вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Четыре года под полумесяцем" (продолжение) - Рафаэль де НОГАЛЕС

25.12.2006 Рафаэль де Ногалес Статья опубликована в номере №3 (6).
Комментариев:0 Средняя оценка:4,5/5
Рафаэль де НОГАЛЕС

Отрывки из книги воспоминаний венесуэльского писателя и "солдата удачи" Рафаэля де Ногалеса-Мендеса — офицера турецкой армии, участника осады Вана в 1915 году. Чтобы хоть как-то оправдать свое участие в войне на стороне турок, он повторяет все измышления последних против армян. Но при всем том не может не отдать должное героизму защитников Вана.

Окончание, начало в АНИВ №2 (5) 2006.
 

Глава VII

У ворот крепости меня встретил генерал-губернатор провинции Джевдед-бей, свояк Энвер-паши, один из самых энергичных правителей.

Подтянутый, лет сорока, с коротко стриженными усами, роста скорее выше среднего, Джевдед-бей одевался по последней парижской моде. На фоне его необычайно бледного лица резко выделялись иссиня-черные волосы и черные же глаза.

Хорошо образованный и обходительный, как истинный османский бей, любезный и щедрый, когда это было ему нужно, он на самом деле был пантерой в человеческом обличье, готовой убрать с дороги любого, кто мог бы ему помешать или знал больше, чем надо. Для выполнения секретных приказаний Джевдеда обычно использовали яд, веревку или пули его янычар, которыми командовал капитан Рашид-бей.

После церемонного приветствия, полагавшегося по турецкому этикету, мы оба устроились на одной из многочисленных террас крепости. Город расстилался у наших ног, словно огненный вулкан, из которого без конца поднимались огромные клубы дыма вперемежку с багряными вспышками пламени и бесчисленными снопами алых искр.

Не обращая внимания на оглушительный грохот пушек и постоянную ружейную пальбу, от которых на столе позвякивали бокалы, Джевдед-бей подробно объяснил мне, откуда берет начало эта кровавая драма, а также рассказал многие другие полезные мне детали. С наступлением темноты мы сели на лошадей и в сопровождении многочисленной свиты проскакали галопом опасную зону, которая находилась под обстрелом вражеской артиллерии и освещалась заревом пожаров, и несколькими минутами позже доскакали до Дома правительства. Последний представлял собой симпатичный шале, построенный в европейском стиле. Он стоял в окружении тополей на обочине Айгестанской дороги и был роскошно обставлен.

Меня разместили в кокетливо убранной спальне, освещенной арабской люстрой с множеством разноцветных стеклышек, вделанных в бронзовые пластины. Помимо роскошнейших ковров, дамасского оружия и севрского фарфора, в зале находилось пышное ложе, а точнее сказать настоящее гнездо из кружев и зеленого шелка.

Когда на туалетном столике я обнаружил карминного и густо-черного цвета кисточки для наведения красоты, то догадался, что Джевдед-бей поселил меня — в знак особого расположения — не больше не меньше как в покоях своей супруги, которая в то время находилась в Константинополе.

Вскоре появился valet de chambre (камердинер (фр.) — прим. перев.), чтобы провести меня в обеденный зал. Там, в центре, красовался ярко освещенный стол с серебряными приборами и хрусталем. В самой Европе ему не было бы равных по изысканности. Генерал-губернатор сел напротив меня. На нем был безупречный evening dress (вечерний костюм (англ.) — прим. перев.), белый галстук и, как мне показалось, даже цветок в петлице. Слева от меня занял место капитан Рашид-бей в мундире с иголочки. Он командовал батальоном лазов и был доверенным лицом губернатора, исполнявшим его тайные поручения. Он выглядел столь изящным и столь образованным, что я с трудом мог себе представить, как эти ухоженные руки в перстнях проливали кровь десятков, а может быть и сотен невинных людей. По правую руку от меня сидел господин Ахмед-бей. Он был одет в строгий английский костюм спортивного покроя. Ахмед-бей прекрасно говорил на нескольких иностранных языках, был членом лучших клубов Константинополя и прежде долгое время жил в Лондоне.

