вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Движущая сила перемен" (продолжение) - Карен АГЕКЯН

08.07.2011 Карен Агекян Статья опубликована в номере №1 (34).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5
Продолжение. Начало в «АНИВ» № 5 (32) 2010.


Фрагментированная среда

В первой части статьи мы уделили много внимания теме движущих сил развития нации. Среди прочего мы пришли к достаточно очевидному выводу о том, что для действия сил развития необходима среда действия, а именно национальное общество в том или ином виде. Фрагментированная среда с неизбежностью создает проблемы для формирования таких сил, тем более, если речь идет не просто о территориальном рассеянии, но о рассеянии по разным государственнополитическим единицам.

Нация – это не этнос, не этничность, она не может означать кровное родство, окончание фамилии, характерную внешность, схожие поведенческие стереотипы, ментальность и даже общую культуру. Статистическая сумма представителей армянского меньшинства в разных городах и странах ничего о нации не говорит. Нация отличается от этноса в первую очередь тем, что представляет собой политический феномен.

Где, как и с каким результатом могут действовать в постгеноцидной диаспоре движущие силы борьбы и внутреннего развития? Армянство в рассеянии представляет собой даже не фрагментированное общество, а просто разномастный набор отдельных групп, «тусовок», сообществ с крайне слабыми внутренними связями и организационной структурой. Еще слабее отдельные сообщества связаны на расстоянии и тем более поверх межгосударственных границ.


Община и общество в спюрке

В своей работе под заглавием «Gemeinschaft und Gesellschaft» (1887), оказавшей большое влияние на немецкую и мировую мысль, немецкий философ и социолог Фердинанд Тённис сформулировал принципиальное различие между двумя фундаментальными понятиями: Gemeinschaft (община) и Gesellschaft (общество). Это противопоставление достаточно почтенного для социологии «возраста» в определенной степени сохраняет актуальность и особенно хорошо применимо для оценки ситуации в Армянстве.

По мнению ученого, в случае общины людей удерживают вместе чувство родства, эмоциональная близость, привычность издавна заведенного порядка (традиционные семьи из нескольких поколений, крестьянские и религиозные общины и пр.), в случае общества – интересы и выгоды, договорные отношения, формальные законы и правила (большой город, государство и его граждане). Согласно Тённису в ходе истории отношения первого типа все больше уступают место отношениям второго типа. За 120 с лишним лет, прошедших после выхода его работы, отмеченная тенденция не переставала действовать с полной очевидностью.

Община – это не просто определенное множество людей, рожденных прошлым поколением общины и порождающих новое поколение. Традиционная община подразумевает укорененность, врастание в определенный локальный ландшафт со своими местами поклонения, паломничества, способами хозяйствования, связями с ближайшими общинами и пр. На новом месте община становится новой, даже если переселяется в полном составе (добровольно или насильственно). Должно пройти немало времени, прежде чем она вновь станет вполне традиционной – ведь ей придется серьезно меняться, адаптироваться к новым условиям, новой среде. Даже при переселении в пределах Армении армянские общины могли очень длительное время восприниматься армянским окружением в качестве пришлых и сами себя считать таковыми.

Гораздо более радикальными были перемены при переселении в новую, инородную, среду. Долгое время армяне и в рассеянии формировали более или менее тесные общины. Это диктовалось корпоративным принципом организации «принимающих» обществ, стремлением армян воссоздать привычные модели жизни. С одной стороны, такие общины нередко получали от властей привилегии внутренней автономии, с другой – у них в принципе не могла установиться та связь с землей, с местом, которая играет для традиционных общин важнейшую роль. В основе этой связи лежит отношение к земле как исконно своей, даже если она находится под чужой властью.

Сплоченность догеноцидных диаспорных общин не стоит преувеличивать – особенно там, где они оказывались в более или менее благоприятных условиях. Например, практика судебной системы армянских общин в Речи Посполитой показывает, что проигравшая сторона, как правило, не принимала приговор своего общинного суда, который имел официально признанные полномочия, и подавала апелляцию в суды высшей инстанции, королевские или замковые. Кроме того, богатые купцы прибегали к помощи и покровительству представителей государственной власти или местных магнатов, получая моратории на приговор армянского суда, гарантии неприкосновенности и пр. Таким образом, сами же члены общины часто подрывали в своих личных интересах ее автономию. То же касается конфликтов между элитами, которые провоцировали в общине внутренние расколы. Уже в середине XVI века конфликт во Львове между светским руководством многочисленной общины и епархиальным руководством обострился до такой степени, что заставил жаловаться напрямую королю Речи Посполитой. Позднее ожесточенная междуусобица, связанная с Унией, начиная с 1630 года заставила армян постоянно обращаться к властям для разрешения своих споров.

