вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Книга будет работать даже на необитаемом острове" - Интервью с Сергеем ХАЧИКОГЛЯНОМ

08.07.2011 Сергей Хачикоглян Статья опубликована в номере №1 (34).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5
Интервью с руководителем издательства «Саркис Хаченц» Сергеем Хачикогляном
 

Сергей ХачикоглянИдея издавать книги созревала уже в 1970-е, когда я был совсем еще молодым человеком, а в 80-е оформилась окончательно. Сначала было недоумение: почему на армянском языке не представлена мировая интеллектуальная мысль? Есть худо-бедно какие-то художественные произведения, которые переведены лучше или хуже. Чаще плохо, чем хорошо. Переведены чаще не с языка оригинала, а с русского, поэтому европейские названия даны в русском звучании, нередко просвечивают конструкции предложений, свойственные русскому языку. Хотя были, конечно, и очень достойные переводы.

Народы всегда познавали друг друга, мировую мысль и художественное слово через перевод. Автором армянской идеи перевода по большому счету был Месроп Маштоц. Потом по разным причинам – политическим, культурным, цивилизационным – она уходила в почву, забывалась за долгие «темные века». Но при малейшей надежде на возрождение всегда находились интеллектуалы, которые помнили, что без мировой мысли и мирового слова могут жить разве что племена. Народ как некая цивилизационная единица перестает существовать. Это достаточно банальная мысль, можно сказать, аксиома. Но в худшие времена искажения духовного облика в народе перестают понимать самое простое – понимать, что дважды два четыре. Когда ты говоришь об этом, на тебя смотрят как на инопланетянина. Зачем нам, маленькому народу, переводить Платона или Канта? На русском есть, и этого достаточно.

Первые переводы на армянский датированы пятым веком, мы единственный народ, у которого есть церковный праздник переводчиков. И думаешь, что этим можно кого-то поразить. Но видишь, что в настоящее время мы самый нищий в этом смысле народ. С тех пор сделано так мало, такая «гомеопатическая доза», что гордиться особо нечем. Мы невероятно далеки до критической массы, до той точки, когда можно сказать, что нечто уже сделано. Пока счет идет на миллиграммы и ангстремы.

Когда я понял, что мы стремимся больше казаться, чем быть, мне стало просто стыдно. Потом этот стыд перерастал в чувство унижения. Из этого негатива родились идея, мечта – сделать что-нибудь. По складу мышления и мироощущения я больше гуманитарий и, получив высшее образование физика, всегда мечтал переметнуться в родную область. В советское время речь, конечно, не могла идти о создании собственного издательства.

В перестроечные годы российские интеллектуалы открыли ящики письменных столов – и на свет появились оригинальные труды, переводы. А у нас ничего подобного не обнаружилось. Наши интеллектуалы сидели в кафе, говорили, что Москва не разрешает, но не творили «в стол». В Армении за годы перестройки появились одна-две подобные публикации. В той же России писали и переводили без всякой надежды, что когда-то падет Советский Союз и все это будет издано. Люди работали, потому что не работать означает умереть. А мы не работали, что равносильно духовной смерти.

В 1987 году меня приняли на работу в Национальную галерею, которая тогда называлась Картинной галереей. И мы с тогдашним директором Габриеляном решили издать серию литературных произведений великих художников, переводя их с языков оригинала. Под эгидой Картинной галереи существующие издательства должны были выпускать книги, которые мы, как музей и в некотором смысле научный институт, готовили бы к публикации. Пока мы готовили первую книгу, пал Советский Союз, была восстановлена независимость Армении, госиздательства пришли в ужасное состояние. Никто не хотел браться за эти книги, и саму программу никто не воспринимал всерьез. Опять прозвучал вопрос: зачем нам то, что уже есть на русском? И так говорили не экономисты, а интеллигенция. Даже эти люди не понимали: смысл перевода не только в том, чтобы читатель узнал новое, но в возвышении самого языка, в расширении его способностей передачи смысла.