 

Курды из личной охраны Ногалеса

Благодаря аристократическим манерам и несколько пресыщенному выражению лица его можно было бы принять за одного из тех снобов, что проводят жизнь, разъезжая four in hand (в экипаже с четверкой лошадей (англ.) — прим. ред.) по аллеям Гайд-парка. И все же Ахмед-бей был тем самым знаменитым разбойником Черкес-Ахмедом, главарем банды черкесских партизан, который впоследствии убил в Дьявольском ущелье по приказу правительства армянских депутатов Зограба, Варткеса и Дахаваряна. В том же году он и сам был повешен в Дамаске по настоянию Джемаль-паши, боявшегося, как бы не раскрылось его соучастие в убийстве депутатов.

Пока мы вчетвером сидели за роскошно освещенным столом, обсуждая последние новости и припоминая свои галантные похождения, все стекла в Дома правительства дрожали от артиллерийских взрывов, которые потрясали до основания героический город Ван и превращали его в огромный костер. В нем заживо сгорали каждый день невинные дети и женщины, чей единственный грех состоял в том, что они родились христианами.

На следующее утро я верхом отправился в главную казарму жандармерии (стоявшую недалеко от траншей на юго-востоке), чтобы возглавить оборону крепости, а также осаду Вана, который многие называли укрепленным городом, поскольку некогда он был окружен двойной системой оборонительных линий. В цитадели я разместил две артиллерийских роты с орудиями разных калибров, а также батальон курдских стрелков и батальон турецких волонтеров.

На западном, самом уязвимом, участке я поставил три батальона добровольцев и часть конных жандармов под командованием капитанов Салах-эд-Дина и Хаккы-эфенди. Ответственным за юго-западный участок я назначил бывалого вояку, командира черкесских добровольцев Киямбулат-бея. Вместе с майором Ахмедом (командиром батальона жандармов Башкале) он продолжал пользоваться, как и раньше, моим полным доверием. В том числе в течение тех трех недель, что я руководил осадой города.

За восточный и юго-восточный участок отвечал уже упомянутый Ахмед-бей. У него были почти все регулярные войска и несколько батальонов добровольцев. Майор Бурхан-эд-дин принял командование резервными частями пехоты и кавалерии, расквартированными в главной казарме жандармерии.

Помимо этого контингента в моем распоряжении были два батальона добровольцев, присланных подполковником Сулейман-беем, и тысяча двести–тысяча триста курдов, довольно хороших стрелков, неплохо владевших также и рукопашным боем. Однако организованно сражаться они не умели — дисциплины они не знали никакой.

Курды присоединились к нам в первую очередь для того, чтобы заняться мародерством, и по мере того, как осада затягивалась, они дезертировали десятками, а то и сотнями человек.

Что касается современной артиллерии, то я располагал лишь несколькими полевыми орудиями, зато у меня было две с половиной батареи орудий с мантелетами (мантелет — щит или тур больших размеров, употреблявшийся ранее при осаде крепостей — прим. перев.) , а также несколько десятков пушек с особыми ядрами, которые позднее мне очень пригодились, потому что ядер у нас было с избытком, а вот шрапнели не хватало.

Кроме того, ядра, выпущенные из этих пушек, производили больше разрушений в толстых глинобитных стенах зданий, поскольку вместо того, чтобы пробивать их насквозь, как это делали снаряды конической формы, они как бы молотили их, иначе говоря обрушивали этаж за этажом. Остальные орудия горной артиллерии и пушки с мантелетами Джевдед-бей приберег для прикрытия летучих эскадронов, благодаря которым он держал в страхе армян пригородного района и время от времени проводил рейды в соседние деревушки, все еще находившиеся в руках армян.

Под моим началом находился контингент, примерно равный дивизии, то есть десять-двенадцать тысяч человек. В основном это были старые бойцы, которые прошли школу у опытных офицеров и были готовы держаться до конца, несмотря на опасность со стороны русских войск — те находились всего в нескольких часах ходьбы от Вана и пытались прорваться через ущелье Беркри и Котур Даг (Ханасур). В героической обороне ущелий участвовала часть наших жандармов, поддерживаемых курдами и волонтерами из округов Эрджиш и Башкале. Если бы те тысячи армян, которые находились в Ване, не организовывали оркестров, не занимались формированием временных правительств, не чеканили медали и военные кресты, а перешли в наступление, пусть даже вооруженные дубинами, топорами и ножами, и попробовали обрушиться на нас всем скопом, — кто знает, быть может, они в конечном счете разбили бы нас наголову или даже заставили бы нас отступить в провинцию Битлис. К тому же они бы тогда отрезали путь к отступлению нашей экспедиционной армии в Персии и спасли бы тысячи жизней своих единоверцев, ежедневно гибнущих в соседних деревнях и по всему вилайету Вана под ударами кривых сабель курдов и от пуль наших волонтеров.

