вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Аршил Горки. Письма родным" (продолжение)

25.12.2006 Аршил Горки Статья опубликована в номере №3 (6).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Продолжение. Начало в АНИВ № 2 (5) 2006

Наш журнал продолжает публикацию отрывков из писем Аршила Горки (Востаника Адояна) — выдающегося армянского художника, творившего в США, одного из основателей абстрактного экспрессионизма в Америке. Письма адресованы сестре Вартуш и ее семье.

 

Июль 1943 года. Линкольн, штат Вирджиния

Дорогая Вартуш, я говорил о серии картин, посвященных нашему саду в Хоргоме. Я назвал ее “Сады в Сочи”, хотя на самом деле должен был называть “Сады в Хоргоме” и обязательно назову. Потому что это на самом деле они. Увы, американцы понятия не имеют об Армении — как мне сказали, они предпочитают более “популярные” названия. Однако названия не столь уж важны. Важно вдохновение Арменией — оно направляет мою живопись, и американцы понимают его с трудом.

Дорогая Вартуш, знаешь ли ты, как критики все путают, как они скрывают под маской свою пустоту? Например, в тех сериях картин я рельефно изобразил чудесные армянские чувяки, которые носили мы с отцом. Мы купили их в Ване, когда я и дядя Григор отправились туда верхом. Критики упорно называют эти чувяки турецкими или персидскими, как называют турецким арабский кофе. Дорогая сестра, ты будешь рада узнать, что в картинах этой серии есть моя интерпретация маминой армянской маслобойки — жемчужины в короне наших трудолюбивых деревенских женщин. Как живо запечатлелись в моем сердце те дни.

Армянские глаза матери критики называют “пикассовскими”. Армянскую грусть они определяют, как византийскую или русскую. Если поправляешь их: “Нет, уважаемые господа, вы ошибаетесь, это армянские глаза”, — они удивленно смотрят на тебя и говорят о преувеличении, характерном для “шовинизма малых наций”. Представляешь? Исправляющего осуждают те, чьи ошибки он исправляет. Наши глаза, говорят прежде, чем губы придут в движение и продолжают говорить еще долго после того, как губы остановятся.
[...]


26 января 1944 года. Нью-Йорк

[...] Недавно я наткнулся на армянскую книгу с изображением ванского канала Шамирам. Какая тонкая красота. Эстетичная технология. Очень человечная технология, столь отличная от здешней, бездушной. Ирригационные каналы — первоисточник армянской цивилизации, художник может многое почерпнуть из них. Их стремительные линии формируют высокий стиль античности. Наши предки украшали ими, как жемчужными ожерельями, шеи гор. Помнишь канал Шамирам у нас на родине?

Для меня природа в Армении имеет отчетливую сущность. Здесь же превыше всего технология. Это не так уж плохо, если в основе технологии лежит человечность. Но я искал человечность и не смог ее разглядеть. Такую технологию мне трудно принять.

Я армянин, а человек должен быть самим собой. Урбанистический кубизм мешает моему самовыражению, его технологическое направление изложено бесчувственным языком, он режет мой слух, привыкший к иным песням. Его линии прямы, тогда как я — кривая.

Мои дорогие, нужно признать, что армянин в Америке в самом деле странное явление. Внести свой вклад в искусство означает для нас осознать наш собственный опыт, понять, что он включает в себя отношение человека к человеку — счастливому, грустному, меланхоличному, страдающему, прекрасному, творческому. Отношение человека к изначальной поэзии природы. Природы, которая способна чувствовать, будучи бесчувственной.

Дорогие Вартуш и Мурад, наша чуткость сама по себе ведет к очень человечному подходу. Мы — раса поэтов, из этого фонтана я наполняю свой кувшин. Есть место всему. Я только хочу сказать, что человек выражается естественней, когда говорит на родном языке. Родной язык — тот, на котором познаешь себя.

Дорогие мои, в мире искусства есть место для этого армянского чувства — ведь искусство возникает тогда, когда индивидуальный язык отдельного человека становится универсальным, общедоступным. Это может внести вклад в понимание людьми еще одной стороны нашей общей Земли. Здесь нет места ограничительному толкованию. Наоборот, я хочу, чтобы другие разделили наш опыт, хочу добавить в искусство новую выразительность, из которой другие могут черпать знания. [...]