Конфликты продолжались и в условиях постгеноцидного рассеяния – по принадлежности к разным партиям, разным католикосатам или просто по личностным амбициям. Постепенное затухание конфликтности не означает консолидации спюрка. При отсутствии среды для позитивного социально-политического развития через такие конфликты проявлялась некоторая общность жизни спюрка. Фрагментация и распыление настолько отделили и отдалили друг от друга отдельные его части и частицы, что свелись к минимуму даже причины конфликтовать.

Компактные диаспорные общины почти повсеместно подверглись окончательной эрозии, их уже невозможно возродить, собрав армян в отдельные кварталы с некоторой степенью самоуправления и, самое главное, повседневной общей жизнью. А ведь по своей сути армянское слово «համայնք», русское – «община», немецкое – «Gemeinschaft» подразумевают именно такую общую повседневную жизнь, привычное чувство родственности. Конечно, значение этих терминов постепенно расширилось, хоть и не в такой степени, как значение английского «community», но исходный смысл по прежнему преобладает. Поэтому, к примеру, название книги, изданной в 2010 году: «Հայ համայնքն ԱՄՆ-ում» («Армянская община в США») вольно или невольно создает обманчивый эффект тесной общности, которой у диаспоры нет не только ни в одной стране, но даже в пределах населенных пунктов. Тем не менее мы не просто продолжаем говорить про общины, мы везде и повсюду приводим дутые цифры их численности, представляя членом общины каждого гражданина армянского происхождения. Диаспорные организации делают это по понятным причинам – в первую очередь из желания завысить свой статус. Но тот факт, что большинство привычно употребляет слово «համայնք» – один из признаков архаичного мышления. Мы верим, что армянская кровь несмотря ни на что гарантирует те самые родство и эмоциональную близость, которые подразумеваются понятием «община». При желании находиться в рядах современных наций мы не имеем в языке отдельного слова для обозначения политического феномена нации – не используем иностранное и не создали своего, продолжаем употреблять слово «ազգ», обозначающее род, кровное родство. Мы остаемся архаичными не просто в своем словоупотреблении, но в своем видении политического поля.

Действительная община и те чувства, которые сохраняют ее и поддерживают, не могут быть обезличенными. Община и дух общины в принципе невозможны там, где речь идет о людях, знакомых заочно или видящихся два-три раза в год, не связанных друг с другом ни близким соседством, ни повседневной жизнедеятельностью. Отдельные диаспорные мини- и микросообщества пытаются во время периодических «тусовок» или ритуалов имитировать на несколько часов общинный дух. Такая имитация, безусловно, лучше, чем ничего, но она не должна порождать иллюзий.

Если армянские общины когда-то были возможны в диаспоре, то армянское общество в принципе невозможно там, где армяне живут в качестве меньшинства по законам и правилам существующих обществ. Даже если ввести некий паспорт «гражданина Спюрка», он неизбежно обратится в сувенир такого же типа, как фото Арарата в рамке. Сегодня армяне вкраплены в совершенно разные страны – Иран и США, Аргентину и Россию – в качестве небольшого процента граждан иранского, аргентинского и других обществ. У каждого из этих обществ своя жизнь, свои проблемы. Нет даже простейшего условия – одинаковых социально-политических проблем, одинаковых запросов, которые могли бы сделать рассеянных по разным странам людей восприимчивыми к возможному импульсу от некоторого активного меньшинства в спюрке. А само меньшинство «людей идеи», о которых шел разговор в первой части статьи (см. «АНИВ» № 32)? Откуда в голове такого человека возьмется «идеальное видение» нового и лучшего устройства армянской жизни? Даже утописты, писавшие о Городе Солнца или Новой Атлантиде, осмысляли таким образом проблемы общества, в котором они «варились», создавали модель лучшего общества, где эти проблемы решены.


Условия национальной политики

Вполне естественно, что армяне спюрка активно участвуют в качестве граждан в жизни своих Бразилии, Украины, Австралии. Можно ли их морально осуждать, если система моральных ценностей тоже есть детище конкретного общества? Просто-напросто такое участие не имеет отношения к армянской нации, даже если способствует прогрессу армянского меньшинства данной страны. Это не имеет отношения даже к «Спюрку». Неправомерно употребляя слово «диаспорная община», мы так же не имеем оснований использовать слово «Спюрк» с большой буквы. Это слово, как и греческое «диаспора», означает «рассеяние» и не подразумевает единства, тесных связей между отдельными фрагментами рассеяния. Когда мы пишем его с большой буквы, мы тем самым приписываем фрагментированному спюрку целостность, субъектность, представляем единым организмом. Но даже если два незнакомых армянина, кото- рые пересеклись где-то на белом свете, действительно могут тепло и дружески поговорить друг с другом, как в рассказе У. Сарояна «Армянин и армянин», такой факт не позволяет делать никаких обобщений – не позволяет даже прогнозировать взаимоотношения конкретно этих двух армян, если они продолжатся. Рассказ Сарояна писался в 1935 году, когда армяне постгеноцидного спюрка все еще оправлялись от Катастрофы. Тогда пафос Сарояна по поводу того, что два случайно встретившихся армянина «смеются и разговаривают на своем языке», «вышучивают большие идеи мира», был в какой-то степени понятен. Но как ни удивительно, до сих пор свеж именно этот пафос живучести, способности вести в промежутках между страшными катаклизмами обыденную жизнь и чувствовать при встрече ни к чему не обязывающую общность друг с другом. «Гоните армян в пустыню. Оставьте их без хлеба и без воды. Сожгите дома их и церкви. И посмотрите, не окажется ли, что снова они существуют. Посмотрите, не окажется ли, что снова они смеются». По большому счету, спустя десятки лет в диаспоре к такому существованию не прибавилось ничего системного, что дало бы основание писать «Спюрк» с большой буквы.

