вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Рационально понять происходящее" - Интервью с Георгием ДЕРЛУГЬЯНОМ

08.07.2011 Статья опубликована в номере №1 (34).
Комментариев:0 Средняя оценка:3/5
За окном чикагские метелиНаш собеседник – известный социолог Георгий Дерлугьян. Уроженец Краснодара, выпускник МГУ, получивший научную степень Ph.D. в State University of New York at Binghamton, ныне Associate Professor of International Studies and Sociology, Northwestern University, Evanston, Illinois. На наш взгляд, Армянству необходимо слышать голос людей с широким горизонтом видения, поскольку мы как целое, несмотря на нашу глобальность, часто страдаем от узости этого горизонта. Сегодня, когда все активнее ставится на повестку дня вопрос об организации Армянства в целом и Спюрка в частности, важно правильно понимать общее положение вещей.


О либерализме и национализме

Идеи принимают по своим позиционным соображениям те или иные группы. Задача социолога — показать, какие группы, в какие моменты истории, как и почему оказываются восприимчивы к данным идеям. Если говорят, что народ потребовал, следует спросить: разом весь народ? Кто конкретно стал проводником идей, почему их восприняли, где и как возникает отклик? Тогда возникает более четкая картинка, с которой можно работать аналитически вместо риторических заявлений.

Либерализм и национализм, – конечно, абстракции. Они не работают, не говорят и не ходят сами по себе. Либерализм – это требование ослабления вмешательства государства ради высвобождения чьей-то инициативы. В разные периоды истории это программное требование используется совершенно разными силами. До недавнего времени, до недавнего кризиса, оно использовалось капиталистическими силами, которые хотели бы, чтобы их не сдерживали в поиске возможностей для обогащения и чтобы прибыли оставались у них, а не изымались через налоги. Но, заметим, государство при этом должно обеспечивать то необходимое, что либо слишком дорого, либо не имеет смысла производить частным путем: исполнение законов и безопасность, образованное население, массовое здравоохранение, дороги и прочую инфраструктуру. Как только наступают проблемы на капиталистическом рынке, раздаются требования о государственной помощи. Они нередко оформляются националистически – почему, скажем, китайцы с дешевыми товарами или Россия с дешевым металлом вторгаются на наш американский рынок? Надо защитить отечественного производителя.

Национализм – это идеология защиты своих, по признаку принадлежности к той или иной группе, и недопущения чужих. Недопущения по разным критериям – они молятся по-другому, пахнут по-другому, отбирают у вас рабочие места, вы боитесь за своих детей, выпуская их на улицу. Признаками принадлежности могут быть длительное проживание в стране и язык, но далеко не всегда. В США национализм вынужденно стал гражданским, потому что собственного языка у страны нет. Мы же эту специфику начинаем воспринимать как некоторую фазу развития, до которой мы еще не дошли. В Соединенных Штатах национальность определялась просто – те, кто смог сюда добраться, стали американцами. Конечно, это не касалось, тех, кого привезли в цепях, как рабов, не касалось индейцев, которые и так уже занимали континент, т.е. оформился поселенческий национализм европейских иммигрантов, которые считали своим отличием от Европы не язык и культуру, а некий дух самостоятельности, смекалку и расчетливость крепкого фермера. Так что совершенно разными были силы и векторы в разные периоды истории, и путаница возникает оттого, что мы одним словом называем разные, по сути, явления.

У национализма четкая и краткая политическая программа – создание государства, совпадающего с расселением того или иного этноса. В реальности это не всегда удается, точнее – даже редко когда удается. Слишком много исторически наслоившейся чересполосицы, и это практически везде приводило к конфликтам. Демократия, вопреки распространенному виду оптимизма, не сглаживает, а, как правило, воспламеняет национальные конфликты, по крайней мере на первых стадиях и особенно в моменты, когда ослабевает государственный порядок, например, в революциях или проигранных войнах. Демократия предполагает участие населения в избрании политического руководства, распределении налогов, выборе школьных программ, наконец, в мобилизации солдат. Что, всего населения? И вон тех тоже? Да они же не наши. Кого они там изберут, что потребуют преподавать в школе? Увы, на сегодня установленный наукой факт, что геноцид в ХХ веке нередко связан именно с демократизацией. Это не значит, что самодержавие какого-то царя, султана или генсека лучше. Дело не в желании, в истории зачастую не было такого выбора. Свергали владык, потому что возникали новые исторические силы и связанные с ними конфликты. Вообще, мы только сейчас начинаем четко видеть причины возникновения демократии на Западе, что уж говорить о нашем недавнем прошлом. 

Начиная революцию, элиты в Америке и во Франции предполагали провести некие переговоры с королевской властью по поводу более справедливого, более рационального, как им казалось, распределения обязанностей и прав. Мы ведь тоже люди состоятельные, умные и хотим получить доступ к управлению (примерно так же рассуждала интеллигенция в СССР). И вдруг выясняется, что власть-то собирается вас всех посадить и даже перевешать. Приходится идти на военные действия, и у вас нет денег, чтобы набрать обычную армию – до сих пор все армии были наемническими. Значит, надо мобилизовать население. Это очень хорошо понял Бенджамин Франклин – он вернулся с переговоров и произнес знаменитую фразу: «Джентльмены, если мы не будем держаться друг за друга, нам всем предстоит висеть порознь». Пришлось создавать под обещание национального гражданства армию добровольцев, состоящую из фермеров. Вот вам первый успешный сплав либерализма и национализма. У французов та же ситуация – в 1793 году в ответ на иностранную интервенцию создается патриотическая армия, сочиняется «Марсельеза». Они наносят ответный удар, и эта армия вскоре становится наполеоновской.

Осенью в Чикагском ботаническом садуК 1848 году казалось, что национализм, как и либерализм, подавлен практически везде, и вдруг все это взрывается. Лучше всего это описывает Хобсбаум в своей книге «Век революций». Дальше все европейские монархии очень быстро адаптируются и меняют свою официальную идеологию. До этого они были «богом данными», теперь становится ясно, что старая абсолютистская схема больше не срабатывает, и тогда очень быстро изобретаются национальные традиции. Есть хорошая книга, в которой показано, как в Англии создавался культ королевы Виктории. Раньше монархам не приходило в голову утверждать, что они такого же происхождения, как и подданные, это было даже оскорбительным. Вообще, национализм утверждается еще в Средние века, но это был национализм правящей элиты. Английские рыцари в столетней войне уже чувствуют себя именно английскими рыцарями, но люди из простонародья чувствуют себя местными, «тутэйшымi» (как это говорят по-белорусски). А во второй половине XIX века им начинают объяснять, что они часть нации.

Нация формируется через призыв в армию, всеобщее начальное образование, где детям объясняют: это наш национальный язык, наша история, наша литература, это светоч нашей литературы. Во всех столицах Восточной Европы на главной площади ставятся памятники поэтам – Адаму Мицкевичу, Тарасу Шевченко, Шандору Петефи, а в Ереване, соответственно, – Хачатуру Абовяну. И третье – национальный культ. Культ флага, жертвенности, войны – люди должны испытывать очень сильные эмоции. Сегодня в некоторых странах это футбольный культ.