Я откликаюсь на современную жизнь, как ванский армянин. Нельзя избежать восприятия своего времени. Оно, в конечном счете, наделяет тебя визуальным языком, способным расширить твои возможности ориентироваться в мире. Нельзя назвать живым человека, глухого к своему наследию, неспособного глубоко чувствовать происходящее в мире вокруг него. Я — живой человек. [...]

 

22 апреля 1944 года. Нью-Йорк

Дорогие мои, я не думаю, что есть искусство абсолютно оригинальное в точном смысле этого слова. Каждый пользуется концентрированным опытом своей культуры и собственными наблюдениями. Искусство — это индивидуальное, поэтическое видение или интерпретация, обусловленные окружающим.

Дорогая Вартуш, странно, что события, обычные для одних, для других оказываются необычайными. Поездка верхом в Ван до сих пор волнует меня. Теперь этому можно найти объяснение. Все дело в линиях — линии каналов, строений, гор, моря, горизонта содержат в себе мощь, движутся, как огромные говорящие фигуры. Для художника в этом заключаются основополагающие принципы. Кривые означают страсть, прямые определяют структуру.

Дорогие мои, я так хорошо помню серебряные песни сказочника и вечернее чтение вслух в нашей семье. Возможно, именно поэтому мне нужны для вдохновения армянские песни и поэзия. Это самые сладостные привычки моей натуры. Когда я рисую, мне необходимо напевать стихи Туманяна. Его глаза, как море, и ты тонешь в их взгляде. Помнишь, дорогая Вартуш, как я всегда просил тебя петь песни на стихи Туманяна, чтобы я мог рисовать?

Как я люблю землю, почву, хозяйство. Я скучаю по природе нашей родины и навсегда под властью красоты Хоргома и Вана. Наш бессмертный армянский мир — пурпурные горы и белые, с налетом соли берега Ванского озера, сладостные долины, стада. Мы частицы родной земли, оторванные от нее предательскими бурями. Дорогая Вартуш, я всегда мечтаю о родине. Словно некий древний армянский дух во мне движет моей рукой и создает вдали от родины образы природы, какой мы любили ее в садах и пшеничных полях в Хоргоме. Наша прекрасная Армения, которую мы потеряли, которую я возвращаю себе с помощью искусства. В моем творчестве всегда будет душа Армении. Я воскрешу Армению своей кистью, чтобы ее увидел весь мир. [...]

Помнишь, дорогая Вартуш, мои ранние картины, где я использовал подлинные армянские краски? Раскрашивание яиц гурика (ванского ворона) было для меня введением в использование цвета. Армянская природа — неистощимый тюбик с краской. Если макнуть кисти в эту краску, они могут танцевать под собственные песни. [...]

 

Декабрь 1944 года. Нью-Йорк

Дорогая Вартуш, я был занят рисованием армянских плугов, которыми пахали поля возле нашего дома. Помнишь? Я изготовил один такой плуг из дерева, и пришлю его Карлену. Ты не можешь себе представить обилие форм, произошедших от наших армянских плугов, наши предки пользовались ими тысячелетиями, полными тяжким трудом и весельем, испытаниями и поэзией. Для армянина из Хоргома плуг — лучшее надгробье. Я вдыхаю горячий аромат абрикосов на наших садовых деревьях, и они затевают для меня старинные танцы. И песни, древние песни армянского народа, нашего страдающего народа. Вот что я рисую, и, уверен, тебе это понравится. Столько форм, столько идей — тайный клад, ключ от которого доверен мне.

Наша родина была так прекрасна. Дорогая сестра, я закончил работу, вдохновленную фартуком нашей матери в Айгестане. Как хорошо я помню тот день, когда мы с мамой снялись у фотографа в Ване в 1912 году и отправили снимок отцу в Америку. Совсем недавно я закончил очень удачную работу, основанную на абстрактных армянских формах ее фартука, этих узорах, наполненных воспоминаниями.

Армянский плуг, сделанный Горки

Неудивительно, что наша родина произвела на свет столько художников, если она обладала такой красотой. Удивительно, что они неизвестны за пределами родины. Торос Рослин — это Возрождение. Какой электрический заряд содержал он в себе! Для меня это величайший художник, рожденный до современной эпохи, и его использование пространственного измерения превзойдено только кубизмом. Мастерское, бесподобное чувство размерности. Я преклоняюсь перед нашим Торосом, люблю его. Уччелло многое потерял, не имея возможности видеть работы Рослина. Трагичный, но правильный вопрос — почему великое искусство мира не может быть доступным всем художникам во всех странах? Если нельзя переступить через политику, через вражду, где-то на земле должен существовать клочок нейтральной земли, куда все художники могли бы свободно отправлять свои работы — музей или галерея, где каждый из них мог бы учиться у других, делиться своим опытом и своими мыслями. Боюсь, этому не суждено сбыться. Вечный праздник эстетики. Мечта.

