вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Четыре года под полумесяцем" - Рафаэль де НОГАЛЕС

25.08.2006 Рафаэль де Ногалес Статья опубликована в номере №2 (5).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5
Рафаэль де Ногалес

Книга венесуэльского писателя и “солдата удачи” Рафаэля де Ногалеса-Мендеса вышла у него на родине в 20-х годах прошлого века и давно уже стала библиографической редкостью. Волею судеб автор стал свидетелем первого геноцида в истории — Геноцида армян в Османской империи. Не получив разрешения поступить на службу ни в одну из армий Антанты, Ногалес завербовался офицером в турецкую армию и всю войну ревностно служил Османской империи на полях сражений. Он участвовал в осаде Вана, древней армянской столицы, и, по собственному признанию, нанес немалый урон героическим защитникам города. Круг его общения составляли в первую очередь турецкие военные чины, поэтому он повторяет в своей книге клише официальной турецкой пропаганды в отношении армян. Однако сцены массовых убийств мирного населения не могли оставить его равнодушным. После войны его преследовали видения бойни. Имея редкую возможность наблюдать события с близкого расстояния, он приводит новые для современного читателя факты и обстоятельства, позволяющие судить о важных аспектах Геноцида армян. В наши дни воспоминания Ногалеса впервые переведены на русский язык и выпущены в свет издательством “Русский вестник”.

 

Глава V

[...] Немного отдохнув, мы покинули Муш. И, обойдя с юга долину Фрат, с заходом солнца спешились у деревни Кодне напротив Немрут Дага. Это вулкан высотой 9 тысяч футов, на вершине которого находится кратер, а лучше сказать озеро, окружностью восемь километров. Благодаря этому озеру он считается одним из пяти чудес Армении.

В четырех или пяти километрах от Кодне мы напоили животных из ручья, журчащего неподалеку от дороги. Судя по руинам вокруг него, когда-то он протекал под храмом или часовней из розового камня. Это был исток знаменитой реки Карасу, который историографы иногда путают с истоком Восточного Евфрата, располагающимся на северном склоне Аладага, неподалеку от Арарата.

17 апреля к вечеру мы, наконец, добрались до деревушки Татван, примостившейся на юго-западном берегу озера Ван (или, как его называли древние, Ариза-палус).

Оно простирается — гладкое, как серебряное зеркало — на высоте тысячи трехсот метров над уровнем моря, имеет сто метров в глубину, сто двадцать пять километров в длину и пятьдесят — в ширину. Хотя его воды очень соленые, оно богато рыбой. Похоже, его сток в бассейн Тигра был закупорен тысячи лет назад потоками лавы с Немрут Дага, когда тот еще был действующим вулканом. Тем не менее, озеро Ван все еще соединяется с рекой Битлис через подземные артерии, а с Восточным Евфратом — через небольшое озеро Назик.

Татван был (по крайней мере, в то время) ничем не примечательной деревушкой, расположившейся у подножья голого холма, или возвышения, с которого и Ксенофонт, и Тамерлан много веков тому назад взирали на опаловые воды знаменитого озера, простиравшегося на юг до горной цепи Эрек. Через этот горный хребет вела дорога, которой я сначала намеревался воспользоваться. Однако, увидев покрывающие ее слои снега, я, к счастью, предпочел северный маршрут, хотя и более длинный, но зато и более проходимый.

Вечером, пока я сидел на голом холме Татвана, мечтая в одиночестве и любуясь гладкими водами Ариза-палуса, потихоньку спустились сумерки, и Сюпхан Даг, который в вечернем небе напоминал гору пены, постепенно затягивался мрачными тучами, тогда как Арарат полыхал вдали, как капля раскаленной серы.

Этот пейзаж, озаренный угасающим светом и отмеченный бесконечной грустью, напомнил мне, что я достиг наконец цели своего путешествия и нахожусь в самом сердце древней Армении.