У осажденных из артиллерии была лишь пара самодельных бомбометов, но зато они находились под защитой тесно стоящих глинобитных зданий — двух- и трехэтажных. Кроме того, извилистые улочки расходились во все стороны, и их было легко оборонять, вырыв траншеи и построив баррикады.

Помимо нескольких тысяч пистолетов системы Маузер, которые на короткой дистанции достигали эффекта пулеметов, осажденные располагали внушительным числом карабинов, русских винтовок и винтовок Маузер, которыми они запасались в течение нескольких лет. У них также было значительное количество ручных гранат, от которых в скором времени мы понесли немалые потери.

Из-за этого, несмотря на то, что крепость находилась у нас в руках (то, что она располагалась на возвышении и слишком близко к деревне, затрудняло наведение наших орудий на цель и мешало точности стрельбы), преимущество, как мне кажется, было все же на стороне армян. Помимо уже указанных причин, следует принять во внимание их численное превосходство, ведь, как они сами признавались, их было больше тридцати тысяч, не считая сотен беженцев, день за днем прибывавших из окрестных районов и деревень. (По данным турецкой переписи 1914 года в Ване проживало 22470 армян, по данным армянской епархии Вана — 34000 армян. Таким образом Ногалес сравнивает общее число осажденных армян, включая женщин, детей и стариков с численностью турецких войск — прим. ред.)

Объехав наши главные позиции и проверив расстановку сил, я расставил сигнальщиков. Зная, что некоторые из наших офицеров ночью покидали свои посты и отправлялись спать в казармы, я настрого запретил им поступать подобным образом. Я также обратил их особое внимание на то, что артиллерийский огонь не должен был прекращаться ни на минуту с рассвета и до самого заката, а если потребуется — то и всю ночь.

Утром мы неожиданно завладели западной частью города и продолжали наступать, хотя и медленно, в направлении огромного здания, которое мы окрестили b…y…k-konak (большой дом (тур.) — прим. перев.). Армяне по-прежнему удерживали восточную часть города вплоть до самых полей. Они контролировали ситуацию с минаретов и знаменитых deyr (заведение (тур.) — прим. перев.), среди которых особо выделялся размерами meyve-konak (возможно, имеется в виду meyhana — питейный дом, трактир (тур.) — прим. ред.). Его мы захватили после полудня. Мне самому пришлось возглавить приступ, чтобы приободрить наших курдов, чей энтузиазм иссякал по мере того, как осада затягивалась.

На юге армяне были неуязвимы. Они укрепились внутри и вокруг еще одного огромного deyr, прозываемого lokanta (ресторан (тур.) — прим. перев.). Здесь армяне успешно противостояли нам в течение всей осады, благодаря тому, что боковой шквальный огонь из соседних кварталов успешно прикрывал их от огня нашей артиллерии из крепости.

Так обстояли дела, когда около четырех часов дня меня навестил генерал-губернатор. Он рассказал мне о фортификационных работах, которые приказал провести вокруг района усадеб. Он укрепил лишь три четверти его, намеренно оставив открытым с востока, со стороны полей, чтобы беженцы-армяне продолжали прибывать и съестные припасы у осажденных закончились из-за этого побыстрее.

Осажденные же превратили стены домов этого пригорода в отлично укрепленные позиции, непрерывные и широкие, защищенные многочисленными блокгаузами, которые могли противостоять даже артиллерийскому обстрелу. Во всем этом меня не устраивало лишь одно: две заряженные турецкие пушки с мантелетами, направленные на белые здания американской миссии, которые представляли превосходную и заманчивую цель для наших артиллеристов.

Я обратил внимание Джевдед-бея на данную диспозицию, которая казалась мне не только ненужной, но и противоречащей международным нормам, тем более что над зданиями развевалось несколько североамериканских флагов. Губернатор в расстройстве ответил, что это произошло по ошибке, и тут же приказал изменить направление орудий.