Переводчик в первую очередь учит не своих соплеменников, благодаря переводческому труду учится, если так можно выразиться, сам язык. Язык перерастает самого себя, он впитывает в себя мировые концепции, мысли, оттенки этих мыслей. Он становится богаче – не только словарным запасом, но еще и через практику, через работу в недрах самого языка. Когда армяне в пятом веке переводили Священное Писание, они переводили не для профанов, но для тех, кто мог спокойно читать его и не на армянском языке.

И когда меня спрашивают, есть ли у наших книг читатели, я отвечаю, что меня это не слишком интересует. В первую очередь пусть будет книга. Но кому она нужна? Тогда я задаю вопрос: что лучше – когда нет книги и ее не читают или когда книга есть и ее не читают? Человек вынужден согласиться, что лучше второе: авось кто-то и прочтет когда-нибудь. Заострю до парадокса: если книга написана, издана и осталась на необитаемом острове, она все равно будет работать. Если книга лежит на полке и никто ее не читает – книга работает. Я мог бы привести множество примеров, когда непонятая книга играет огромную роль в жизни людей. Человек берет книгу, пытается понять написанное, не понимает – и потом это непонимание вдруг оказывается судьбоносным. Напомню случай с английским философом, культурологом, историком Коллингвудом, который родился в семье потомственных профессоров Оксфорда, в пять или шесть лет открыл «Метафизику нравов» Канта и ничего не понял, несмотря на раннее развитие. Ему стало стыдно, и вдруг он почувствовал, что именно этим будет заниматься всю жизнь.

Когда язык в состоянии переварить всю эту мировую мудрость, в теле народа воплощаются индивидуальности, которые будут продвигать дело дальше. Это иррациональная демография – вы зажигаете какие-то «маяки», люди, которые должны родиться в этом народе, каким-то образом видят эти знаки взлетно-посадочной полосы, и «самолет» может сесть, не разбившись. Если вы издали Платона, Канта, Лейбница, вы тем самым задали какой-то камертон или систему координат в области мышления – оказывается, в этом народе, языке, культуре есть такая задача и такая проблема. Родившиеся или еще не родившиеся обязательно заметят эту задачу. Совсем не важно, заметят при этом издателя, переводчика или нет. Главное в том, чтобы на нашем языке существовала мировая проблематика.

Оптимальная стратегия издания, конечно, есть. Иначе, плывя в океане неизведанного, легко захлебнуться в волнах. Слава Богу, мировая классика апробирована культурными народами – веками ее издавали, читали, перечитывали, комментировали. Очевидно, что должны быть изданы Аристотель и Платон, Прокл и Плотин, Декарт и Спиноза, Кант и Гегель – те авторы, не восприняв которых и не впитав, ни один народ не может называть себя культурным. Начать, допустим, со Слотердайка – современного, крайне интересного автора, будет, безусловно, сложнее. Не только с точки зрения психологии читателя, но и с точки зрения языка. Если вы не знаете Платона или Канта, как вы можете переводить Делеза или Деррида? Потому что эти гиганты полностью всеми корнями в своих предшественниках. Деррида пишет книгу, где добрую половину составляют цитаты из Платона.

Находятся провинциальные модернисты, которые говорят: зачем издавать Паскаля, это пройденный этап, лучше подавай нам Лиотара. Это все равно, что ходить в смокинге в деревне, где нет мощеных дорог. Провинциализм худшего толка. Да, мы во многом отстали. Но как только ты берешься за классику, с этого момента ты уже не безнадежен.

Мы издали на армянском две книги Канта – основной его труд «Критика чистого разума» и «Пролегомены ко всякой будущей метафизике». Конечно, это не весь Кант, но основу основ мы уже заложили. Готовя перевод Канта с немецкого, мы, безусловно, приняли в расчет и перевод на русский язык и два английских перевода. Сейчас мы издаем многотомник Платона. Не все диалоги, потому что это труд одного человека, нашего главного редактора издательства – филолога, знающего старые и новые языки. Две книги уже изданы, в этом году или в начале следующего выйдет третья. Одновременно готовим к изданию Аристотеля.