Продолжая путь вдоль подножия Немрут Дага, мы прибыли 19 апреля в селение Ахлат у северо-западной оконечности озера Ван и неподалеку от развалин древнего Ахлата — города, в свое время взятого штурмом Тамерланом под звуки труб и дробь барабанов, обтянутых кожей защитников Ахлата.

Из окна моей комнаты, находившейся в тени старых платанов, я мог разглядеть местного военачальника, отдающего приказы своим офицерам, в то время как группа секретарей занималась расшифровкой огромного количества телеграмм.

При виде столь необычной активности я заподозрил, что буря вот-вот разразится.

Я не ошибся.

На следующее утро, 20 апреля 1915 года, объезжая с другой стороны Ахлат, мы наткнулись на многочисленные изуродованные трупы армян, лежащие вдоль дороги. Часом позже мы заметили несколько гигантских столбов дыма, поднимающихся с противоположного берега озера и выдающих то место, где города и деревушки провинции Ван были объяты пламенем.

В этот момент я понял: жребий брошен. Армянская революция началась.

 

Глава VI

На закате мы вошли в старинную крепость Адиль-джеваз, окруженную лесами и темными оливковыми рощами, над которой нависали скалистые горы. Во дворах над крышами домов возвышались стройные тополя и ивы. А в тени раскидистых платанов покоились развалины древних мечетей и прекрасных усыпальниц.

На озере недалеко от берега волны слегка покачивали несколько лодок. На пустых и мрачных базарах бросались в глаза разграбленные армянские лавки и пятна запекшейся крови, свидетельствовавшие о том, что на этом месте убийцы настигли своих жертв. Группы вооруженных до зубов турок и курдов сновали туда-сюда по всем улицам, в то время как эхо отдаленных выстрелов возвещало, что охота на людей еще не прекратилась. Напротив здания местного правительства меня поджидал уездный начальник — каймакам, окруженный важными чиновниками. Они поприветствовали меня от имени правительства. Перекинувшись парой слов, мы вошли в зал заседаний, украшенный дорогими коврами и золотыми надписями, воспроизводящими суры Корана.

Здесь я узнал от вышеупомянутых господ, насколько серьезна сложившаяся ситуация, и о том, что нам грозит опасность со стороны армян, которые, по их словам, укрепились в горах вокруг селения.

Зашло солнце, и небо окрасилось в кроваво-красный цвет, в то время как на востоке столица Армении, город Ван, был объят пламенем и разрушался под ударами турецких мортир, которые разрывали эту кровавую ночь грохотом отдаленных залпов.

21 апреля. Я проснулся на заре от выстрелов и грохота артиллерийских снарядов. Армяне атаковали город.

Я мгновенно оседлал коня и в сопровождении нескольких вооруженных человек отправился разведать обстановку.

Но каково же было мое удивление, когда я понял, что агрессоры вовсе не армяне, а сами городские власти. Поддерживаемые курдами и местным населением, они осаждали и грабили армянский квартал, где триста или четыреста ремесленников-христиан отчаянно защищались от этой разбушевавшейся толпы подонков. Нападавшие взламывали двери, перелезали через глинобитные ограды, врывались в дома и, прирезав свои безоружные жертвы, заставляли жен, матерей или дочерей этих несчастных вытаскивать тела за ноги или за руки на улицу, где остававшиеся там мерзавцы их добивали. Затем, сорвав с них одежду, бросали трупы где попало на растерзание воронов и шакалов. Несмотря на бурную перестрелку на улицах, мне, наконец, удалось добраться до belediye reisi, т. е. градоначальника, который заправлял этой вакханалией, чтобы приказать ему прекратить бесчинства. Однако тот, к моему крайнему изумлению, сообщил, что всего лишь подчиняется категоричному письменному приказу генерал-губернатора провинции “уничтожать всех армян мужского пола от двенадцати лет и старше”.

Когда я увидел этот приказ, исходящий от гражданских властей, исполнению которого я как военный при всем моем желании не мог воспрепятствовать, то приказал жандармам не вмешиваться в происходящее, а сам стал дожидаться конца резни.

Через полтора часа этой бойни из всех армян Адильджеваза в живых оставалось лишь семеро, которых я, угрожая оружием, смог вырвать из лап палачей.