Дорогая Вартуш, я наслаждаюсь и работами Пицака. Его значение очень велико, лишь немногим меньше значения Рослина. Его линия великолепна. Я предпочитаю более нежные цвета, но это, безусловно, вопрос личного вкуса художника. У нашего Саркиса есть блеск.

Дорогая, у Армении есть тепло, жизненная сила, особое счастье и пафос. Скорбная, но все еще непокоренная. Поэтому она — не отражение мира, а сам мир в его аутентичности. Иногда мне удается ухватить краски родины, иногда нет. Необходимо усилие. Отразить на холсте богатые оттенки наших фруктов — абрикосов, груш, яблок, винограда. Цвета нашей растительности, наших цветов и злаков. Я всегда пытаюсь воспроизвести в своих картинах краски Армении.

 

14 июня 1945 года. Роксбери, штат Коннектикут

Дорогая Вартуш, я энергично работаю над многими картинами, которые в действительности относятся к нашему армянскому миру. Часто я развиваю тему “Песня и плуг”. Петь об Армении. Сейчас я в грустном настроении. Я думаю об Ахтамаре и чистоте изначальных форм, созданных нашими предками. Думаю о волшебных кистях средневековых Тороса Рослина и Саркиса Пицака. Об умиротворяющем великолепии Варага и Эчмиадзина. О водяной мельнице Айгестана, куда мы с мамой отдавали молотить зерно. Помнишь? Больше всего мое сознание пропитано устрашающим очарованием Чарахан Сурб Ншан, геральдикой ее разветвлений, масками смерти множества белых лиц и цепями, высвободившими гения.

Дорогая Вартуш, люди здесь так мало способны чувствовать. Из нашего армянского опыта я создаю новые формы, чтобы зажигать умы и волновать сердца. Армянские Ван, Хоргом, Востан, Айгестан, Шатах. Из неизвестного происходит всеобщая истина. Я помню прохладный солнечный свет, просачивающийся утром сквозь залы Варага. Помню древнее, богато украшенное святилище. Но памятнее всего миниатюры средневековых армянских манускриптов с прекрасными армянскими лицами, тончайшими оттенками, нежными линиями и каллиграфией. До сегодняшнего дня я помню дрожь от волнения при посвящении в совершенно новый мир пластики. Я люблю Ванскую школу. Люблю Киликийскую школу — Тороса Рослина и Саркиса Пицака. Люблю Уччелло и Энгра. Люблю Парижскую школу и человека по имени Сезанн.

 

25 июня 1945 года (место не указано)

На самом деле нет восточного и западного искусства. Политические и религиозные термины при тщательном исследовании оказываются абсурдными. К примеру, как древнегреческое искусство можно относить к западному искусству, а византийское — к восточному? Может ли искусство Скандинавии или Англии быть западным и считаться поэтому более близким к классическому, чем византийское искусство Кентрона (Центра), хотя эти страны, в отличие от Византии, никогда не имели связи с Грецией?

Нет, мы, художники, должны подняться над политическим и религиозным двуличием и не позволять себе стать частью таких махинаций. Мы должны искать подлинных корней в свободе от политических и религиозных предубеждений. [...]

Дорогие, вы, конечно, знаете о Кентроне (Центре). Он наш. Это Армения, Византия, Греция, Месопотамия, Персия, Сирия и Египет. Наши детища — это Лидия, а также Италия, Франция, Испания. Что касается Севера — Англии и других стран — их искусство представляет меньший интерес, и, по правде говоря, без него солнце по-прежнему будет всходить.

Дорогая Вартуш, языком искусства нужно овладеть, прежде чем сможешь выражаться с его помощью. Все, что происходило в искусстве раньше и происходит теперь, похоже на словарь, на некую сумму, к которой нужно прибавить новые слова, идеи и мысли, чтобы лучше понимать новые факторы современной жизни. [...] Я хотел бы добавить новые слова в этот словарь, в предложение, абзац, в книгу искусства. Разве мои слова не могли бы помочь открыть новые окна в бесконечность, помочь другим глубже понимать?