Это все равно, что спать и проснуться. Если мы уложили фундамент, можно строить. Мы издали Плотина, Паскаля, Тейяра де Шардена, Бергсона, Кассирера. Сейчас готовим к выпуску «Логико-философский трактат» и «Дневники» Витгенштейна. Пошли уже и свои оригинальные работы – попытки самостоятельно мыслить, ставить и разрешать проблемы.

Надо идти по этому пути. Мыслить самому для меня все равно что самому жить. Когда мне говорят, что какая-то книга уже есть на русском и английском – это все равно что сказать, зачем тебе есть или пить, когда это делают другие.

Если позволить себе физиологические сравнения, язык – это лоно или почва. Достаточно вложить семя – и начинается процесс оплодотворения. Когда мировые мысли, как семена, входят в тело национального языка и оплодотворяют его, он начинает плодоносить. Например, наш переводчик Платона, Аристотеля, Канта, Витгенштейна издает их со своими предисловиями и комментариями – это тоже попытка самостоятельно мыслить. У наших авторов рождаются собственные труды, и я их тоже издаю. Недавно ко мне пришел совсем молодой человек, математик и философ, уже успевший защитить диссертацию. С ним вместе мы готовим двухтомник по философии языка, по самым великим авторам «аналитической школы». Будет общее предисловие и предисловие по каждому философу в отдельности. Если в дальнейшем на основе этих шагов он напишет монографию, конечно, она будет издана.

Сергей ХачикоглянВ 1993 году я создал издательство «Саркис Хаченц». Это был жест отчаяния, потому что ни одно издательство не бралось выпускать книги. Поскольку они были в основном по искусству и переведены с французского, я обратился в посольство Франции. Если бы не тогдашний посол мадам де Артинг и советник по культуре Патрик Донабедян, возможно, я бы до сих пор сидел и мечтал. Они мне финансово помогли сделать первый шаг.

Мы, армяне, похожи на Фому неверующего – пока не вложим пальцы в рану, не поверим. А они поверили в идею, будучи интеллектуалами и людьми духовными. Эта идея материализовалась в книгу. Первой книгой стали воспоминания, статьи и письма Гогена, и мадам де Артинг была просто счастлива. Ведь перед этим происходили не оченьто красивые истории, которые вызывали у них с Патриком возмущение: почему, получив нормальные деньги, книгу издали ужасно, на отвратительной бумаге. Потом Патрик мне рассказывал, что мадам де Артинг своим же французам показывала эту книгу на МИДовских собраниях как наилучшую модель взаимодействия двух народов – вот что мы, французы, могли бы делать. Вот вам Гоген на армянском языке.

Когда ты идешь от культуры, а не от бизнеса, другой культурный человек это все-таки замечает. Говорят ведь, что рыбак рыбака видит издалека. Когда понимаешь, что говоришь с заинтересованным, болеющим за свой язык, свою культуру человеком, у которого есть целая издательская программа, возникает определенное доверие. И потом в западном мире есть замечательный принцип: пока тебя не обманули, принимай своего визави за джентльмена. По-моему, так и надо себя вести, а не прикидывать сразу – украдет или нет.

Так мне дали мощный толчок, и потом, когда я обращался, например, в фонд Сороса, я мог уже написать, что изданы такие-то книги, что я сотрудничал с французским посольством. Потом и фонд Гюльбенкяна начал доверять.

Когда я издал первые две книги – Гогена и Дидро, де Артинг организовала мне поездку во Францию на довольно высоком уровне. Я был приглашен по линии МИДа ознакомиться с издательским делом. Меня принимали в отделе, ведающем книгоиздательством, они спонсируют такого рода программы по французской литературе и в Восточной Европе, и на всем постсоветском пространстве. Руководитель отдела в управлении международного сотрудничества МИДа, французский писатель и поэт Ив Мабен спросил: «Чего бы вам хотелось?» Сам не понимаю, как это вышло, но мой рот самостоятельно, без участия головы, произнес: «Если у вас где-то есть никому не нужная списанная машина офсетной печати, не выбрасывайте, подарите ее мне». Они всполошились, обратились к де Артинг: вот, мол, какой-то умалишенный просит от нас машину. Она тут же факсом направила письмо с просьбой удовлетворить мой запрос. И мне действительно подарили старенькую машину 1959 года – из первых опытных офсетных машин. Она была оценена в 35 тыс. франков, МИД заплатил эти деньги и подарил машину мне. Потом, когда в Ереване строили французское посольство, они вместе со всем скарбом привезли ее и буквально передали мне «на блюдечке». Одиннадцать лет на первом этаже Национальной галереи я печатал на ней свои книги.