Окруженный этими несчастными, хватавшимися за хвост и гриву моего коня, как за спасительную соломинку, сопровождаемый толпой озверевших людей, пресытившихся кровью и нагруженных добычей, я направился в центр городка. Мне пришлось пробиваться сквозь скопление людей, в основном состоявшее из турецких и курдских женщин. К слову сказать, они смотрели на это ужасающее зрелище, усевшись на улицах и на крышах домов, — неподвижные, непроницаемые, словно сфинксы.

Когда я спешился перед зданием местного правительства, навстречу мне вышел каймакам и от имени правительства поблагодарил меня за спасение города от этого ужасного нападения армян.

Пораженный неслыханной наглостью, я поначалу не знал, что ответить. Затем попросил проявить снисхождение к моим пленным. Он, положив руку на сердце, дал мне честное слово и даже добавил важно и торжественно, что ответит мне за их жизни собственной головой.

Тем не менее, той же ночью он приказал их обезглавить. А тела их бросили в озеро, вместе с телами еще сорока трех армян, которые до этого прятали Бог знает где.

Вот как на Востоке подчиненные султану городские власти держат свои клятвы и обещания!

Тем временем была восстановлена телеграфная связь. Через некоторое время подошел катер, который прислал за мной вали из Битлиса, чтобы я мог продолжить путешествие.

Я поднялся на борт. Попрощавшись с властями и жителями Адильджеваза, которые специально пришли на берег озера, мы взяли курс по направлению к Вану. Катер стремительно отдалялся от селения, которое издалека казалось самым мирным на земле.

Команда состояла из капитана, небольшого отряда жандармов и четырех безоружных армян, которые были одновременно и механиками, и матросами. Почувствовав усталость, я отправился вздремнуть. Когда я проснулся, было уже пять часов вечера. Мы по-прежнему были далеко от берега. Я стал прогуливаться по палубе и, дойдя до машинного отделения, заметил, что из четверых армян осталось только двое. Куда подевались двое других?

Этот вопрос никогда не следует задавать на Востоке, если вы не хотите прослыть человеком непросвещенным.

Люди султана убивают без лишнего шума, преимущественно по ночам, как вампиры, устраивая бойню в основном посреди глубоких озер, где нет ненужных течений, которые выносят трупы на берег. Или в отдаленных горных пещерах, где псы и шакалы помогают им скрыть следы преступлений.

Уже в сумерках мы подплыли к маленькому острову Ахтамар. На нем, казалось, не было иных построек, кроме красивого старинного монастыря, в котором была резиденция епископа Армянской церкви Вана. Фасады монастыря были покрыты аллегорической росписью, но в сумерках их почти нельзя было рассмотреть с катера. На пороге и во дворе храма вповалку лежали тела монахов и самого епископа. Создавалось впечатление, что на острове не было больше ни одной живой души, кроме турецких жандармов, которые и расправились с несчастными.

Когда жандармы потребовали срочно снабдить их боеприпасами, чтобы идти убивать Бог знает кого еще, мы оставили им пять тысяч патронов и поплыли дальше по направлению к берегу. О том, где он находится, можно было с трудом догадаться по дальним отблескам пламени, бушующего в деревнях, и расцвечивающего небо алыми всполохами.

Среди прочих селений особенно ярко полыхало местечко Артамид, где богатые торговцы из Вана обычно проводили лето. Церковь Артамида казалась факелом и служила нам маяком.

Около десяти вечера мы высадились в кромешной темноте. Было тихо, как в склепе. Лишь иногда раздавался гул отдаленных выстрелов или зловещий вой шакалов. Не желая дожидаться здесь рассвета, мы с капитаном оставили двух жандармов сторожить катер и пошли по полям и пастбищам. Через полчаса — резкий оклик турецкого часового: Kim var?

