы просто засмеялся в ответ”.

— Ты поаккуратней по телефону, ладно? — было слабое подозрение, что линия может прослушиваться.

Он поинтересовался, как внучка, как невестка.

— Передают привет, — торопливо заверил Андрей. — Ты мне зубы не заговаривай, надо сегодня же улетать. За вещи не переживай, это не главное.

“Не переживай за вещи, за квартиру, — повесив трубку, пробормотал себе под нос Георгий Давидович. — Легко говорить, когда уже двадцать лет здесь не живешь”.

Достал старый портфель с потускневшей от времени застежкой, уложил внутрь два семейных альбома. Их нельзя оставлять. Те, кто явятся грабить бесхозную квартиру, заодно поглумятся над фотографиями.

Следом взял деньги, два обручальных кольца и цепочку покойной жены. Свои наградные часы от тридцать девятого года. Стал оглядываться по сторонам, соображая, что взять еще. Все хотелось забрать с собой, даже рам оконных не оставлять. Не из-за собственнического инстинкта, а из брезгливости при мысли о чужих людях — как они взломают дверь, переступят порог и станут все щупать, хватать, перебирать, оставляя сотни невидимых маслянистых отпечатков пальцев.

Альбомы занимали слишком много места. Он стал вынимать снимки один за другим и складывать в целлофановый пакет. За окнами ничего особенного не происходило, ночь казалась тихой и мирной. Бывший смершевец не верил ни секунды, что слухи и новости на другом конце земли позволили сыну составить правильное представление о происходящем. Дело было не в звонке, а в отдельных мелочах, деталях. Они не вписывались в картину плана, тщательного разработанного наверху. Или планы были разными, даже противоположными, и воплощались в жизнь одновременно.

Из скупого телефонного общения последних полутора лет, Алавердов знал, что большинство отъезжающих продают за бесценок мебель, ковры, хрусталь. Книги, за которыми раньше охотились, никто даже даром не хочет брать. Алавердов был человеком другого склада и помнил со времен войны тактику “выжженной земли”.

Он тронул несколько клавиш пианино. Если б умел играть, сыграл бы что-нибудь на прощанье. Но играть он не умел, поэтому без лишних сантиментов вооружился большой отверткой, стал поддевать ею клавиши, выламывая одну за другой.

На этом инструменте когда-то занимался сын. Особого призвания к музыке не чувствовал, просто подчинялся желанию отца. Характер у сына остался мягким — Андрей, конечно, предпочел бы, чтоб инструмент достался кому угодно в целости и сохранности. Но сейчас решает он, Георгий Алавердов.

Закончив с пианино, хозяин квартиры вытер пот со лба. Выводить из строя электроприборы вроде холодильника или телевизора, он счел пустым занятием — бездушный ширпотреб. Попробовал разрезать старый ковер кухонным ножом. Не получилось, слишком прочной была основа. Оставив на время ковер, он вооружился большими ножницами и стал кромсать одежду жены, к которой не прикасался после похорон.

С рассветом Георгий Давидович прилег. Через час проснулся, но вставать не захотел. Последние годы он выбирался по утрам то из странного темного подвала, то из глубокого колодца, и только потом оказывался на смятой постели. Лежал без сил, прислушиваясь к аритмичному стуку сердца. Легкое подташнивание и неприятный металлический привкус во рту встречали, как знакомые предметы на тумбочке. Их он с удовольствием оставил бы здесь, в квартире.

До телевизора было далеко. Высунув руку из-под одеяла, он включил приемник. Передавали подборку старых песен Пугачевой. “А ты такой холодный, как айсберг в океа-ане...”. Эту песню играли в ресторане, когда сын приезжал домой отметить отцовское семидесятилетие. Совсем другая жизнь, почти столь же давняя, как военная, в кабинетах с портретом Сталина, идеально отлаженной пишущей машинкой и папками с синими шелковистыми тесемками.