Правда, вначале машина была буквально мертвой. Мы сами вытачивали для нее детали – поскольку она представляла собой опытный образец, запчастей давно не было. Многие процессы приходилось делать вручную, допотопным способом. Приезжал даже инженер-специалист по офсетным машинам и говорил, что у себя в Германии таких никогда не видел. Фотографировал ее как антиквариат, удивлялся, как можно на ней печатать. Я отвечал, что с удовольствием продам ее музею, если на вырученные деньги смогу приобрести что-нибудь поновее. К сожалению, ничего более «живого» я не достал, и машина в конце концов «умерла» – я так и не сумел заработать на ней, хотя книг издал много.

Когда уже совсем стало невмоготу, нашлось в Армении такое издательство – «Принтинфо». Его директор Арам Меграбян – мой молодой друг, хороший бизнесмен, в отличие от меня – ведь я брал под проценты ссуды, чтобы выдавать своим работникам зарплату, и последние годы типография тащила издательство на дно. Но Арам еще и духовный человек, который читает книги по философии на английском, русском, армянском языках, он сам и его супруга занимаются переводами. Их дети частным образом учат древнегреческий язык.

У Арама есть современная типография, одна из самых лучших в Армении, и он мне предложил объединить усилия. Теперь наша совместная издательская программа называется «Саркис Хаченц – Принтинфо», все книги мы издаем совместно и благодаря этому альянсу затеваем новые и новые серии.

Мы ведь издаем не просто книги, а серии. У нас есть мегасерия «Библиотека познания», со своими подсериями. Например, в «Лингвистике» – мы издали Соссюра, а теперь издаем двухтомник Бенвениста. В подсерии «История» издали Шарля Диля, теперь готовим историков французской «школы Анналов» – Жака ле Гоффа, Марка Блока. Обязательно будет Фернан Бродель. Все это, конечно, «гомеопатические дозы», но умные люди говорят, что гомеопатия тоже неплохой метод.


По вопросу терминологии у меня как издателя и редактора есть своя точка зрения. Самое важное в этом смысле – достояние нашей грекофильской школы, без которой был бы невозможен современный армянский научный язык. Армянский язык, так же как и греческий и немецкий, очень легко создает новые понятия – два корня легко сопрягаются и можно создать новое слово. Грекофильская школа перевела с греческого множество приставок, которыми изначально был беден армянский язык, и с тех пор благодаря этим приставкам можно легко создавать целые смысловые классы понятий. Коль скоро есть такой инструмент, коль скоро язык обладает такой возможностью, отказываться ли от творческого элемента или брать только то, что сделали наши предки? Надо брать то, что сегодня работает и полезно, отметать то, что осталось в истории, и пользоваться ресурсами самого языка, создавая новые термины.

Язык развивается только тогда, когда ты его развиваешь. Достаточно законсервировать язык, пользуясь только наличным богатством, и развитие остановится. Пользоваться языком означает ежедневно оттачивать его и развивать. Есть и другой вопрос: надо ли все термины переводить, предлагая армянские эквиваленты? Даже грекофильская школа не все переводила, хотя в те времена была тенденция переводить даже имена собственные. Сегодня после огромного разрыва в философской мысли Армении неестественно употреблять созданные тогда термины. Ведь за эти века, начиная с XIII-XIV, были созданы современная европейская культура и науки. Особенно активно развивались философия и науки с XVII века, когда у нас не было возможности развивать свой язык в этом направлении. Обязательно ли теперь переводить на армянский язык термины?