Посмотрите, как в XIX веке абсолютные монархии, которым теперь повсюду грозит революция, постепенно делаются национальными и либеральными. АвстроВенгрии, России и Османской империи это явно не удалось – они были слишком разношерстны и в целом бедны. Но поглядите, когда и в ответ на что возникает девиз «За Англию и королеву Викторию». В Англии это сработало – когда у вас много денег, много колоний, нетрудно предложить много хороших карьер на военной и колониальной службе, которые ведут к повышениям, высоким зарплатам, почетной отставке. Советский Союз сделал, в общем-то, то же самое после Второй мировой войны. Ты просто знал, куда надо поступить, сколько надо потерпеть и потрудиться, но через двадцать пять лет ты выходишь в отставку, у тебя есть почет, уважение, есть скромные средства к существованию. И это тебе обеспечивают организации с четко обозначенной национальной символикой – армия, национальная система образования.

Вот так везде возникает национализм. Потом появляется вопрос: а у вьетнамцев есть национализм? Они – часть французского Индокитая. А у словаков, у белорусов? Тут появляются вторичные национализмы. Армянский национализм формируется в то же самое время – во второй половине XIX века…


Мы постоянно занимаемся бесконечными дебатами по поводу ложного выбора, эдакой интеллектуальной игрой. Либеральный или нелиберальный выбор… Нужно же смотреть, что и каким образом возможно, чем я и занимаюсь как социолог. Социология – наука довольно техническая, она отслеживает возможности, которые предоставляет история, предлагает рассмотреть варианты. Либерализм и национализм – это прежде всего две идеологии буржуазии Запада XVIII века, которые потом распространяются на народные низы – тогдашних ремесленников, рабочих-поденщиков. Это идеология допуска к власти состоятельных людей, которые не имели на это наследственного права. К нам сегодня это имеет, честно говоря, очень отдаленное отношение, эта коллизия была разрешена еще в XIX веке.


Эффективность государства

Советский Союз был именно диктатурой развития. Такая форма власти и ее сверхзадачи возникли напрямую из поражения Российской империи в Первой мировой войне. В СССР все силы были подчинены единственной цели – созданию военно-промышленного комплекса. Это было средством устоять в новой мировой войне. Ужас в том, что Сталин доказал себя, добившись выживания в мировой танковой войне. Возможно, проживи Ленин еще лет двадцать, та же самая задача решалась бы без сталинской сверхподозрительности бывшего подпольщика и революционного террориста. Но не думаю, что намного гуманнее по отношению к крестьянству, да и остальному населению. Гигантские исторические стройки до недавних пор всегда стоили множества жизней. Сколько крестьян погибло на петровской постройке Петербурга? Французы и англичане в 1860-е годы положили на строительстве Суэцкога канала 200 тыс. египетских феллахов, американцы при рытье Панамского канала потеряли в десять раз меньше, но все равно 20 тыс. человек. В том и ужас, потому что если думать всерьез, то существенно более гуманной альтернативы советскому принудительному труду и героизму 1930-1940-х годов не находится. Допускаю, учитывая рациональный характер Ленина, можно было бы спасти миллионы, но при любом правителе и режиме такая индустриализация и такая война все равно бы сделали наши потери миллионными.

Весь оставшийся послевоенный период Советский Союз пытался как-то выйти из победоносной индустриальной диктатуры, перейти на мирные рельсы и при этом не утратить темп. Это, как известно, так и не удалось. Восстание, которое мы называем перестройкой, изначально было результатом фракционной борьбы в верхних слоях, в Политбюро, когда группировке, которая пыталась, по сути, перевести страну на капиталистические рельсы и встроить ее в устойчивое «международное сотрудничество» с Европой, не удавалось преодолеть сопротивление военно-промышленного комплекса и идеологически консервативной части Политбюро. Тогда они косвенно, но очень эффективно начали поощрять так называемую гласность – выражение всевозможного несогласия «низов» с политикой «коммунистического боярства». Армянское карабахское движение – непредвиденная локальная часть этой кампании по уничтожению среднего и верхнего звена коммунистического и военного аппарата. Взрыв не удалось сделать направленным, что в истории случается нередко. Общество – слишком сложная система, чтобы вполне исполнять чьи-либо интриги и тайные планы. История полна непредвиденных результатов.

Проблема в том, что аппарат номенклатурной власти не был преодолен – он просто развалился. Мы находимся на полуразвалинах, и в этих условиях вести, например, какой-либо бизнес достаточно бессмысленно, поскольку нет институциональных возможностей обеспечения собственности и выживания нормального бизнеса. Зачем вкладывать в технологии, когда в разы выгоднее иметь коррупционный доступ в государственный аппарат. Ничего нового в этом тоже нет. По всему миру – там, где невыгодные рынки, выгодно присвоение государственных должностей и связанных с ними привилегий. Поглядите на Мубарака с его семейством в Египте. Сегодня постоянно говорят о либерализме как стратегии противостояния группировкам, захватившим остатки государственной власти. Я говорю «остатки», потому что государственная власть сейчас слаба практически во всех республиках. В разных республиках по-разному. Самые простые показатели власти – собираемость налогов и способность справиться с преступностью, в том числе в собственных рядах.

На сегодняшний день либерализм – утопическая идеология прежде всего бывшей интеллигенции, которая не имеет доступа к политической власти. Утопическая, потому что без эффективного и подконтрольного бюрократического аппарата, увы, политические рекомендации либерализма неосуществимы. Для начала надо думать, как воссоздать аппарат власти, эту сложную и, прямо скажем, опасную, но совершенно необходимую машину координации человеческих усилий.

В Эчмиадзине с женойПротивопоставление национализма и либерализма довольно искусственно. Во всей Центральной Европе успешные демократизации были националистическими – Польша, Чехия, Прибалтика. Это две взаимосвязанные идеологии, потому что успех связан с эффективностью государства. Не может быть успешной рыночной экономики и успешной демократизации при слишком слабой власти. Под слабой властью я вовсе не имею в виду демократическую в сравнении с авторитарной. В социологии мы выделяем два измерения государственности. Есть древняя деспотическая власть, когда хозяин может приказать кого-то убить на месте – голову с плеч долой. У любого царя древности очень много этой деспотической власти. Но есть еще и более недавняя инфраструктурная власть. Это повседневный рациональный контроль – знаете ли вы, чем на самом деле у вас занимается каждый постовой, сколько у вас собирается налогов, сколько их укрывается и где. Такая власть очень связывает начальников – все вынуждены играть по правилам. Взять премьер-министра Швеции и Чингиз-хана или Ивана Грозного. Чингиз-хан мог безнаказанно приказать убить тысячи людей, но он мог это сделать только там, где находился в данный момент со своим войском. Если он отъезжал на сто пятьдесят километров, он уже не знал, что происходит у него за спиной. Поэтому и действовали правители древности супержестоко, чтобы люди надолго запомнили. А премьеру Швеции очень трудно самому уклониться от налогов, и кому угодно в стране очень трудно уклониться, поскольку система построена так, что из нее не выскочишь. Работает спокойно, автоматически и размеренно, как часы. Это эффективная система, где возможна демократия, где выгодно вести предпринимательскую деятельность, где можно достойно существовать, имея и не самый высокий доход. Собственно говоря, все реформы в СССР после прекращения сталинских репрессий, регулярно грозивших уничтожением в первую очередь самой номенклатуре, были направлены на достижение европейского инфраструктурно-прочного государства. Именно в Европу двигался Горбачев, и, надо признать, почти нас туда привел, хотя, боюсь, еще лет тридцать никто ему этой заслуги не признает. Но ведь он убедил в какой-то момент даже Маргарет Тэтчер и Рейгана. С той стороны опасались подвоха, но ворота начинали приоткрываться — слишком велик был для Запада соблазн вместо коммунистической ядерной угрозы получить мирного соседа с громадным внутренним рынком, образованной и пока недооплачиваемой рабочей силой и гигантскими природными ресурсами. Собственно, в том и была сделка — мы из военно–идеологической угрозы превращаемся в партнера. А в результате мы почти все на постсоветском пространстве скатываемся в «третий мир». У нас возникают типичные черты, которые вы видите в Пакистане или Сирии: семейная власть, доступ к государственным должностям как самый основной источник влияния и дохода – других источников в обществе практически нет. Это попытка раздела какой-то ренты, которую представляет собой государственная власть – потому что там есть возможность что-то делить.