С началом новостей диктор передал слово “нашему собственному корреспонденту в Баку”. Тот взволнованно начал говорить о происшествии — армянин зарубил топором двух азербайджанцев, вломившихся в его квартиру. Чутьем бывшего смершевца Алавердов сразу понял — ложь, деза. Не в том смысла, что это не могло оказаться правдой. Защищая свою семью, мужчина, конечно, мог дать отпор, пренебречь, в порыве отчаяния неминуемыми страшными последствиями. Но за годы службы Алавердов хорошо изучил науку слов, способных запускать одновременно тысячи цепных реакций. Такие слова звучат не раньше и не позже, чем нужно. Сейчас, в эти самые минуты слова диктора не единственный запальный огонек. Гигантский легковоспламенимый резервуар подожжен с разных сторон, чтобы неминуемо выбросил столб огня.

Он выглянул в окно — БТР-а на углу уже не было видно.

Ослаб нюх, ничего не скажешь. Ехать в аэропорт надо было не вчера, а полгода назад. Осознание этой простой истины неожиданно прибавило Алавердову бодрости, он снова почувствовал себя почти молодым. Быстро встал и оделся, будто имел в голове ясный план и собирался немедленно приступить к его осуществлению. Плана не было, только сомнительные варианты.

Спрятаться у соседей... Звонить и униженно проситься в квартиру? Кроме него никто в подъезде не живет один. С какой стати людям рисковать семьей?

Вырваться на машине за городскую черту... Друзей и знакомых и раньше было немного. Кто-то помер, кто-то уехал из города за последний год, кто-то еще раньше. Выйти на улицу, попробовать заинтересовать первого попавшегося водителя? Пообещать денег, хоть полтысячи. Дальше любой сообразит, что деньги у старого армянина при себе — протяни руку и забери без особых хлопот. Отъезжая, крикни ребят, пусть позабавятся.

Позвонить в приемную КГБ или райвоенкомата — тот и другой номера есть в телефонной книжке. Алавердов никогда по ним не звонил, звонили ему, приглашая, как ветерана, на праздничные мероприятия по случаю Дня Победы.

Он поднял трубку и сразу, еще не поднеся ее к уху, услышал тишину. Тишину окончательную и бесповоротную, не сулившую никаких надежд на появление гудка. Он заварил чай, радуясь, что не потерял присутствия духа. Холодильник был полон продуктов — персональная пенсия позволяла не экономить на еде. Если обходиться минимумом, можно и неделю просидеть взаперти.

По двору уже шастали подростки. Но к нему, на пятый этаж так никто и не поднялся за целый день. “Фамилия не на “ян”, отчество Давидович. Может, потому еще не забили, не истыкали ножами? Но телефон ведь отключили неспроста. Или всю АТС обрубили сразу?”

Торшер с зеленым абажуром имел в нижней части вместительный бар. Появляясь в родном доме, сын, журналист-международник, добавлял к армянским и французским коньякам шотландское виски, кубинский ром, итальянский мартини. Теперь кухню заполнила чудная смесь ароматов — Алавердов открывал одну за другой бутылки и неспешно, равномерной струйкой выливал в раковину. Пустые бутылки аккуратно складывал в углу. Или убрать подальше, а то станут потом бить ими по голове? Да все равно найдут, чем бить, чем резать.

Есть не хотелось, не хотелось даже курить. Единственную выкуренную утром сигарету он просто не почувствовал. Сейчас бы полагалось вспомнить всю свою жизнь с самого начала, но само по себе ничего не вставало перед глазами, а сознательно ворошить прошлое Георгий Давидович не хотел.

С наступлением темноты он не стал зажигать света, чтобы не обозначать свое присутствие. И телевизор не включал — снизу легко различат голубоватое мерцание в окне. Прежнего чувства защищенности не было и в помине. Страха тоже — только тоска.

Невольно представился человек за рулем, который мог бы его спасти. Незнакомый, сильный, смелый. Вооруженный и, главное, готовый стрелять. Достаточно выстрела поверх голов, чтобы расшугать молодняк, тормозящий машины для проверки.

Откуда такой возьмется? Алавердов вдруг вспомнил земляка-солдата, которого он отправил из одного лагерного ада в другой. Конечно, окончательное решение принималось не в советской зоне оккупации Германии, не в маленьком чистеньком городке с цветочной клумбой у бывшего здания школы. Приговор выносила спецкомиссия на советской территории. Но по большому счету он, майор Алавердов, выписал билет, который осталось только проштамповать.