Я считаю, что на сегодняшний день разумнее было бы пользоваться мировыми терминами. На армянском языке есть слова «метафизика», «трансцендентальность», но я употребляю греко-латинские формы. Возьмем термин «метафизика». Когда стали собирать труды Аристотеля, не знали, как назвать эти лекции без названия, и назвали их «следующие после «Физики». То есть метафизика – технический термин, есть ли смысл его переводить?

Правда, иногда перевод термина звучит красивее и понятнее. Всегда к конкретному слову, термину необходимо подходить индивидуально, с учетом контекста. Возможно, через 50 лет, когда уже будет создана большая библиотека философских текстов на армянском языке, когда будут переведены основные классические труды и лучшие работы современных авторов, вдруг окажется, что вместо слова «метафизика» надо писать «բնազանցութիւն». Иногда меня спрашивают: почему мы не переводим слово «категории» как «ստորոգութիւն» по образцу перевода Давида Анахта, оставляем его в оригинальном виде? Все возражения своих оппонентов я знаю и понимаю лучше, чем они. Но слово «категория» позволяет войти в некую ауру, некий контекст, которым обладает это слово в европейских текстах. Когда переводишь термин с многовековой историей, который постепенно насытился слоями смыслов, всячески обыгрывался во всевозможных контекстах, твой фактически новый термин будет гол, как Адам до грехопадения. Моя задача – не простой перевод слов, а восприятие мыслей со всеми обертонами. Поэтому в сегодняшней армянской речи греческое слово «категория» звучит для меня убедительней, чем «ստորոգութիւն», как в пятом веке писал Давид Анахт. Хотя я не знаю, какой будет ситуация через 50-100 лет, когда появится энное количество армянских авторов. Если завтра родится армянский философ, который будет использовать старые армянские термины, если он напишет нечто достойное внимания мира и само по себе важное, я не стану как редактор менять эти термины на европейские. Мы издадим его труды, и, возможно, они станут поворотным пунктом.


Сергей ХачикоглянВ смысле критики дело доходит до смешного. Пришел ко мне доктор философских наук, считающий себя специалистом в эстетике, и стал меня упрекать: почему в нашем переводе Канта такое количество иностранных слов, в частности, почему я не нашел армянского эквивалента слову «картезианство». У меня в первый момент челюсть отвисла, потом я объяснил ему, что Картезиус – имя собственное, латинский вариант имени Декарта. Доктор философских наук этого не знал, но считал себя вправе критиковать. Почему слово «эстетика» у Канта не переведено как «գեղագիտություն»? Человек не знает, что «эстетика» у Канта означает не науку о прекрасном, а нечто иное. С такими оппонентами и говорить не о чем.

Армянский научный язык, на мой взгляд, находится сейчас на стадии развития. Мы только-только переводим эти тексты, мировые мысли должны еще привыкнуть к новому словесному одеянию. Сразу одевать их в национальный костюм, да еще с папахой – нельзя. Это одеяние должно быть более или менее европейским. В будущем будет видно.

Когда мы вводим при переводе греко-латинские термины, мы делаем это через русский язык, и здесь нет ничего постыдного. Сами русские пользуются теми или иными терминами через немецкий язык. Коль скоро мы почти двести лет жили бок о бок с русской культурой, коль скоро мы в быту именно так произносим слова, я считаю, что эти термины вполне можно использовать с русским звучанием.

Можно давать армянский термин, а в скобках международный или в конце книги давать перечень основных европейских и соответствующих армянских понятий. На этом этапе вполне могут сосуществовать и тот и другой варианты термина. Они должны поработать вместе – какой приживется, тот и приживется.

Переводов научных и философских текстов на ашхарабар было не так много, чтобы создалась научная школа или традиция, которая бы сегодня довлела над нынешними попытками. После нашего перевода вышел другой перевод «Критики чистого разума», сделанный в 1920-х годах Вараздатом Терояном, очень достойным человеком. философом, учившимся в европейских университетах. Многие из его переводов безвозвратно утеряны, в частности, «Этика» Спинозы, «Творческая эволюция» Бергсона. И эта работа тоже считалась утраченной, потому что его несколько раз сажало НКВД и в конце концов уничтожило в 1938 году. Человек создавал немецко-русско-армянский словарь на 20 тыс. философских терминов – можете себе такое представить? Мы сделали свой перевод, не видя перевода Терояна, но потом нам довелось познакомиться с его дочерью, полистать чудом сохранившуюся рукопись.