Посмотрите, как соотносятся эффективность государства и эффективность рыночных отношений. Это U-образная кривая. С одной стороны кривой – высокий уровень демократизации: Прибалтика, Польша. Чехия, Венгрия. Там же высокий уровень успеха рыночных реформ. С другой стороны – очень высокий авторитарный уровень: Китай, Вьетнам. И там тоже очень успешные рыночные реформы. Для рыночных реформ, очевидно, не важно, какого типа у вас государство – демократическое или диктаторское. Главное, чтобы оно было эффективным. Самый худший результат – в самом низу кривой, где положение промежуточное: ни демократия, ни авторитаризм, государство очень подкупаемое, неэффективное, семейное. Вокруг этого все сегодня и крутится в Восточной Европе. В какую сторону двигаться – к эффективному авторитарному государству? Это был проект Путина, и уже можно сказать, что неудачный, его можно критиковать не за недостаток демократии, а за недостаток авторитаризма. Или двинуться в другую, демократическую, сторону?

И очень интересно, что оба типа государства связаны с национализмом. Современные национальные государства, конечно, более прочны – государства, где люди чувствуют, что это их государство, что они не зря платят налоги. Где люди горды своим государством, а с другой стороны – государство чувствует некие обязательства: это наше население, мы с ним прошли через какие-то важные исторические испытания, это наши люди и мы их должны защищать.


Советское наследие

Главная коллизия XX века состояла в демократизации. Это начинается еще с Французской революции, но в XIX веке монархиям и сословным порядкам всетаки удалось устоять. Старый режим продолжался в большинстве стран мира до 1914 года – каждому сверчку полагалось знать свой шесток. И вдруг этот режим рушится. Фашизм, большевизм, социал-демократия, национализм – это колоссальный прорыв масс к власти и ее благам. То, о чем писал Ортега-и-Гассет. Ему, конечно, было страшно, и совершенно правильно – тот мир, который для него выглядел цивилизованным, неизбежно рушился.

Задумываясь об альтернативах в истории, видишь, что их нет или они довольно чудовищны. Что могло быть в России после 1917 года? Если не большевики, то правая диктатура. Пришел бы какой-нибудь генерал, как это было тогда во многих странах мира – Хорти, Маннергейм, Франко, Пилсудский. Поскольку в России противоречия были намного более острыми, скорее всего, военная диктатура далее трансформировалась бы в фашизм. Почти вся Европа в первой половине XX века прошла через диктатуры с массовой мобилизационной поддержкой. Даже Вишистская Франция становится искренне фашистской. Сами французы стараются об этом забыть, но энтузиазм по поводу маршала Петэна был массовым. Казалось, что это решает проблему.

Российская империя, которая была на 80% неграмотной, в 1957 году запускает спутник. Цена за ускоренную модернизацию была чрезмерной, ее обусловило сочетание нескольких факторов. Большевикам в гражданской войне удалось создать гораздо более эффективное государство. Вообще, коммунисты оказались очень большими государственниками. Именно потому, что у них была партия, была идеология. Царская администрация, по большому счету, в деревнях отсутствовала. Наезжали какой-нибудь становой, помещик, и был батюшка при церкви. Большевики сумели повсюду насадить сельсоветы, колхозы, школы, медпункты, военкоматы, прописку. Земские учреждения в царской России, конечно, шли в этом направлении. Как очень часто бывает, революции не столько ломают, сколько ускоряют прежнее движение, уничтожая ограничители. Великий французский политолог XIX века Алексис де Токвиль в 1850-е годы рассуждает о Французской революции, от которой пострадала и его дворянская семья: если взять точки за двадцать лет до и после революции и провести между ними прямую линию, вы, возможно, и не поймете, что произошла революция. Просто продолжалась линия, начатая еще при Людовике XIV его великим министром Кольбером. Линия на централизацию власти, назначение префектов во все провинции, которыми раньше управляли местные потомственные нотабли – они собирали налоги, вершили правосудие по своему усмотрению, Париж в это очень мало мог вмешиваться. Центр при Кольбере натолкнулся на сопротивление дворянства, которое продолжалось почти сто лет. Революция сломала это сопротивление, на руинах очень быстро был построен новый аппарат наполеоновской власти. И когда Наполеон уходит, власть остается: Кодекс Наполеона, военный призыв, единообразие мер и весов, французская бюрократия. Это именно то, о чем мечтал Кольбер в 1660-х годах.

То же самое со сталинизмом. Сталин – это не освобождение рабочих и крестьян, а прямое продолжение реформ Сергея Юльевича Витте, но крайними методами революционного терроризма. Витте начал индустриализацию, платить за которую приходилось крестьянству и, отчасти, помещикам. Но оба класса оказали политическое сопротивление, что испугало царя, который предпочел пассивность. Возникла патовая ситуация, и царская власть не смогла ее разрешить. Ситуация закончилась колоссальным развалом под ударами германской военной машины, и на этих руинах появляется новая, большевистская, власть, которая полна решимости, но на самом деле не знает, что делать — Маркс ведь плана не оставил. Большевики в ситуации цейтнота начинают перенимать военную и экономическую организацию у самого передового противника — кайзеровской Германии. Продразверстку, между прочим, первыми применили немцы и австрияки, и подобные планы на случай войны существовали в столыпинском Министерстве сельского хозяйства, но их не решились или не смогли применить ни царское, ни Временное правительство. И вот в 1930 году проницательные Бердяев и Георгий Федотов пишут из эмиграции в Париже о первой пятилетке: мы-то думали, что это дьявол, а оказывается, что Сталин – это просто-напросто Витте сегодня. Сталин проводил за счет экспроприации крестьянства по сути ту же самую политику заимствования иностранных технологий и создания индустриальной базы. Как и Витте, он остро чувствовал геополитическую опасность. Но у Сталина были власть и аппарат, которых не было у Витте. И не было моральных ограничений в применении террора, поскольку большевики вышли из Гражданской войны и действовали ради сверхидеи…