Турецкие пулеметчики при осаде Вана

Когда мы подошли к крайним домам Артамида, к нам навстречу вышел местный военачальник. Он поздоровался с нами и поздравил с тем, что мы добрались живыми и невредимыми, потому что дороги, по которым мы только что шли, находились, по его словам, под контролем армян. Так оно и было. Не успели мы придти, как стрельба возобновилась, и мы сами убедились, что остались живы по чистой случайности.

Маленькую площадь, на которой мы стояли и разговаривали, озаряли фантастическим светом языки пламени, которые, подобно гигантским змеям, вырывались из руин сожженной церкви. Из окон окрестных домов торчали дула винтовок наших башибузуков, весьма живописных типов: обвешанные патронташами, они использовали автоматические ружья и носили на поясе широкие ножи или маузеры.

Среди них я заметил также нескольких курдов, входивших в большую группу людей, которые на рассвете должны были подойти, чтобы помочь прикончить армян, пока что еще продолжавших удерживать некоторые позиции и дома вокруг селения.

Я видел, что перестрелка становилась все ожесточеннее. К тому же нам стало невмоготу вдыхать запах горелого мяса, шедший от трупов армян, которые лежали среди дымящихся руин церкви. Мы пошли прочь, осторожно пробираясь среди садов, и наконец уперлись в белую стену какого-то большого дома. Здесь мне суждено было провести эту ночь.

Перед тем как лечь спать, я решил открыть окно и в последний раз взглянуть на бушующий вокруг пожар. Высунувшись наружу, я услышал свист пуль, одна из которых задела рукав моей шинели.

Несмотря на непрекращающуюся пальбу, то и дело нарушавшую ночную тишину, я спокойно спал до самого утра, покуда меня не разбудил истошный крик, за которым последовала череда выстрелов... В город вошли курды и атаковали армян с тыла.

Это продолжалось четверть часа. И пока я завтракал на балконе в обществе нескольких курдов, пришедших меня поприветствовать, на наших глазах разыгралась такая ужасная картина, какую с трудом можно себе представить.

Как затравленные кролики, бежали армяне, преследуемые картечью, которая валила их с ног десятками. Многие из них садились на землю и, оцепенев, покорно ожидали смерти, словно овцы, отведенные на заклание.

Только небольшая группа юношей, теснимая к глинобитной ограде, продолжала отчаянно защищаться, пока не выбилась из сил и не сдалась. Юноши падали один за другим под ударами прикладов и ножей — в целях экономии патронов курды предпочитали по возможности использовать холодное оружие.

Покуда все это творилось в садах, по улицам ходили патрули, проверявшие подвалы и дома мусульман в поисках недобитых армян.

Если таковых находили, им или отрезали головы ятаганами, или вонзали в грудь кинжал. Излишне говорить, каково мне было изображать на лице улыбку при виде этих зверств, видя то, как люди корчились от боли и, упав на землю, бились в предсмертных судорогах, а также слыша их истошные крики, которые и по сей день преследуют меня.

Незадолго до того как consumatum est (свершилось (лат.) — прим ред.), патрульные подвели ко мне двух юношей из благородных семей, которые, увидев меня, протянули руки, моля о защите.

Желая спасти их во что бы то ни стало, я приказал их запереть в соседнем здании, строго запретив прикасаться к ним, пока я не решу, что с ними делать. Но в этот момент явилось несколько курдов, которые, делая вид, будто не слышали моего приказа, выволокли армян во двор и всадили в них четыре пули. Услышав звуки выстрелов и протяжный предсмертный крик, я догадался о том, что произошло. Однако я сделал вид, что ничего не понял, поскольку на Востоке считается неучтивым демонстрировать свои чувства или протестовать против того, чего уже не изменишь. [...]

Ближе к полудню прибыл эскорт конных жандармов, которых направил мне генерал-губернатор Джевдед-бей. Едва мы выбрались из этого ада, где царили неслыханные бесчинства, как заметили на берегу озера небольшую виллу, которая принадлежала американской миссии в Ване. У ворот лежало два трупа. По обе стороны дороги кружили с громким карканьем стаи черных воронов, которые сражались с собаками за разложившиеся тела армян, которые лежали повсюду. На западе сквозь голые ветви тополей виднелись минареты и купола города Ван, столицы Армении. Ван расположен почти что у самого южного склона одиноко стоящей скалистой горы, которая возвышается на 80 метров и тянется по равнине с востока на запад почти на километр. Вершина горы увенчана гигантскими зубчатыми стенами и древним замком, который, по легенде, был выстроен еще во времена ассирийской царицы Семирамиды.