Благодаря быстрому ответу и любезной улыбке Джевдеда, я так и не понял, насколько огорчил его, разгадав его хитрые намерения, которые, судя по всему, состояли в том, чтобы обстрелять американскую миссию, покуда я был занят осадой Вана, точнее говоря укрепленного пригорода.

В дальнейшем Джевдед-бей, опасаясь последствий посетившей меня догадки, принимал все меры, чтобы скрыть от меня свои планы, которым я мог помешать. И он, безусловно, в этом преуспел.

Когда мы уже собрались покинуть это место, точнее говоря казарму, называемую haci-bekir-k†›la (казарма Хаджи-Бекира (тур.) — прим. ред.), чтобы отправиться в Дом правительства, из Башкале прибыло несколько эскадронов жандармов вместе с двумя- или тремястами курдов, тоже верховых. Им удалось пройти по Варакскому ущелью, несмотря на то, что отряды армян во главе с Койюнчаном обстреливали их из окопов и из часовен монастыря Yedi-kilisa, в котором хранились ценнейшие книги и документы.

Пока мы разговаривали с офицером, возглавлявшим прибывшие эскадроны, над соседней армянской деревушкой, которую по дороге подожгли жандармы и курды, стал подниматься густой дым.

Заметив его, Джевдед пришел в ярость и сурово отчитал тех, кто это сделал, однако его взбучка вызвала лишь насмешливую улыбку у курдов: те, видимо, догадывались, что гнев начальника не так силен, как он изображает.

Пока мы ужинали в Доме правительства, перестрелка стала настолько ожесточенной, что я, опасаясь, как бы армяне не предприняли массовую вылазку, вскочил на лошадь и поскакал в штаб-квартиру. От моего помощника, Ахмеда-эфенди, я узнал, насколько серьезный оборот приняли события. Армяне пытались посеять возмущение среди моих солдат, выкрикивая из окопов: “Почему вы признали командиром гяура? Он такая же “христианская собака”, как и мы!”

24 апреля. К утру перестрелка немного стихла. Я прилег отдохнуть до тех пор, пока бой не разгорелся вновь повсюду из-за активности моих артиллеристов, которые без устали палили по тылам противника.

Однако теперь это был уже бой, и не цепь случайных схваток, а по всем правилам ведущаяся осада, такая, какой я с самого начала и предполагал ее вести.

Я сам был поражен тем, что мои приказы, передаваемые при помощи сигнальщиков, выполнялись беспрекословно и точно.

И если бы не это методичное и упорядоченное осуществление наших одиночных и общих атак, мы бы мало продвинулись в те дни, поскольку армяне сопротивлялись нам отчаянно, а их смелость была достойна высшей похвалы. Куда бы ни направлялись наши войска, их встречал точный шквальный огонь. Каждый дом превратился в крепость, и завоевывать их надо было поодиночке. Несмотря на обманные маневры, которые я время от времени организовывал, пытаясь сбить с толку противника и добиться прорыва наших штурмовых отрядов в центр города, мне никак это не удавалось. Порой стоило больших трудов скоординировать действия турецких волонтеров, курдов и черкесов. Но мы терпели неудачу главным образом из-за того, что армяне мгновенно перемещались к тем объектам, которые мы собирались захватить.

Турецкие пушки обстреливают ВанМного раз я намеревался, никому не сообщая о своих планах, внезапно взять то или иное здание, чтобы использовать его потом как опорный пункт. Однако на рассвете я, как правило, узнавал, что за ночь противник уже успевал его укрепить. Мне даже стало казаться, что армяне научились читать мои мысли.

Как-то утром генерал-губернатор послал курдскую кавалерию в укрепленную армянскую деревню Шушанц, которая располагалась у подножья горы Варак. Именно оттуда беженцы обычно проникали по ночам в район усадеб. Однако армяне, не дожидаясь курдов, оставили позиции и укрылись среди мятежников в монастыре Yedi-kilisa.