Если бы, как предполагалось в 1989 году, Советский Союз смог войти в качестве равного партнера в Европу, выглядела бы эта траектория совсем не напрасной. Слаборазвитая царская империя чудовищным скачком была превращена в военно-индустриальную державу, которая выдержала борьбу с Третьим рейхом и затем достигла паритета с самой Америкой. В конечном итоге советская диктатура развития разменяла бы этот паритет и устаревшую революционную идеологию на этакую вечную разрядку напряженности в отношениях с ФРГ и Францией, сумела бы войти в круг европейских стран. Сегодня мы бы имели расширенный Евросоюз, в который входил бы все еще управляемый Горбачевым полуавторитарный Советский Союз. Тогда бы мы говорили совсем о другом – о том, что этот разгон ценой огромных потерь привел к огромным историческим завоеваниям.

Был совершен разбег, но мы не взяли препятствие – упали, разбились вдребезги. И почти вернулись к состоянию до 1917 года и даже хуже, потому что в 1917 году была динамически развивавшаяся Российская империя, хотя и с относительно слабым госаппаратом. Если говорить о том, осталось ли от СССР в Закавказье и Средней Азии позитивное наследие – сохраняются эти республики, есть еще какоето образованное население. Государства Закавказья и даже Средней Азии принадлежат к ОБСЕ и формально считаются частью какой-то Европы. Но это наследие подвержено очень быстрой эрозии. Думаю, в течение жизни следующего поколения при сохранении тех же темпов эрозии, скорее всего, все это будет окончательно утрачено, и можно будет говорить, что XX век прошел совершенно впустую.


Иммануил Валлерстайн, Георгий Дерлугьян и ректор Олег Хархордин отвечают на вопросы студентов Европейского университета в ПетербургеМодели развития

Почему успешные модели других малых стран Азии не могут заработать в постсоветских государствах Закавказья и Средней Азии? Обычно винят «разруху в головах», как писал в свое время Булгаков. Но возьмем Тайвань. Там, во-первых, население было необразованным и бедным, люди могли за копейки работать, изготовляя зонтики или пришивая пуговицы. Это преимущество – у нас такого населения вы уже не найдете. Образование нашего населения на самом деле – проблема, с точки зрения рыночной экономики – даже недостаток. Кроме того, население у нас слишком стареющее. Когда в 2005 году произошла «оранжевая революция» на Украине, здесь, в США, был один из довольно крупных деятелей Евросоюза, который знает ситуацию изнутри. Я спросил его приватно: «Ну, как быстро теперь примете Украину в Евросоюз?» Он ответил с потрясающей откровенностью: «Никогда. У Украины проблемы еще хуже, чем у нас – стареющее, слишком образованное население и огромная экологически вредная промышленная база, от которой невозможно легко избавиться. Нам скорее нужна Турция с молодым, малообразованным и готовым к черной работе населением, которое будет оплачивать из своих налогов пенсии нашим пенсионерам. Но, увы, Турцию мы не можем принять из-за сопротивления собственных избирателей».

Иммануил Валлерстайн, Георгий Дерлугьян и ректор Олег Хархордин отвечают на вопросы студентов Европейского университета в ПетербургеВторое главное преимущество Тайваня – американский протекторат. Проигрывая войну во Вьетнаме, американцам отчаянно важно было не потерять Тайвань и Южную Корею. Эти страны надо было поставить на ноги. Их и поставили, причем самым эффективным путем. Им не только дали деньги, главное – им открыли доступ на американский рынок. Тайванем в то время правили те же самые гоминдановские генералы, которым американцы дали огромные деньги во время гражданской войны в материковом Китае. Между 1945 и 1949 годами Гоминдан получил только прямых вливаний на сумму около четырех миллиардов долларов того времени. И они ушли как в песок. Понимая, что проигрывают войну коммунистам, генералы просто разворовали американскую помощь.

И вдруг в 1960-е годы оказывается, что эти разворованные деньги выгодно вложить в производство, потому что вы получите гораздо больше. Вы берете свою рабочую силу на острове, производите зонтики, потом, благодаря связям с Японией, которые у вас сохранились, вы их вывозите на американский рынок и там получаете неплохую прибыль, которую привозите обратно, создаете новое производство и т.д. Расчет тайваньских коррумпированных генералов был совершенно рационален: где вы получаете больше денег при меньшем риске – воруя их из бюджета или вкладывая в производство? В 1930-е годы было выгоднее воровать, и чанкайшистский режим славился своей коррумпированностью. А когда коммунисты выбили их на остров, американцы просто заставили вести себя прилично. Иначе этот режим развалился бы, и американцы потеряли бы ценный плацдарм в Азии.

Та же самая ситуация со странами Восточной Европы, которые получили приглашение в Евросоюз. Неужели полякам не обидно видеть, что Львов и Вильно Сталин у них отобрал и присоединил к другим странам? Или посмотрите на дискриминацию венгерского меньшинства в Румынии. И тем не менее Венгрия не стала начинать конфликт за Трансильванию. Элитам этих стран четко объяснили: если вы сохраняете мир и спокойствие, есть довольно хорошая перспектива попасть в Европу, где вы будете периферийной, зависимой, но частью Европы. Я спросил одного словацкого экономиста, что сегодня представляет собой их страна. Он с готовностью ответил: «Мы хоздвор Германии. Однако хоздвор все-таки Германии». Армения, Грузия, в значительной степени Азербайджан никому не нужны. Великая Роза Люксембург когда-то говорила: хуже капиталистической эксплуатации, когда вас не хотят эксплуатировать.

Любая элита в той или иной пропорции честолюбива и корыстна. Но люди идут ко власти и привилегиям теми путями, которые представляются более легкими, безопасными и которые им просто доступны. Если вам недоступны внешние рынки, гораздо проще присвоить какую-нибудь помощь либо что-то импортировать или перепродавать. Что собственно и происходит. Мы, к сожалению, видим то, что вполне предсказуемо. Изменить это можно, хотя и очень трудно. Первый шаг к тому, чтобы что-то менять – это рационально понять, что же происходит на самом деле. Это не «разруха в головах». «Разруха в головах» – это проповедь в духе «осознай себя». Никогда в истории это не работало. Надо менять систему стимулов, а они меняются только политически.


Эффективные авторитарные модели тоже ведь не так легко построить. Это требует функционирующей бюрократии. Старая мифологема в Восточной Европе – ей уже двадцать лет – если не получается демократии, пусть будет хотя бы нормальная диктатура. Вспоминали в связи с этим о Пиночете или Сталине. Вот бы быстро нам навел порядок! Но большая часть диктатур – посмотрите на Нигерию, Пакистан – просто разворовывают страну и уничтожают всех, кто им мешает это делать. Но есть другая, более редкая, разновидность диктатуры – которая по-настоящему боится за себя и потому вынуждена становиться эффективнее. Что важно на Тайване и в Южной Корее – реальная коммунистическая угроза. Власти знали, что в случае прихода коммунистов их могут перевешать. Так же как и в СССР – эти люди в свое время реально рисковали жизнью, последним из таких вождей был Хрущев. Остальные вступали в партию уже по чисто карьерным соображениям – это поколение 1938 года.