Ван, прежде называемый Тушпа, Альниун или Семиранокерта, выглядел мрачно и печально, как, впрочем, и почти все города армянского плато, покрытого бесконечной степью. Высота его в среднем — от 5 до 6 тысяч футов. Шесть месяцев в году там лежит снег, и только в бассейнах рек немногочисленное местное население находит прибежище и плодородные земли.

Многие дома здесь — двух или даже трехэтажные, они построены из необожженного кирпича и стоят на каменных фундаментах.

Почти все кварталы города были покрыты густым дымом, сквозь который поднимались языки пламени. С вершины длинной узкой скалы, которая походила на гребень надвигавшейся волны, готовой вот-вот разбиться о берег, постоянно раздавались залпы турецкой артиллерии, которая не давала отдохнуть армянам ни днем ни ночью.

В паре километров к югу располагался так называемый район вилл, или Айгестан, который сообщался с городом широкой дорогой, построенной на века. По обе стороны от нее стояли шале, загородные дома, окруженные садами, и поля, орошаемые с помощью старинного акведука, названного Серамис-Су в честь его прославленной создательницы.

Айгестан состоял в основном из отдельных построек, защищенных изгородями. Армяне умело использовали их для создания непрерывной линии хорошо укрепленной защиты.

Помимо этих оборонительных сооружений, способных с честью выдержать огонь нашей артиллерии, они наскоро соорудили около восьмидесяти небольших укреплений (blockhouses). Они позволяли им контролировать ситуацию во всей долине.

Почти все дома армян, находящиеся вне зоны обстрела, были разрушены мусульманской чернью, фанатично искавшей сокровища: на Востоке можно по пальцам пересчитать тех, кто хранит сбережения в банке. Большинство прячет деньги в тайниках внутри стен или в полу, а иногда под самой крышей. Чтобы найти эти сокровища, нужно было разрушить весь дом.

Прибыв в город, я увидел, что власти заметают последние следы своих преступлений. Иными словами, срочно закапывают трупы армян, лежащих повсюду. Возможно, они не хотели, чтобы я понял, каковы масштабы произошедшего.

Тем не менее, мне на глаза постоянно попадались горы трупов, а также собаки, которые глодали человеческие руки или ноги, торчавшие из земли.

Стоял невыносимый запах мертвечины. Я почувствовал себя счастливым, когда наконец добрался до резиденции губернатора. Его самого я не застал дома — он отправился в крепость. Не желая дожидаться его возвращения, я сам отправился туда, чтобы с ним повстречаться.

Однако, чтобы попасть в крепость, нам пришлось сделать крюк, поскольку армяне открыли непрерывный прицельный огонь. Не одна пуля просвистела прямо над нашими головами, а нескончаемый грохот снарядов был настолько оглушительным, что даже в нескольких километрах от Вана можно было услышать, как он то стихал, то усиливался, но никогда не прекращался.

Большинство армян были хорошо вооружены, у многих были маузеры, которые при стрельбе с короткой дистанции наводили ужас на противника. Их воздействие можно было сравнить лишь с тем, что оказывали пулеметы, поскольку вместо того, чтобы стрелять пуля за пулей, армяне направляли четыре, пять, шесть пуль в одну и ту же цель практически одновременно. Кроме того, они изобрели нечто вроде бура и с его помощью быстро пробивали отверстия в глиняных стенах зданий. В результате, как только мы отвоевывали у них какую-нибудь позицию, они просовывали пистолеты в мгновенно сделанные новые отверстия и сеяли среди нас смерть прежде, чем мы успевали понять, что происходит.