С этого дня я не покидал окопов, даже чтобы поужинать во дворце, поскольку с наступлением ночи бои усиливались и массовая вылазка противника стала еще более вероятной. Случись это, и курды и даже наши турецкие волонтеры оказались бы в замешательстве: все они были уроженцами города Ван и его окрестностей и, взявшись за оружие, оставили семьи в лежащих по соседству загородных домах и мусульманских деревушках.

25 апреля. На рассвете возобновился артиллерийский огонь, и грохот орудий, несколько стихший ночью, раздался с новой силой. Повсюду, куда падали наши снаряды, рушились крыши, поднимая столбы дыма и пыли вперемешку со снопами искр. Обломки построек лавиной летели на сражавшихся.

На следующее утро, объезжая с инспекцией восточный сектор, я обнаружил, что из-за сотрясений пушки, стрелявшей изнутри одного из захваченных нами зданий, там обвалился потолок. Некоторые из наших солдат были похоронены заживо, остальные же оказались в изоляции и могли попасться в руки к осажденным.

Стремясь во что бы то ни стало предотвратить эту беду, я вместе с сержантом и капралом бросился к развалинам здания, которое уже заполняли армяне. В то время как мы с сержантом с помощью ножей и пистолетов сдерживали натиск противника, атаковавшего нас спереди и по бокам, капралу удалось привязать канат к лафету пушки. Наши солдаты стали быстро выволакивать ее из здания, а мы с сержантом прикрывали их и отступали, задыхаясь от дыма и пыли, которые поднимались от падавших вокруг нас стен.

Пушку мы спасли ценой пятерых убитых и множества раненых. Среди погибших оказался и капрал, которому пуля попала в голову в самый последний момент.

Примерно через час после этого инцидента батальон “Лазистан” из трехсот верховых курдов отправился штурмовать деревню Шабагс, где окопалось от четырехсот до пятисот армян. Когда лазы при поддержке артиллерии бросились в штыки, их атаку поддержали курды и, напав на армян с тыла, всех их безжалостно вырезали.

В то время как мы с Джевдедом следили со стен крепости за ходом этого сражения, находившиеся в городе армяне начали обстреливать нас с купола собора Петра и Павла. Я до сих пор не трогал его, поскольку он не только был христианской святыней, но и являлся ценнейшим историческим памятником.

Эта необдуманная со стороны осажденных провокация безусловно приблизила момент крушения собора: поняв, откуда нас обстреливают, Джевдед-бей отдал мне приказ немедленно разбомбить его.

Благодаря чрезвычайно прочной конструкции храм смог продержаться несколько часов под шквальным артиллерийским огнем. Однако к вечеру от его пирамидального купола остались лишь обломки — печальные свидетельства его былого величия.

Потеряв эту боевую точку, армяне стали стрелять по нашим позициям с минарета главной мечети, мусульманской святыни, которую я, несмотря на протесты генерал-губернатора, также приказал немедленно уничтожить: la guerre c'est la guerre (война есть война (фр.) — прим. ред.).

Так в один и тот же день исчезли с лица земли два основных храма Вана, которые целых девять столетий слыли самыми выдающимися историческими памятниками города (старейшая ванская мечеть Улу Джами построена в конце XIV века, но никак не в начале XI — прим. ред.).

26 апреля. В то время как командующий восточным сектором майор Ахмед продолжал идти вперед, оставляя за собой целые кварталы, охваченные пламенем, на пути командующих западным сектором встал deyr, называемый b…y…k-konak и все их усилия по продвижению вглубь занятых армянами территорий сошли на нет.

Желая преодолеть столь сильное препятствие, я попросил Ахмеда продолжать наступление. В это же время Киямбулат со своими черкесами должен был при поддержке нашей артиллерии внезапно напасть на buyuk-konak и взять его штурмом.

Около одиннадцати наши батареи начали обстреливать это укрепление с такой силой, что меньше чем за полчаса от первого и второго этажей здания не осталось и следа, а цокольная часть превратилась в груду развалин и вовсю пылала. Армяне же тем не менее продолжали стрелять в наших черкесов с неслыханным мужеством.

К сожалению, турецкие волонтеры и курды упустили выгодный для штурма момент. Когда они перешли в атаку, противник уже успел как следует укрепиться.