Действующая бюрократия налаживается властью, которой нужны рациональные и инициативные исполнители. Такое обычно случается во время войн. Армения в начале 1990-х годов двигалась в этом направлении. Война вынудила самоорганизовываться и создавать реальную армию. Сейчас я, честно сказать, не знаю, что происходит с армянской армией и госаппаратом. Но мне кажется, все равно есть понимание, что этой армии предстоит всерьез воевать. И она будет нуждаться в мощном тыловом обеспечении: это экономика, хозяйство, это государство, которое может собирать налоги и не допустить их разворовывания. Все это начало формироваться, но совершенно очевидно, что многим это не понравилось. Не понравилось людям, за которыми стоят мелкие, в сравнении с национальными, коррупционные интересы. Это не «разруха в головах», это тоже такая вот организация власти, из которой очень трудно и редко кому удается выйти. СССР, Япония, Корея — исключение. Правило в нашем мире — Пакистан, Нигерия, Колумбия. И в этом, кстати, пессимизм социологии.

Ко мне, как к врачу, все время обращаются за рецептами, которые я уклоняюсь выдавать. Но есть много людей, готовых давать такие рецепты. Это, как правило, заклинания типа «Начни изменения с себя», «Проникнись духом». Я как-то не верю в примат идеологии. Люди выбирают идеологию так, чтобы она соответствовала их образу жизни. А вот менять образ жизни исключительно тяжело. Это либо форс-мажор, в котором можно и не выжить, либо удачное сочетание внешних условий. Тайваню, например, повезло, потому что он имел особое значение для США. Мексика или Гватемала тоже имели для США значение, но гораздо меньшее. Там экономический успех не требовался. Зато требовался в Германии и Японии. И американцы сумели его добиться. Когда я своим студентам рассказываю об этом, я спрашиваю: вы когда-нибудь видели автомобиль «Пежо» в Америке? А вы не задавались вопросом, почему французский автопром абсолютно не представлен на американском рынке. Теперь давайте задумаемся о том, какой была самая знаменитая модель «Порше» до 1945 года. Это был не автомобиль, это был танк, который назывался «Тигр». Кто производил немецкие подводные лодки? Компания «БМВ». Как назывался японский торпедоносец, который напал на Перл-Харбор? Он назывался «Мицубиси». Давайте подумаем, почему военно-промышленный комплекс Японии и Германии в такой степени представлен на американском рынке? Почему при этом нет британского автопрома? Британский автопром практически умер. Французский как-то держится государственными вливаниями. А вот германский и японский пошли вверх, потому что американцы понимали: нельзя допустить, чтобы побежденный враг тебя ненавидел, иначе ты постоянно должен будешь его держать и душить. Врага надо превратить в друга, союзника, который не может помыслить себя без твоей опеки и помощи». Смотрите, даже 60 лет спустя и Япония, и Германия частично остаются под американской оккупацией. В обмен на военные базы они имеют допуск к самому большому потребительскому рынку мира - рынку Соединенных Штатов. Эти реалии нужно понимать – интеллигенция вообще очень склонна к морализаторству, но в наших внутренних дебатах важно не упускать такие грубые реалии власти и собственности, существующие в капиталистическом мире. Капитализм существует ради прибыли, которая обеспечивается разными способами. Иногда грабежом, иногда удачными инвестициями на рынке. Выбирают то, что безопасней и легче. Вот институты государственной власти как раз призваны сделать выбор неграбительский более рациональным.


О субъекте истории

Важно понимать, что в истории есть хоть и ограниченное, но все же пространство для маневра. История больше похожа не на шахматы, а на нарды. Многое зависит от того, как зар выпадет. И тем не менее можно сыграть лучше или хуже. Задача исследователя – подсказывать, в какую сторону сыграть лучше. Страшновато, конечно. Настоящий ученый, наверное, всегда испытывает сомнения. И все-таки надо говорить публично, в этом наша польза.

Первая премия в категории «Общественная мысль» на Московской книжной ярмарке non-fiction (декабрь 2010 года)Надо проговаривать, но ответственно, отвечая за свои слова – какие есть возможные опасности, какие варианты возможно- го будущего. Надо рассказывать людям, как устроен остальной мир. В Армении, как и во многих малых странах, представления об остальном мире очень мифологичны, и самая мифологизированная для нас страна, – конечно, Турция. Немного людей представляют, какие там разные слои общества, какие внутренние конфликты. Очень мало людей представляют, как работает Америка и как вырабатывается ее политический курс. Об этом надо писать. Я вообще очень ценю конкретные книги, о том, как работает та или иная система общества. Это полезное общественное знание. Бесполезное знание – это морализаторские призывы, своего рода проповеди, предназначенные в основном для повышения статуса проповедующего.


Субъектом истории являются организованные группы людей. Иногда это могут быть национальные группы, но, как правило, это какая-то элита, говорящая от имени нации, какая-то группа или авангард, говорящий от имени класса. Но надо, что-бы они организовались. Чтобы организоваться, надо иметь партию или государство. Еще один вариант – какие-нибудь союзы бизнеса. Как организован американский капиталистический класс – через «think-tank», различные политические комитеты, неформальные клубы и т.п. Это могут быть также религиозные или криминальные объединения. Есть и слабоорганизованные группы – в частности, антиглобалисты. Чтобы стать эффективной, стать, как выражался Маркс, «классом для себя», группе требуются не только организация, но и идеология, которая давала бы эмоциональный порыв. Ведь очень важно, чтобы люди имели эмоциональную мотивацию.

Что касается интеллигенции – это заявка на власть в обществе той группы, которая не является властью, но принимает в ней активное участие. Это, конечно, подразумевает определенную степень демократизации, наличие публичной сферы. Иначе все сводится к чистой технократии – вам дали задачу разработать такой или другой проект.


О духе времени на примере 1960-х

Людям запоминаются эмоционально значимые события. Под эпохами подразумевается именно это – время, когда возникает состязательная конфронтация. Последний раз это имело место в 1960-е годы, когда конфронтация происходила на стадии экономического и культурного подъема. Посмотрите: капитализм расширялся, был невиданный рост экономики, но это же время было лучшим для коммунизма. Была какая-то удивительная уверенность в будущем – у самого Хрущева, у Кеннеди, у многих людей того периода. Это время расширения системы образования. Студенты даже не беспокоились, получат они работу или нет. Они беспокоились о том, как они будут себя чувствовать на этой работе, осмысленная ли это будет работа. А то, что работы может не быть вообще, тогда еще никому не приходило в голову. Что происходило с религией? Предыдущие двести лет наступал секуляризм. Но в 1960-е годы вроде бы и в Церкви как-то нашли новые способы выживания – состоялся Второй Ватиканский собор. Удивительное было время: всем казалось, что они побеждают, поэтому хорошо спорилось.