Безусловно, человек имел гораздо больше знаний, учился во времена расцвета неокантианской школы, эти великие мыслители преподавали в университетах, где он учился. Но чувство языка сегодня уже иное, хотя прошло всего 80 лет.

Конечно, в советские годы у нас не было своей оригинальной философской мысли, кроме перепевов московских марксистских опусов, но в эти годы было нечто другое. В русскоязычных учебниках того времени, особенно по точным наукам, есть термины, понятия, объективные научные факты. Все это переводилось на армянский язык. И даже через такие не слишком хорошие учебники и не слишком хорошие переводы все-таки создавалась своя терминология. Не забудьте, что все-таки у нас была Академия наук со своими институтами – и научная мысль, хоть и в большевистской обертке, все же была. В 1990-е годы мы перевели и издали «Феномен человека» Тейяра де Шардена, который был не только католическим философом, великим иезуитским богословом, но еще и естествоиспытателем – он первый обнаружил древнего «китайского» человека. Вся его книга забита терминами естественных наук, но в этом случае мы не испытали при переводе больших сложностей. Армянский язык был развит в достаточной мере для такого перевода. По мнению знающих людей, перевод получился вполне достойным и адекватным оригиналу.

У нас под ногами огромное богатство – армянский язык с безграничными возможностями развития. Представьте себе поле, стоит копнуть – и там золото. Надо просто работать с этим языком, без этого любое богатство превращается в груду хлама. Проблемы с переводом есть во всех языках, в том числе и в русском. Когда читаешь переводы Мартина Хайдеггера на русский язык, иногда просто волосы дыбом становятся. Приходится коверкать язык, поскольку Хайдеггер творит в языке – он не просто излагает на нем свои мысли, они именно рождаются из самого языка. Наш главный редактор Сергей Степанян как-то сказал мне, что он многое не понимал в Хайдеггере, пока читал его в русском переводе, но как только взял в руки немецкий, почти все встало на свои места.

Я сужу с чужих слов, но мне говорили, что до 30-х годов прошлого столетия не было достойных переводов немецких философов на французский язык. Помните, знаменитое письмо Огюста Конта, где он пишет Гегелю: «Не могли бы вы изложить свою философию кратко, популярно и по-французски»? И Гегель отвечает: «Мою философию невозможно изложить кратко, популярно и по-французски». Считалось, что французский язык никак не может адекватно передать немецкую философию, для этого понадобились усилия поколений. Благодаря усилиям выходца из России Александра Койре и других французских специалистов по Гегелю эти переводы постепенно стали адекватными. На армянский немецкие тексты переводятся гораздо легче, и дело не только в схожих правилах словообразования, но в непонятном глубинном родстве, которого обычно не видно.

Недавно я беседовал с представителями фонда, который согласился спонсировать издание собрания сочинений Костана Заряна. Сейчас ведутся переговоры с внуками писателя. У нас два условия: дать нам возможность поработать с архивом и передать право издания. Мы стали издавать Заряна, когда еще был жив его сын, архитектор Армен Зарян. Он вырос в Италии, был настоящим европейцем, ему казалось, что все вокруг – сотрудники КГБ. Собственно говоря, так оно и было, когда он приехал.

Он не верил, что кто-то может всерьез заинтересоваться Костаном Заряном. Но потом мы с ним подружились, вместе подготовили первый том. К сожалению, Армен скончался, не дождавшись выхода книги в свет. Мы издали уже несколько отдельных книг Заряна и теперь готовы творчески и научно осилить собрание сочинений.