Видя угрожавшую нашим опасность, я передал командование артиллерией крепости Рашид-бею, а сам на полном скаку бросился в опасную зону. Я остановился у полыхавшего базара, который наши готовы были оставить. От армян, окопавшихся в дымящихся развалинах buyuk-konak, нас отделяла всего-навсего полуразваленная глинобитная стена. Я отдал приказ о начале штурма и, поддерживаемый Киямбулатом и его черкесами, начал взбираться на стену, как вдруг мой адъютант упал, убитый пулей, а сам я рухнул почти без сознания под отвалившимся куском стены. Киямбулат едва успел за ноги оттащить меня, как обвалилась и вся стена, а армяне начали обстреливать то место, где мы только что находились.

Так провалилась наша первая попытка захватить b…y…k-konak.

27 апреля. Тем временем я попытался увеличить количество нашей осадной артиллерии, добавив несколько мортир XV века (из тех, что пускали снаряды весом в три-четыре арробы). Вдохновленный этой идеей, я приказал начинить порохом пустые снаряды подходящего калибра и снабдить их фитилями.

Этими довольно-таки примитивными орудиями мы открыли хотя и размеренный, но точный огонь по Вану, который превратил в руины большую часть города и стал виновником смерти многих его защитников. Здания, в которых взрывались наши петарды, мгновенно рушились, погребая под собой всех, кто находился внутри. Похоже, было много случаев, когда от одного взрыва погибало более шестидесяти человек.

Снаряды мортир, которые турки называли havan-top, были круглыми и такими огромными, что иногда за их полетом можно было проследить в бинокль. К несчастью, один снаряд взорвался, когда его заряжали, и убил майора Решиб-бея.

Чтобы почтить его память, я приказал сложить на его могиле пирамиду из этих снарядов. Они, должно быть, и теперь сохранились среди руин крепости.

28 апреля. На рассвете я приказал открыть огонь из всех орудий по b…y…k-konak и соседним с ним кварталам, которые обрушивались под ударами наших батарей. Однако когда я дал сигнал к атаке, то с сожалением заметил, что на этот раз опаздывали черкесы, в то время как турецкие волонтеры и курды тесными рядами пошли на врага. Они оставляли за собою поле, усеянное мертвыми и ранеными, которых позднее пожирали вороны и псы, так как зона, где они лежали, была заминирована и находилась под постоянным обстрелом противника.

Так закончилась наша вторая попытка захватить форт. Несмотря на то что он представлял собой груду камней, армяне продолжали обрушивать на нас шквальный огонь и отчаянно противостояли приближению наших сил. В тот день армяне при помощи инженерной мины взорвали половину казармы Ридшедже, откуда капитан Решид-бей и вице-губернатор Беркри контролировали большую часть Айгестана.

Эта неудача привела в бешенство Джевдед-бея. Он тут же приказал Черкес-Ахмеду, чтобы тот со своими головорезами совершил набег на соседние армянские деревушки, в которых, кстати сказать, оставались только женщины и дети. Излишне говорить, что сделал Ахмед с этими несчастными, если сам Джевдед порицал его за жестокость. Даже курды были потрясены его действиями.

Рафаэль де Ногалес

29 апреля. Когда рассеялся утренний туман, артиллерия вновь открыла огонь. Пушечная пальба постоянно усиливалась. Наконец, стала угрожающей, особенно в восточном секторе. Его командующий без приказа начал бой, чтобы захватить некоторые позиции, на которые давно уже обратил свои взоры.

Я, желая убедиться в том, что артиллерия крепости поддерживает наступление майора Ахмед-бея, вскочил на лошадь и в сопровождении группы офицеров и нескольких курдских, лазских и черкесских командиров стал подниматься по склону горы. Сотни и тысячи лет назад к крепости также поднимались Бог знает сколько турецких, византийских, римских, персидских, парфянских, мидийских, ассирийских, вавилонских и шумерских генералов, для того чтобы захватить город. Но по странному стечению обстоятельств именно мне, военному из Латинской Америки, история отвела роль человека, который в 1915 году должен был довести до конца это дело.

В то утро мне пришлось стать свидетелем настоящей охоты на человека. Мы с Ахмед-беем укрывались в одном из дворов от неприятельского огня, обсуждая еще один план наступления, когда нас заметил один армянин и начал стрелять из окна. Чтобы сбить его с толку, мы надели наши kalpak (папаха (тур.) — прим. перев.) — военные головные уборы из каракуля — на изгородь и потихоньку перебрались к щели в соседней стене. Оттуда мы увидели, как он целится в kalpak, удивляясь твердости наших голов, которые оставались на своем месте, несмотря на выпущенные пули.