Есть, в том числе в переводе на русский, статья Валлерстайна, Арриги и Хопкинса «1989-й как продолжение 1968-го». Поскольку пражские события были подавлены, все это оказалось отложено, и наша перестройка – прямое продолжение 1960-х. Скомканное продолжение, которое очень быстро сорвалось, хотя имело огромные последствия.

Протест 1960-х был, во-первых, направлен против авторитетов. Против бюрократического начальства и начальника вообще – застегнутого на все пуговицы, в пиджаке и при галстуке. Протест против университетского профессора, против номенклатурного босса, против генерала. И второе – против бездушной машины. Это был очень интересный протест. Протест не голодных людей. Людей с определенным уровнем жизни, которые требовали качества этой жизни и автономии своих культурных и политических решений, возможности творческой самореализации. Это был, конечно, протест против авторитарных систем, навязывающих вам все жизненные решения, в том числе против авторитарной массовой рыночной системы. Авторитаризм ее в том, что вам предлагается выбор из очень небольшого количества массовых товаров. То же самое, что происходит с телевидением – предлагается выбор из множества однотипных программ.


Будни социологии

В социологии последних лет новых достижений на удивление мало. С начала 1980-х годов крупных новых имен не появилось. Есть остроумные подсчеты молодых российских социологов – каков средний возраст людей, которые упоминаются в учебниках по современной социологии. Оказывается, все родились в 1920-40-х годах, все они — шестидесятники. В поколениях моложе народу много, в том числе меньшинств и женщин, но крупных теоретических работ удивительно мало.

ДомаВ 1990-е в общественных науках наблюдались две тенденции. С одной стороны – откатная волна движений 1968 года, прежде всего связанных с идентичностью, которым удалось свои политические требования вписать в университетские расписания. Феминистки сумели добиться создания отделений гендерных исследований, афроамериканцам удалось добиться создания афроамериканских кафедр, были созданы всевозможные этнические кафедры, где тоже занимались культурологией самих себя. Во Франции движение постмодернистской философии поставило очень много вопросов и не дало до сих пор ни единого ответа. Замах был очень большой, все было раскритиковано. Очень долго ждали – если так замахнулись, каким же будет удар, но удара так и не последовало. Как сказал Валлерстайн, они очень полезно взмутили воду, но так и оставили ее очень мутной.

С другой стороны – колоссальную победу одержали экономисты. В качестве главных «инженеров общества» они вытеснили всех остальных, в том числе самих инженеров. Еще до 1960-х годов руководящие кадры почти во всем мире, особенно в коммунистических странах, имели инженерное образование. Их вытеснили люди с образованием экономистов и менеджеров. Поскольку у них есть идеологическое представление о том, как работают рынки, оно трансформируется в теорию рыночного поведения или рационального выбора, которая начинает применяться ко всему – от политологии и до теории брачных отношений все основывается на формальных моделях теории игр. Там возникло очень много ребусов и логических головоломок. Но исторически эта теория практически ничего не объясняет, потому что ей это и не нужно. Это очень идеологичная теория, исходящая из того, что капитализм и рынки универсальны, все люди преследуют свою эгоистическую выгоду. Остаются небольшие технические математизированные головоломки – выбирать тот или иной курс поведения. Экономисты-неорыночники очень озабочены негативным влиянием политики на экономику. Они считают, что политика существует для того, чтобы мешать рынкам, чтобы воровать. Развиваются различные теории коррупции, которые в нашем регионе мира пользуются очень большой популярностью среди ученых.


Движение в науке начинается в 1960-е годы, а написанные книги издаются уже в 1970-е. Тогда в науке были совершены прорывы – как будто волна накатила и потом откатилась обратно. Эти прорывы в значительной степени остались изолированными и неиспользованными. К ним мы будем еще возвращаться.

С XVII века были представления о том, что весь мир движется по ступеням прогресса, спор был только о том, сколько ступеней и куда они ведут. В представлении о прогрессе все были согласны. В конце 1950-х годов начинается сдвиг парадигмы. Раньше парадигма предполагала восходящие ступени, отсюда модернизация, разговоры о том, что кто-то отстал, кто куда должен двинуться.

Есть известный «эффект бабочки» (речь о масштабном и непредсказуемом эффекте, который незначительное событие может оказать на систему. – Прим. ред.). Я всегда рассказываю студентам о том, как пытались создать прогноз погоды. Казалось, его можно просчитать на годы вперед – что нам стоит смоделировать состояние атмосферы, ведь уравнения довольно несложные. Главное – просто замерить, а это можно сделать в огромном количестве мест – взлетно-посадочные полосы во время войны создали по всему миру, все они были связаны с радиостанциями, везде находились метеорологи и компьютеры. Остается загрузить огромную массу данных в компьютер, дальше он все сделает сам. Но каждый раз получался другой вариант прогноза. Сейчас уже доказано, что прогноз погоды невозможен в принципе. Слишком много развилок, которые исключают множество вариантов. В истории, видимо, действует то же самое. Такие же теории хаоса начали возникать в физике, в эволюционной биологии. Теория хаоса прославила друга Валлерстайна Илью Пригожина.

В 1960-е годы исчез пиетет перед авторитетами. Это исчезновение пиетета позволило заново прочесть и Маркса, и Макса Вебера, посмотреть, что же они действительно говорили, вместо того чтобы читать авторитетно заверенные пересказы. Для советской системы образования весь марксизм свели к «Анти-Дюрингу», в американской системе образования всего Вебера свели к «Протестантской этике». В своей недавней статье для журнала «Эксперт» я употребляю название «организационный материализм». Производство новых идей – это командная игра, для которой необходимы поле, форварды, рефери, комментаторы и болельщики.

Вебер не противоположен Марксу. Скорее просматривается линия от Адама Смита к Марксу, потом к Веберу, дальше она идет к Шумпетеру, Грамши, Фернану Броделю, выходит к Валлерстайну, Чарльзу Тилли. На примере Тилли можно показать, что значит исчезновение пиетета перед авторитетами. В 1960-е годы Тилли, молодой социолог, выбирает себе очень странную для социолога тему диссертации – «Поддержка вандейской реакции крестьянами». Странную уже потому, что это Франция двухсотлетней давности, этим должны вроде бы заниматься историки. Социологи занимаются опросами общественного мнения сегодня. Как вы можете опросить крестьян XVIII века? Вы, конечно, можете пойти в архив, вылущить информацию, жалобы этих крестьян, письма, сохранившиеся документы, которые показывают, как все это происходило. И в 1964 году Чарльз Тилли делает работу с очень коротким называнием – «Вандея». Все должны вроде бы заниматься революционными парижанами, а тут реакционные крестьяне, которые выступают против революции – почему? Одновременно Валлерстайн подмечает огромное количество нестыковок в теориях капитализма – и марксистской, и теориях мэйнстрима, – которые принимают за данность, что при капитализме должны быть свободное рыночное хозяйство, свободная рабочая сила. Его критика в значительной степени идет по линии обращения к реальному историческому материалу: где эта свободная рабочая сила? Кое-где она есть, но гораздо чаще ее нет. В каких-то странах это крепостные крестьяне, в других – арендаторы-издольщики, батраки, а где-то, вообще, рабы на плантациях. Вот здесь и начинается переформулировка теории.