Это сложная задача, ведь Зарян по интеллекту был равен своему кругу общения – ведущим европейским мыслителям и интеллектуалам. Иногда в романах у него встречается тот или иной образ, за которым стоит точное знание. Но пишет он не как ученый, и бедному комментатору приходится изучить соответствующий научный материал. Язык Заряна совершенно неканонический – он может пользоваться как западно-, так и восточноармянской лексикой. Иногда он создает невероятные слова, иногда из небытия вытаскивает такие, что их не сразу вспоминают даже знатоки. Не забудем, что армянскому он учился в достаточно зрелом возрасте у мхитаристов.

Сергей ХачикоглянЛично для меня и для нашего издательства Костан Зарян играет роль манифеста. Он человек-манифест, он сформулировал свой принцип «араратского человека», противопоставляя его «тибетскому человеку» и европейскому «фаустовскому человеку». У него это метафизический принцип – тип цивилизации, тип цивилизованного человека. Как нечто третье – не Восток и не Запад. Кстати, Зарян не одинок в этой культурологической попытке, я слышал такую троичность и в несколько другой версии: восточная, западная и месопотамская цивилизации.

Как у нас обычно происходит – если ты склонен к европейской культуре, ты отказываешься от своего армянства, как от чего-то второстепенного, вторичного. Или же наоборот – любящий свою Родину и свой язык патриот, как правило, гораздо хуже знает мировую культуру и представляет собой локальную ценность тут, для своих. В новые времена армянину редко доводилось общаться с богами, читать звездное небо. По-моему, наиболее яркий феномен в этом смысле – Костан Зарян. Он сопрягал оба начала – европейское и армянское – не в ущерб ни одному из них. Это то, что мы утратили на протяжении веков.

Для меня как поэт Зарян, безусловно, замечателен, и мы впервые издали большой том его поэзии. Это еще не все – в пятнадцатитомнике предполагается два тома лирической поэзии Заряна. Мы ввели в культурный и научный обиход поэта-классика, вернули его в родную литературу. Ни один филолог и знаток поэзии не станет утверждать, что Зарян равновелик Чаренцу, Теряну, Туманяну, Мецаренцу. Главное, что он – поэт от Бога.

Сейчас мы печатаем замечательный роман Заряна «Путник и его дорога», который в свое время выходил по частям в бостонском журнале «hАйреник». На журнальном экземпляре автор сделал подзаголовок «համայնավեպ», что приблизительно можно перевести как «всероман», «панорамный роман». Это и философский трактат, и историческое исследование, и репортаж, и сатира, и фантасмагория, и бытовые разговоры, и путевые заметки. Самые разные жанры очень органически сочетаются друг с другом. Ты видишь маленький городишко Ереван в 1920-е годы… Автор своими мыслями уходит в древность и одновременно говорит о сегодняшнем дне, о большевиках, видит перспективы Армении и всего мира. Это действительно какой-то микрокосм, который вбирает в себя историю, литературу, самосознание не только армянского народа, но всего человечества.

В Армении роман никогда не выходил, печатался только по частям в Бостоне и отдельной книгой в Бейруте со множеством ошибок и опечаток. На журнальном варианте Зарян заново кое-что исправлял, редактировал, и в нашем издании это все учтено. С филологической и текстологической точки зрения это первое достойное издание романа. Безусловно, мы издадим «Корабль на горе», «Рабкооп и кости мамонта», другие его прозаические произведения. Отдельным томом под названием «Наватомар» мы выпустили его эссе и статьи, но будем издавать их в большем объеме в собрании сочинений. Издадим его дневники, письма, малую прозу, пьесу.

Весь архив мы, конечно, не будем издавать – у него есть обширная переписка с французскими и итальянскими друзьями, например, он был очень близок с итальянскими футуристами. Полноценная обработка архива – работа не для одного человека. Нашим пятнадцатитомником Костан Зарян, конечно, не будет исчерпан, это будет издание избранного.

Часть писем Костана Заряна его сын Армен Зарян передал в дар Музею литературы и искусства. Большой архив хранился у него в нескольких сундуках, он иногда нам просто показывал тот или иной документ. Например, дневник писателя, написанный на французском языке. Или дневник, написанный в камере для смертников – он когда-то якшался с большевиками, и его чуть не расстреляли власти Первой республики.