Почти наверняка Манучарян не выжил — уже тогда, на допросе выглядел доходягой. А если б выжил, если б у него родился сын? Кто знает, может, его высокий плечистый сын постучал бы сейчас в дверь, узнав, где доживает свои дни бывший смершевец, некогда выручивший отца.

Тогда ведь не нужно было идти против долга, не нужно было ничего подтасовывать. Всего лишь не перегнуть палку, не перестраховаться пометкой в деле. Да какое он вообще имел право считать предателями солдат и офицеров, сотни раз смотревших смерти в лицо? Его наделили таким правом, вот и все...

Не только Дело, которому он служил десятки лет, но каждая мелочь в этом Деле до сегодняшнего дня казалась ему величественной в своей простоте, своем совершенстве. Знаки отличия, папки с документами, массивное пресс-папье на столе начальника отдела, мягкое пощелкивание пишущей машинки, привычное ощущение свежего белья на теле, чай в серебряных подстаканниках при работе допоздна, струйка сигаретного дыма в свете настольной лампы, когда из тактических соображений разрешаешь подследственному закурить, а сам чувствуешь себя свободным от этой привычки.

Алавердов верил в большое Советское целое, в его живую вечную душу, более живую, чем крохотные людские души, чем его собственная душа. Если б целое теперь жертвовало им из каких-то высших соображений, он бы спокойно с этим смирился. Но целое просто стало сбоить, проворачиваться вхолостую и показалось вдруг убогой, плохо смазанной махиной. Неужели оно обречено было стать таким? А деревенский лаваш, корова, жующая траву, развалины церкви с вырезанными на стене простыми крестами — это не зарится на весь мир, не обрастает стальными конечностями и когтями и потому переживет всех и вся.

 

***

Начался новый день. Внизу по проспекту двигался сплошной поток. Ликовали и обнимались люди, празднично сигналили микроавтобусы и легковушки с трехцветными красно-сине-зелеными флагами и флажками. Кто-то начал скандировать... Вот, значит, как: Везиров бежал в Москву, власть у Народного фронта. Похоже, наверху решили продемонстрировать, к чему ведут в этой стране игры в демократию. Через несколько дней с полным правом станут наводить порядок. Но даже если наведут, толку уже не будет. Заигрались, переступили черту.

Проспект опустел, проезжали только редкие машины, полностью игнорируя сигналы светофора на перекрестке. Алавердов вдруг услышал истошный вопль — длинный, нарастающий до пронзительного визга. Выглянул на другую сторону, во двор, стараясь не приближаться к окну слишком близко. Там две женщины волокли за волосы третью.

На войне он ничего подобного не видел, во всяком случае там, где ему пришлось побывать. Там работал конвейер, обязанности были четко распределены. Там не было самоуправства, под каждый приговор была подведена идейная и фактическая база. А здесь насилие было первобытным — из той поры, когда люди еще не умели членораздельно говорить. И страх, который докатился, наконец, до Алавердова тоже был первобытным — такой страх когда-то заставлял жертву забираться на высокое дерево, карабкаться в поисках спасения вверх по отвесному склону.

Визг затих. Почувствовав слабость в ногах, Алавердов сел на пол, опершись спиной о черный бок сломанного пианино. Даже вчерашний день казался теперь далеким прошлым, иной жизнью. Зачем он ломал пианино, выливал спиртное в раковину — занимался мелкими пустяшными делами? Лучше было потратить эти подаренные судьбой часы на осознание истины. Чего он боится в семьдесят шесть лет — смерти? Ее обстоятельств — того, именно как будут убивать? Самой боли?

При выходе в запас, ему не разрешили оставить себе боевое оружие. Хватило бы воли в безвыходной ситуации пустить себе пулю в висок?

Он умер бы через несколько лет от одной из своих болезней, с сознанием собственных заслуг. Теперь он успеет понять, что всю жизнь был неправ. Искоренил в себе главное, лучшее, унаследованное от длинной вереницы людей — родителей, дедов, прадедов...