Ахмед-бей отодвинулся от меня и, продвигаясь с осторожностью тигра, крадущегося к своей жертве, приблизился к нему. Когда их разделяло всего лишь несколько метров, Ахмед-бей вскочил и взвел курок. Однако он тут же опустил оружие, поскольку армянин, почувствовав опасность, резко обернулся.

Пока армянин пытался понять, почему враг испугался, его шею обвили две тонкие ручонки и детский голосок начал нашептывать ему какие-то непонятные слова. Не осмеливаясь выпустить винтовку из рук и раздосадованный столь несвоевременными объятиями, армянин попробовал избавиться от них, тихонько уговаривая ребенка. Однако, видя, что его слова бесполезны, он слегка оттолкнул девочку правым локтем. Все его усилия были тщетны. Ручки по-прежнему ласково обнимали его за шею, а тонкий голосок ворковал что-то нежное.

Повинуясь отцовскому чувству, армянин все же инстинктивно обернулся к дочери — на какую-то сотую долю секунды. Но этого было достаточно. Ахмед-бей выстрелил и снес армянину полчерепа.

Когда огонь со стороны армян немного стих, я в компании адъютанта отправился пообедать в дом губернатора. На одном из поворотов — уже почти вне опасной зоны — нас неожиданно настиг залп вражеской артиллерии. Вокруг нас взметнулись столбы пыли, и мы, пришпорив лошадей, помчались прочь.

У здания Дома правительства мы заметил трех солдат — они кормили пленного армянина, который провел девять дней без еды, спрятавшись на дне колодца. Он рассказал, что отказался участвовать в заговоре против губернатора. Страх заставил его спрятаться от остальных заговорщиков, которые его разыскивали, чтобы убить. Когда он наелся, его отвезли в госпиталь, где исправно лечили несколько дней, покуда больной не пошел на поправку. Потом его расстреляли.

Этот человек вместе с разоруженным армянским жандармом, который прислуживал мне за столом, и торговцем по имени Терсибатчян, иногда оказывавшим услуги переводчика в канцелярии губернатора, были единственными живыми армянами, встреченными мною среди нас во время осады Вана. […]

К 12 мая мы захватили две трети города Вана, в то время как оставшаяся часть по-прежнему находилась в руках противника. Она сократилась до островка домов и зданий, разрушаемых тысячами снарядов, которые сыпались на них денно и нощно.

Армяне не ошибались, когда впоследствии уверяли, что за первые две недели осады я выпустил по их позициям 16 тысяч снарядов и гранат.

Чтобы завладеть и последней частью города, нам требовалось прежде захватить deyr, называемый lokanta. Он был, так сказать, ключом к неприятельской линии обороны в южном секторе. С этой целью при поддержке батальона “Эрзурум”, который смог укрепиться в нескольких близлежащих домах, я приказал артиллеристам направить огонь большинства орудий на это укрепление. Мы превращали его в развалины этаж за этажом, пока от здания не осталась лишь груда камней.

Тем не менее, армяне продолжали сражаться. Прижимаясь к земле, они стреляли в нас почти в упор сквозь расщелины полуразрушенных стен.

Несмотря на все усилия моих людей поджечь эту груду обломков, из-под которой армяне все еще вели непрерывный огонь, они так и не смогли этого сделать. Едва армяне замечали где-нибудь первые языки пламени, они бросались туда с ведрами воды и тушили пожар ценой собственной жизни. В раздражении от неудач я бросился к руинам, чтобы их поджечь, как вдруг ручная граната попала ровно в тот окоп, из которого я только что выскочил. Почти все, кто там находился, погибли или получили ранения, потому что не отважились идти вместе со мной.

В этот момент приехал губернатор — сообщить мне, что наши волонтеры, сражавшиеся в ущелье Котур Даг, вот-вот начнут отступать под все более стремительными атаками русских. Те продвигались неумолимо, стремясь отрезать путь к отступлению нашей экспедиционной армии, разбитой в Дилмене…

Средняя оценка:4,5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>