Например, слов Армении остальные никогда не понимали. Но разве эти слова недостаточно значимы, не способны помочь другим художникам? Разве не стала бы важным вкладом моя интерпретация этих слов? Слова художника — не что иное, как концептуализация пережитого и прочувствованного. Великая картина рождается тогда, когда художник организует свои слова в содержательные предложения. Я хотел бы создать собственные предложения.

Чем может армянский опыт дополнить современную жизнь? Восприимчивостью. Это главное, незабываемое слово, выгравированное в моей памяти об Армении. Восприимчивость к красоте, печали, меланхолии, восприимчивость и к бренности жизни, и к ее благородству. Восприимчивость к прогрессу мышления. Восприимчивость в пору дегуманизации — вот наш важный вклад во все искусства. Наша Армения должна принадлежать не только армянам. Наша Армения с ее восприимчивостью, ее пониманием, огромным опытом зла и добра, прекрасного и уродливого, мертвого и живого нужна всему миру. Гуманизм Армении — книга нашей родины. Это искусство нужно предложить другим, разделить его с людьми, чтобы они могли научиться новому.

Дорогие мои, есть несколько подходов к искусству. Есть бегство, есть проникновение. Беглецы ищут забавы, легкости, развлечения. К сожалению, слишком многое из того, что принимают за искусство в этой стране, пропитано этим подходом. Искусство Армении всегда основывалось на проникновении. Мы копаем глубоко, иногда настолько глубоко, что становимся печальными и меланхоличными. Но искусство проникновения плодотворнее, оно ищет и исследует, его цель не развлечение, а познание. Будучи непосредственным, познание может причинить боль. Но смягченное опытом познание становится для человека истинной радостью. [...]

 

11 октября 1946 года (место не указано)

На самом деле я продукт трех идей — это “макрутюн” (чистота), “танджанк” (страдание), “хасунутюн” (зрелость). Я вижу свою жизнь художника как прохождение через три стадии опыта. [...]

Время чистоты — это время простых потребностей и простых мыслей, не осложненных напряжением. Первые представления человека отличаются невинностью и простотой. [...] В определенный момент развития простые сущности должны быть отброшены, оставлены позади, художник должен продвинуться гораздо дальше. Суть художника нужно провести через боль кипения, напряжения, смятения. Страдание болезненно, но необходимо. Оно стимулирует мысль. Первозданная простая чистота содержит ограниченный запас пищи. Нужны безграничность мысли, чувства, страсти. Артиллерия глубинной памяти. [...] Действие страдания на чистоту производит зрелость. Для созревания необходимо противоборство. Эта борьба ради познания не может ограничиться нерешительными попытками. Поиск причиняет боль. Он уводит в глубину, он требует рвения и настойчивости. Требует холодной самокритики. Художник всегда должен быть охотником. Быть в постоянном поиске, что-то отбирать для себя, что-то отбрасывать. [...]

Я впервые достиг зрелости в своих армянских портретах. Когда достигаешь зрелости, владение техническими сложностями не обязательно требует создания сложной структуры. Сложный замысел может быть выражен через экономное использование линии и цвета.

 

2 ноября 1946 года (место не указано)

Наша мать говорила о чистоте, как о рае, свободном от зла, как о древнем армянском винограднике. Но человечеству и отдельному человеку не дано существовать в неопределенности. Конфликты, войны, кровопролитие, душевные страдания бурлят, как разъяренный Тигр. Страдания вступают в противоречие с чистотой. Наша мать представляла это так: орлам нужны другие орлы только тогда, когда им угрожают чуждые существа. Каждой птице требуется собственное гнездо. Помнишь, как однажды мама говорила об этом, а ты побежала к Дереву Креста? Она улыбнулась и сказала, что это тоже может быть страданием. Она так любила нас. Она считала, что таков наказ природы: зрелость происходит из столкновения чистоты со страданием. Как невинные виноградные грозди созревают, страдая от жары, и только таким образом получают полноценный чудесный аромат. Для нашей матери армянский виноград всегда был примером красоты.

Красота вызывала улыбку у нашей матери. Ее серьезность — армянская особенность в искусстве. Уравновешенность — отличительная черта армянской цивилизации. Серьезность прежде всего. В ней страдание и зрелость нашего народа. Это всегда реакция на муки и боль. В искусстве проникновения творцы стремятся к серьезности — только усваивая ее, подчиняя себе, можно достичь зрелости в борьбе, называемой жизнью.

Окончание читайте в АНИВ № 4 (7) 2006

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>