На службе он чувствовал себя членом особой касты — не только советским человеком, но коммунистом, не только коммунистом, но еще и сотрудником органов, сражающимся с врагами в военное и мирное время. И он сражался, гордясь звучными и хлесткими аббревиатурами: НКВД, СМЕРШ, МГБ. Удостоверением, которое достаточно было показать, не разворачивая. Неповторимым запахом этого красного четырехугольника — вверху серп и молот внутри пятиконечной звезды, пониже буквы “НКО”, дальше в две строки “Главное управление контрразведки” и в самом низу пять крупных магических букв: “СМЕРШ”.

Он был захвачен размахом работы, неодолимой мощью Советской власти. Гордился, что говорит без малейшего акцента по-русски — на ее языке. Теперь оказалось, что другое, скромное было гораздо важнее. Худой Манучарян с птичьим клювом и большим кадыком, его “кялиса”, его неродившиеся в соседней деревне дети. Много или мало рядовой Манучарян сделал для Победы, но в любом случае больше него, майора Алавердова, ни разу не стрелявшего во врага.

Есть ли смысл в позднем прозрении, если сделанное нельзя изменить? Не слишком ли это красивое слово — “прозрение”, когда жизнь напоследок берет тебя за шиворот и тычет носом, как собачонку?

Из-за строчки в паспорте не убивают, это чушь. Убивают только по важной причине. Значит, есть между армянами общее. И оно настолько весомо, ценно, что заставляет убивать его обладателей.

 

 

***

Хозяин квартиры услышал торопливые шаги — по лестнице поднимались двое. Не погромщики, а служивые люди. Он даже мог поручиться, что не военные — так ходят люди из Комитета.

Осторожно позвонили в дверь. Негромко спросили:

— Георгий Давидович...

— Георгий Давидович, вы нас слышите? Мы за вами, вывезти в безопасное место.

— Вы, главное, не бойтесь.

Это не из местного Комитета, не бакинцы. Командированные из России. Услышать такой голос — все равно, что услышать ангела-спасителя.

— Ситуация, конечно, нештатная, надо спешить. Но мы уже здесь и будьте уверены...

— Откройте, пожалуйста.

Они выдержали паузу, потом еще раз позвонили.

Вспомнили, значит... Своих не бросают в беде. Он все-таки ошибся, и Дело его не забыло даже в теперешней неразберихе. Эти его вытащат, а сын Манучаряна не смог бы — не стоит рисовать себе красивых картин.

Алавердов молчал, язык не поворачивался ответить. Да и зачем отвечать, не нужно сейчас никаких выспренних слов, объяснений отказа. Ребята молодцы, выполнили задание. Просто опоздали чуть-чуть, он уехал раньше.

— У нас крайне мало времени, считанные минуты. Вы ведь нас слышите, правда?

Своих не бросают в беде. Отвезут сейчас на военный аэродром, проведут, поддерживая под локоть, на борт вертолета или “транспортника”. Там уже будут другие заслуженные товарищи, собранные с разных концов города — десятка два или больше.

Когда они начали ковыряться с замком, Алавердов откашлялся.

— Извините... Вас устроит расписка в отказе?

— Вы понимаете, что творится вокруг? — человек за дверью хорошо себя контролировал, даже голоса не повысил.

— Конечно. Просто один товарищ... Он мне уже гарантировал безопасный маршрут эвакуации.

— Кто? Сейчас нет и не может быть такого героя, даже если он из руководства Народного фронта. Они сами ни черта не контролируют ситуацию.

— Я оформлю отказ, расписку с датой, чтобы вас нельзя было ни в чем упрекнуть.

— Товарищ Алавердов... Ну, неужели вас придется уговаривать, как маленького? Высаживать дверь, чтобы эвакуировать насильно?

— Ветеранов надо уважать. Решили, что я выжил из ума и сам не знаю что говорю?

— Да нет...

— Не тратьте напрасно время. Насильно вы меня все равно не заберете. Лучше займитесь... Тут женщину волокли по двору, надо ее разыскать — может, жива. И еще в нашем подъезде, на втором этаже живут муж и жена армяне.

Двое отошли от двери, шепотом посовещались:

— Куда нам его бумагу девать? Все равно виноватыми сделают.

— Как вам лучше написать? — спросил через дверь Алавердов.