После смерти Армена Заряна наследники частично оставили архив в Армении, частично разделили между собой, а живут они в разных странах. Слава Богу, они люди грамотные, не растеряют его, но правнуки уже могут не представлять себе ценности архива.

Переговоры только ведутся. Старшая дочь Армена Заряна обнадежила нас, заверив в своей поддержке. Наследники поступают сейчас очень благородно – понимая, что средства спонсоров собрания сочинений ограничены, они никаких денежных вознаграждений для себя не требуют. Они только хотят, чтобы все было издано на должном текстологическом уровне.

Пока издательство живо, оно будет всегда обращаться к Заряну – это я завещаю и своим потомкам. Потому что мышление Заряна – вектор, который укажет нам пути и в XXI, и в последующие века. Он не просто гордится прошлым и получает проценты с прошлого капитала, он дает нам цивилизационную программу на будущее. Именно в этом смысле он для меня – краеугольный автор.

У нас есть серия «Время и слово» – здесь и мемуары, и дневники, и критика, и статьи, и эссе. Слово, которое впитало в себя время и выражает его. По просьбе издательства, по моей личной просьбе наш ныне здравствующий старейший писатель 85-летний Карпис Суренян предоставил нам свой дневник, из которого мы издали избранные фрагменты в двух томах – примерно полторы тысячи страниц. Родители его спаслись от Геноцида, он учился в школе Мелконян на Кипре, а потом в 1940-х годах одним из первых репатриировался в Армению.

Пока он жил и учился на Кипре, он писал свой ученический дневник на западноармянском языке, и мы издали эту часть дневника именно так. Переехав сюда, он постепенно перешел на восточноармянский, именно на этом языке он по-настоящему начал заниматься литературным трудом. Но, в конце концов, он приходит к выводу, что он не западно-, не восточно-, а просто армянский писатель. Хотя на мой вопрос, на каком языке он говорит сам с собой, отвечает, что на западноармянском.

Он не просто бытописатель, он может рассуждать в дневнике о Спинозе, симфониях Шуберта и Брамса. Знает языки, одиннадцать лет пел как баритон в хоре – прекрасно знает музыку, живопись, архитектуру. Все камни, все древние строения Армении обошел и собственноручно пощупал. Изумительная память – никогда ничего не забывает. И поразительная восприимчивость – когда ты рассказываешь, он слушает тебя с неподдельным интересом ребенка.

Я убедил его передать нам для публикации в том числе свой школьный дневник, написанный в 16-17 лет карандашом на каких-то старых бухгалтерских книгах. Он сам плохо различал эти полустершиеся строки и не без труда расшифровывал собственные записи, заново переживая детство. Познакомившись с дневником, я почувствовал, что у меня на глазах рождается новый западноармянский писатель.

В этой же серии мы перевели том эссе Поля Валери. Вышел первый том, будет и второй. Его эссе очень важны особенно сегодня, потому что он – носитель великой европейской культурной традиции. Не той культуры, которая сейчас под бременем американизма все больше оглупляется и опошляется, а настоящей, великой культуры. Сейчас он есть на армянском языке в изумительном переводе.

Скоро будет издан том стихов «Мантры» живущего в Париже писателя, поэта и литературоведа Крикора Плтяна (Беледяна). Он считает меня своим издателем и другом. В прошлом году я прочел в одном журнале его статью об армянском футуризме и попросил написать для издательства книгу. В результате получился огромный том, где Плтян впервые ввел в научный обиход ряд имен.

Мы с ним задумали издать том лучших произведений армянского футуриста Кара Дарвиша и обязательно это сделаем. Поскольку он знает досконально и тему символизма, мы попросили его сделать книгу по армянскому символизму. Это еще бóльшая по объему и художественной значимости тема, чем армянский футуризм, это течение, которое дало удивительные художественные результаты. С самого начала Плтян сказал, что преподает в университете, преподавательской зарплаты ему хватает, и он не претендует на гонорар – главное, чтобы книга была издана. Его работы мы издаем так, как они написаны – с классической орфографией. Это наш принцип.

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>