Мне только что прислал свою громадную работу Джон Паджетт, который применяет методы химического катализа к возникновению рыночных экономик, в том числе к провалу перестройки. Очень интересно. Кстати, через институт Санта-Фе (создан в 1983 году группой американских ученых для развития междисциплинарного подхода к изучению принципов эволюции сложных систем — биологических, социальных, экономических. – Прим. ред.) эта линия восходит к Илье Пригожину. Причем это не метафоры. Я как-то спросил Рэндалла Коллинза, насколько метафорично его понятие эмоциональной энергии. Он ответил, что оно вообще-то не метафорично. Это почти физиологическое состояние, когда люди охвачены дрожью, их несет, у них сами собой возникают какие-то идеи в голове, им чего-то хочется. Речь не о метафорах, но об аналогиях в динамике различных сложных систем. XIX век был заворожен линейными системами, на них была построена инженерия. Идея состояла в том, что законы линейных систем и законы термодинамики можно перенести на общество. Они были не то чтобы неверны, но слишком ограничены. Сегодня, если хотите, к исследованию общества применяются законы квантовой механики, теории хаоса. Сформировалось представление о мире как о чем-то гораздо менее предсказуемом, сложно организованном, необратимо развивающемся. Это представление становится если не господствующим, то по крайней мере оказывается на переднем крае науки.


Универсальная теория в общественных науках

Эти дебаты идут очень давно. С поисков общей теории начинал Огюст Конт. Периодически попытки построения такой теории возникают, периодически они дискредитируются. Такова внутренняя логика дебатов в науке. Здесь наиболее трезвую позицию занимает Валлерстайн, который говорит: мы должны понимать, что все научные теории эвристичны, т.е. работают, пока работают. Всеобщая теория подразумевает, что она раз и навсегда. В этом смысле есть две очень похожие теории – Талкотта Парсонса и марксизм-ленинизм. Вот мы сейчас создадим книгу, она будет состоять из табличек, которые все охватят, и проблема будет закрыта. Наверное, такой оптимизм сегодня кажется наивным.

Встает вопрос о том, как сшивать вместе теории, появившиеся в 1960-е годы. А тогда действительно появились мощнейшие прорывы: Пьер Бурдье – в понимании культуры, Иммануил Валлерстайн – в понимании мировых рынков, Чарльз Тилли – в понимании восстания, революции и вообще политических процессов. Это пока что несвязанные между собой направления, хотя я в своей монографии с необычным и немного ироничным названием «Адепт Бурдье на Кавказе» пытался их связать воедино и применить к объяснению нашего района мира. Вообще, советский опыт и его крах – важнейшая аналитическая задача на будущее.


Что остается от марксизма? Его идеологические предсказания, конечно, не переживут себя. Но марксизм как теория конфликта, марксизм как теория классов в современном обществе – эти блоки остаются. Тут встает масса других вопросов: например, могут ли нации вести себя как классы? Валлерстайн считает, что могут. Многое надо было доделывать. Но Маркс действительно совершил важнейший прорыв. Точно так же как Макс Вебер с его «Протестантской этикой». Он, конечно, абсолютно неправ. Но у него масса того, что, в общем, не объедешь, это сегодня фундамент наших представлений. И самое, наверное, плодотворное направление – синтез того, что мы можем взять из марксизма и из незавершенных теорий Макса Вебера. Но никакого почтения – надо понимать, что эти люди жили сто пятьдесят или сто лет назад, они великие в основном потому, что первопроходцы, но точно так же они очень многого не знали.


Утро рабочего дня, перед лекцией в полной профессорской формеО псевдонауке

Наукой не является, к примеру, геополитика. Есть небольшая геополитическая теория, сформулированная в основном Максом Вебером и его продолжателем Рэндаллом Коллинзом. Все, что можно вылущить из этой теории: да, географическое положение государства относительно других государств имеет определенное значение. Разница состоит в том, сколько у вас по периметру враждебных государств. Если вы, как Россия, упираетесь спиной в Арктику, откуда на вас не нападут, вам немного легче сосредоточиться на одном или двух фронтах.

Придумали ведь не только геополитику, но и конфликтологию, культурологию. Откуда это берется? В Советском Союзе существовало 250 тыс. преподавателей общественно-научных дисциплин. Не знаю, что случилось с этими кафедрами в Прибалтике, но даже там, я думаю, они сохранились. Потому что университетская среда, как ее очень удачно описывает мой коллега Эндрю Аббот, похожа на плетеную корзину – вытащить отдельную соломинку очень трудно. Факультеты и кафедры можно переименовать. Как вы понимаете, кафедры научного коммунизма были переделаны в кафедры политологии, конфликтологии и даже геополитики.

Огромное количество разных построений, которые я видел, совершенно не научны. Люди сочиняют кто во что горазд, потому что распалась научная среда, никто тебе не скажет, что это ерунда. Множество людей сами этим занимаются и это поддерживают. В относительной изоляции нашей науки за последние 20 лет возникли вот такие своеобразные мутные водовороты. Я представляю, что защищаются диссертации, что есть, наверное, какие-то научные советы по геополитике и национальной стратегии – не только в Москве, но и в Киеве. Это бывшие преподаватели общественных дисциплин. Видно, что у них почти начисто отсутствует научная эрудиция, они просто не знают, что писал Макс Вебер по геополитике. Как ни странно, но все эти люди, которые клянутся геополитикой, никогда не ссылаются на Рэндалла Коллинза или на Майкла Манна. Они ссылаются сами на себя либо на завиральные идеи каких-то дореволюционных маргинальных авторов. Они создают собственные схемы, которые большей частью сводятся к очень элементарному национализму. Я думаю, это то же самое, что разлив экстрасенсов в медицине, появление огромного количества паранаучных школ, интереса к мистической восточной философии, множества колдунов. Это следствие распада научной среды.

Наука – это составление картинки реальности путем проверяемых и логически последовательных методов. У наших российских геополитиков постоянно нарушается логика, их построения не опираются на эмпирику. Это, если хотите, плохая поэзия. Риторический текст, который призван вызвать эмоциональные ассоциации. Если они пишут в расчете на массовую аудиторию, прежде всего в националистических газетах, они пишут с целью вызвать переживание. Это не объяснение, а проповедь, дурная поэзия или муляж науки. Люди занимаются изготовлением муляжей для защиты диссертаций в различных академических советах. Не скажу, что на Западе совсем не занимаются изготовлением муляжей, но у нас часть общественных наук настолько оторвалась от проверяемости, от профессиональной среды, что стало возможным заниматься и такой завиральщиной. Были усвоены самые элементарные азбучные истины западных учебников, в основном 1950-60-х годов, которые структурно соответствуют уровню научного коммунизма. Шарлатанов огромное количество, и есть большая вероятность того, что тебя будут оценивать шарлатаны. Есть еще и политический фактор, это национализм. Национализм, присущий военным, которым надо как-то заменять развалившуюся систему политработников, и вот они начали это делать – не только в России.