— Вы нас ставите в дурацкое положение. Из-за своих, вы уж извините, капризов. — Проше сказать, что на месте не было, — решил второй голос.

Алавердов просунул расписку под дверь, и гости взяли ее на всякий пожарный. Он мог бы поручиться, что они сразу уедут. Так и вышло — темно-синяя “нива” резко развернулась в тесном дворе и укатила прочь.

 

***

Хозяин квартиры услышал торопливые шаги — по лестнице поднимались двое. Не погромщики, а служивые люди. Он даже мог поручиться, что не военные — так ходят люди из Комитета.

Осторожно постучали в дверь. Негромко спросили:

— Георгий Давидович...

— Георгий Давидович, вы нас слышите? Мы за вами, вывезти в безопасное место.

— Держитесь, осталось совсем немного.

Это не из местного Комитета, не бакинцы. Командированные из России. Услышать такой голос — все равно, что услышать ангела-спасителя.

— Ситуация, конечно, нештатная, надо спешить. Главное, мы уже добрались, мы здесь и будьте уверены...

— Откройте, пожалуйста.

— Такие люди, как вы, для нас образец.

Обмануть Алавердова было трудно. На самом деле человек за дверью ничего не знал о биографии хозяина квартиры, хотя бы по той причине, что его отправляли в спешке. Но это не повод считать пустыми его слова. Значит, дали установку — а установка сверху еще важнее, чем личное мнение молодого сотрудника.

Вспомнили, значит — не бросили в беде. Он все-таки ошибся, и Дело его не забыло даже в теперешней неразберихе. Эти его вытащат, а сын Манучаряна не смог бы — не стоит рисовать себе красивых картин. Если б он родился тогда, после войны, теперь ему было бы за сорок. Бывшему смершевцу представилось, как небритый мужчина с сигаретой в зубах сидит у телевизора в натянутой на пузо майке и спортивных штанах с лампасами, беззвучно барабанит пальцами по столу рядом с чашкой давно допитого кофе — на безымянном мутно поблескивает дешевый перстень. Мелкие мысли, мелкие бытовые заботы и хлопоты провинциальной жизни. Да и сам Алавердов проторчал бы весь век на этом мелководье, если б не Дело, великое Дело великой Страны.

Он молча выглянул в глазок. На лестничной площадке стояли два молодых человека в костюмах — сером и черном — и белых сорочках. Один из них с подчеркнуто прямой осанкой и темными волосами, зачесанными со лба назад, отдаленно напомнил Алавердову собственное отражение в зеркале в военные годы. Молодцы ребята. Дело движется, живет, остальное — только видимость, рябь на поверхности.

Но крик все еще звучал в его ушах. Недавний первобытный страх еще не стерся из памяти.

— Тут женщину волокли по двору, — сообщил он, впуская гостей. — Надо бы ее разыскать, может, жива. И еще в нашем подъезде, на втором этаже живут муж и жена армяне.

— Вы просто не представляете, что в городе творится. Ложкой, сами понимаете, море не вычерпаешь — миллионный город как-никак. Вот выделят соответствующие силы и средства...

— Тогда с этими чурками будет короткий разговор, — закончил второй.

Алавердов всегда знал, что к чуркам не относится, если и были на нем мельчайшие, как перхоть, соринки, он их стряхнул, когда приобщился к Делу. И все же приятно было очередной раз убедиться, что и теперь, спустя столько лет, его местонахождение по сю сторону разделительной линии признается, как само собой разумеющийся факт. Он на той же стороне, где эти симпатичные, подтянутые, чисто выбритые ребята в штатском.

— Куда поедем? Что я могу взять с собой? — спросил он бесстрастно и деловито.

— Поедем в Насосную, на аэродром. По пути должны заскочить еще за одним человеком. В общем, берите по минимуму. Извините, но так уж получается. Не до жиру сегодня.

— Бросьте, нечего вам оправдываться, — бодро ответил Алавердов. — Я на вещи никогда не молился.

Переступая порог, он даже не обернулся назад. Один из молодых людей подхватил у него из рук спортивную сумку, и все трое стали спускаться по лестнице. Через минуту темно-синяя “нива” резко развернулась в тесном дворе и укатила прочь.

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>