Многие из осажденных (прежде всего дети и женщины) укрывались в домах с южной стороны, что отчасти спасало их от артиллерийского обстрела из крепости. На верхней части скалы все еще виднелись надписи клинописью на древнеармянском языке. Судя по всему, они были сделаны во времена царей Сардури из Урарту, иначе говоря, в IX-VII веках до Рождества Христова. Большая часть надписей — на трех языках и повествует о сыне Дария Ксерксе.

К сожалению, я не мог как следует рассмотреть их с близкого расстояния, поскольку это место интенсивно обстреливалось осажденными.

Судя по обломкам колонн, пьедесталов и каменных плит, которые виднелись поверх крепостных стен, это укрепление без конца разрушалось и перестраивалось целой чередой завоевателей: турками, сельджуками, византийцами, римлянами, парфянами, персами, мидянами, ассирийцами, вавилонянами, шумерами, которые на протяжении тысячелетий пытались стереть с лица земли все поселения на Армянском плато. Дело в том, что для всех завоевателей Анатолии Армения наряду с Сирией и Палестиной являлась огромным перевалочным пунктом или же тупиком: только укоренившись на ее территории, они могли обезопасить себя от нападения воинственных орд из Центральной Азии.

Собственно цитадель, или кале, представляла собой множество зданий казарм, а также пороховых складов, высеченных прямо в скале. Над ними возвышалась белая мечеть, в которой на следующий день я и устроил свою главную казарму.

С высоты минарета, вонзавшегося в небо как каменная игла, я наблюдал за ходом боя и направлял огонь нашей артиллерии на город Ван, который расстилался передо мной, как огромная карта. С высоты я без труда различал — иногда и невооруженным глазом — любой дом, любой двор и даже ходивших по улице людей.

В паре километров к западу виднелись белые дома Скелекёй, которые издали напоминали стаю голубей, опустившихся на берег озера; на востоке же, в темнеющих далях, едва можно было различить контуры деревень Артчаг, Хазеран, Богас-Кесен, Шушанц и других. Их населяли преимущественно армяне. Деревни лежали вокруг Вана полумесяцем, северный конец которого упирался в небольшое озеро Эрчек, а южный — в мрачную и неприступную гору Вараг.

На западном склоне горы находился огромный монастырь, построенный как крепость. Он назывался Yedi kilisa. Благодаря ему армяне могли контролировать все ущелье Вартак, по которому проходил караванный путь, связывавший центральную часть вилайета Ван с долиной Хайоц-Цор и с иранской границей.

В день моего приезда началась осада Вана.

Арам-паша со своими армянами, численность которых, судя по данным, опубликованным мисс Кнапп и господином Рушмонди, достигала более тридцати тысяч, занимали почти весь город внутри крепостных стен и район Айгестан. Мы же удерживали крепость и пригороды, образуя железное кольцо, становившееся все уже после каждой нашей успешной атаки.

Редко приходилось мне видеть, чтобы люди сражались с таким ожесточением, как при осаде Вана.

Это был непрекращающийся бой, местами переходящий в рукопашную схватку. Здесь никто не молил о пощаде и никто никого не щадил. Ни христианин, ни мусульманин из плена не возвращался.

Спасти пленника в те дни было так же невозможно, как отнять добычу у голодного тигра.

Рвение моих людей было настолько сильным, что иногда мне приходилось отдавать приказ установить артиллерию внутри домов, чтобы разрушать стены, отделявшие нас от смежных зданий. Когда же мы захватывали эти стены, то поджигали, чтобы наши противники не смогли за ночь восстановить их.

Вот так только — с обожженными волосами, грязными от пороха и дыма лицами, полуоглохшие от разрывов артиллерийских снарядов и от пальбы в упор — мы могли медленно, ценой неслыханных жертв, продвигаться к центру этого упрямого города, в котором армяне продолжали отчаянно защищаться среди горящих руин своих домов, до последнего вздоха сражаясь за свободную Армению и за победу христианской веры...

Я же проклинал тот час, когда злая судьба превратила меня в палача моих единоверцев.
 

Продолжение в АНИВ № 3 (6) 2006

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>