Правые и левые

Есть хорошее определение итальянского политического философа Норберто Боббио. Правые – это политические движения, которые верят в неизбежность или необходимость, полезность для общества той или иной иерархии, неравенства. Должны быть богатые и бедные, мужчины и женщины. У них разная роль в обществе, как и у разных наций, разных рас. Есть порядок, он нормален, и его не следует менять. Левые пытаются изменить порядок и сделать его более равноправным.

В XX веке левые связывали все свои надежды с более сильным государством. К 1970-м годам государство оказалось перегруженным, уже сами левые разочаровались в нем, и оно стало сокращаться. Очень далеко ушли вперед в обобществлении и начали возвращаться назад. И вот тут традиционные левые терпят поражение. Они не смогли изменить системы. Они, наверное, и не могли ее изменить. Если Валлерстайн прав, то нельзя изменить систему, пока она нормально функционирует.

Не только Валлерстайн, но и Майкл Манн, и многие другие крупные теоретики говорят, что не совсем понятно, как капитализм будет развиваться дальше в среднесрочной перспективе – 30-40 лет. Даже сейчас не очень понятно, как мы будем выходить из нынешнего кризиса традиционными капиталистическими путями. Встает масса проблем с демографией… Но что самое главное – сейчас будут вовлечены в капиталистическую, предпринимательскую сферу последние крестьяне где-то в Индии и Китае. Конечно, их будут переваривать лет 20-30, но потом ведь произойдет то, что уже произошло и в Америке, и в Европе, и у нас – все образованны, все живут в городе и все рассчитывают быть каким-то средним классом. Но так ведь не бывает при капитализме – кто-то должен стоять у станка, кто-то должен за небольшую зарплату паять какие-то контакты, сшивать какие-то плюшевые игрушки, какую-то обувь тачать. Значит, встает очень серьезный вопрос: либо надо резко ограничить доступ к образованию, либо поднять плату за обучение до такой степени, чтобы это стало непосильным для большинства, либо девальвировать средние университеты до такой степени, чтобы их дипломы стали совершенно никчемными. Есть другой вариант, перераспределительный, более социал-демократический. Мы еще не знаем, как все сложится, но объективно все идет именно в эту сторону.

Марксизма XXI века, теории, которая одновременно могла бы быть убедительной идеологией левых, пока не появилось даже близко. Я не вижу такой идеологии. Мы пока пребываем в очень смутных временах. Кстати, то же самое произошло с национализмом. Еще 20 лет назад люди верили в то, что стоит только нации добиться суверенитета – и наступит просто счастье. Сегодня суверенитет, практически, уже ничего не стоит. Идет массовое разочарование в национализме, хотя он сильнее классового сознания, поскольку остаются культурный остаток, культурные привязанности, но уже и они не связываются настолько с государством и суверенитетом, как раньше.

С другой стороны, национальные чувства вне борьбы за территорию и политическую систему связаны с борьбой за гуманизацию социальной среды – в основном, городской. Культура и некоторые традиции предков играют в этом большую эмоциональную роль – традиции общения, что подают на стол, как строятся отношения внутри семьи. Это борьба за эмоционально насыщенный фон. Проблема современного массового капитализма в том, что он крайне безэмоционален. Раньше ведь как было: покупаешь товар – «маешь вещь». Это настоящая деревяшка, железяка, что-то сработанное руками. Массовый ширпотреб – его не передашь внукам. Уже в 1950-е годы появились эти пластмассовые, блестящие дешевые вещи. Те же самые проблемы с массовой культурой. Здесь есть серьезная проблема и один из культурных фронтов, где левые движения в скором времени будут выстраивать довольно мощную позицию для конфронтации. Потому что все экологическое движение на самом деле идет в этом направлении, и, в принципе, оно все левое – это же романтика.

Протест против общества потребления – это ведь не протест против потребления. Только в каких-то суперрадикальных движениях готовы идти жить в вигваме. Но и то – не в землянке, не в бараках, а в вигваме на свежем воздухе. Прямой связи между потребительством и аполитичностью нет. Что показали работы Чарльза Тилли – люди не дураки, они восстают тогда, когда есть реальная возможность успеха и какой-то альтернативы. Думаю, следующая волна возникнет, когда появится более позитивная и интеллигентная левая программа – программа качества жизни.


Потребление

В своей работе «Различение» Пьер Бурдье исследовал потребление разных слоев французского общества. Разное образование, разные претензии по жизни. Кто-то пьет простонародное вино, высшие слои общества пьют виски, чтобы не выглядеть как остальные французы. Запад, конечно, впереди нас – здесь четко сформировался особый рынок, есть особые супермаркеты, куда люди приходят за экологичными продуктами и они действительно хорошего качества. Моя жена разговаривает с подругой в Ереване. И та говорит ей: «Как хорошо, у нас везде открываются супермаркеты». Пожив уже полтора года в Америке, моя жена отвечает: «Чему ты радуешься, у нас базары еще остались?» – «Кому надо на базар, когда есть супермаркет?»

Там уже не понимают, какая это радость человеческого общения, когда вы просто говорите с крестьянами на рынке, торгуетесь с кем-то, есть какие-то эмоции. В супермаркетах никаких эмоций нет. Там нет и вкуса, поскольку не может быть ничего свежего. Все индустриально упаковано, перевезено. Даже если выглядит свежим, на самом деле эту черешню собрали недозревшей две недели назад в Чили. Но стадия массовых супермаркетов в Америке уже пройдена. Уже возникают немассовые супермаркеты, где все дорого. Где хороший кофе, хлеб, который черствеет, молоко с гордой надписью на упаковке: «Это молоко негомогенизировано, оно прокисает за два дня» – и оно стоит в три раза дороже. Где яйца от «дворовых кур». Через Интернет можно записаться на индюка, не стандартного белого из птицефабрики, а на такого, у которого мясо жесткое, который ходил по двору, рос не менее одного года – такой «бабушкин» индюк.

Во время кризиса, когда людям трудно обеспечить базовое потребление, до такого потребления труднее дотянуться. Будут еще и марксистские всплески борьбы, и то, что я называю «революцией по Максу Веберу» – революция против бюрократизации рынков, власти, образования. Когда люди увидят, что выгодно и возможно уйти в какие-нибудь экологические фермеры. Это ведь уже постиндустриальный труд. Ведь в фермеры уходят не бывшие неграмотные крестьяне, которые не понимают, почему не надо опрыскивать картошку громадным количеством химикатов – хочется, чтобы выросло побольше, чтобы скорей можно было продать. Крестьянин мыслит как мелкий капиталист. В фермеры уходят из города, создают кооперативы, поскольку сто яиц в неделю невыгодно продавать на рынке. Создают объединение фермеров, у которых такие экологически чистые продукты, чтобы сформировать необходимую массу товара. Все это довольно сложно формируется. И здесь очень нужна помощь государства. Об этом пока рано говорить – в нашем районе мира государство является просто способом делания денег.

Продолжение следует.

Средняя оценка:3/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>