Сегодня диаспорные организации и «деятели» занимаются преимущественно общественной деятельностью в рамках своей страны, своего общества. Речь в первую очередь о повышении статуса армянского меньшинства (через декларативное признание Геноцида парламентом страны; установку того или иного памятника; выставку, посвященную древнему армянскому христианству, древней культуре, и т.д.), либо о естественном для этнического меньшинства интересе к своим корням и традициям (армянские воскресные школы, любительские танцевальные группы, концерты армянских исполнителей), что обеспечивает диаспорным организациям их будущий контингент. Все это опять-таки хорошо, если не заниматься самообманом и не оценивать эту деятельность этнического меньшинства как национальную. С национальной точки зрения она представляет собой консервирование (с большими, постоянными и неизбежными потерями) потенциальной возможности – возможности когда-нибудь при воздействии некоторого мощного импульса радикально измениться, подключиться к общенациональному развитию, борьбе. Из жизнедеятельности этнического меньшинства такой импульс сам по себе не родится.


Генерал Андраник

В качестве примера той диаспорной деятельности, которую принято называть национальной, можно привести свежую, еще не закончившуюся историю установки памятника Андранику в одном из поселков Лазаревского района г. Сочи. Это, конечно, полюс, противоположный помпезным армянским тусовкам в Кремлевском дворце съездов и прочих престижных столичных залах с номинациями, премиями, пусканием золотой пыли в глаза. Казалось бы, здесь мы имеем редкий случай однозначно нужного и полезного дела – ведь речь идет о памятнике национальному герою, боевому командиру, воевавшему за Армению с оружием в руках.

Но какому Андранику ставится памятник – ведь историческую фигуру можно интерпретировать поразному. Люди старшего поколения хорошо помнят, как в советское время удалось легитимизировать фигуру Андраника, сделав из него чуть ли не большевика-ленинца. Для этого раздули несколько фактов, в частности, телеграмму, отправленную Степану Шаумяну в Баку, и заслонили ими все остальное. Правильно ли это было сделано? Скорее да, чем нет. В условиях тогдашней тотальной цензуры, когда несанкционированное распространение информации было наказуемым, по-иному невозможно было обойти запрет, восстановить доброе имя героя. Что касается деформации образа Андраника – за годы советской власти люди научились читать между строк, большинство понимало, что зерна правды надо фильтровать от плевел лжи. Такие деформации были в советское время широко распространенным способом постепенного и трудного расширения допустимой меры истины. В сегодняшнем ритме жизни на критический подход и «просеивание» информационного потока у людей просто нет времени – они либо полностью «глотают» конкретный продукт, либо полностью его отвергают.

Давно уже нет никаких запретов на правдивый образ Андраника как командира фидаинов, деятеля национально-освободительного движения. В Армении и диаспоре можно печатать статьи, издавать книги, снимать фильмы, проводить вечера памяти, не говоря уже о новых возможностях, которые предоставляют Интернет, социальные сети. Насколько необходимо добавлять к этому перечню памятник в Лазаревском районе г. Сочи? Каков идейный баланс плюсов и минусов такой установки?

Нужно отдавать себе отчет, что балансы бывают разные, что местные армянские плюсы/минусы необязательно в точности совпадают с общеармянскими, национальными. Местные обстоятельства, конечно, лучше известны местным товарищам, но нам в «АНИВ»-е уже не раз приходилось повторять далеко не новую мысль о том, что общее благо, общий интерес – отнюдь не сумма интересов частей целого.

Памятник означает увековечение, всякий памятник претендует на вечность. И для того чтобы памятник Андранику вечно стоял на неармянской земле, нужны весомые основания. В ходе борьбы с азербайджанской «дипломатией» и прочими недоброжелателями за право установить памятник Андранику в Краснодарском крае не могло не возникнуть необходимости заполучить «добро» от представителей большинства населения – самых разных общественных организаций, начиная от Кубанской казачьей Ассоциации и Православного духовного братства и заканчивая краевым Комитетом по защите прав потребителей и вопросам качества жизни граждан. Как привлечь неармянскую общественность на свою сторону? Приблизив фигуру Андраника теперь уже не к большевизму, но к России, югу России в частности. Ради этого опять-таки нет нужды заниматься фальсификациями, достаточно только поставить некоторые исторические детали под увеличительное стекло, выделить их из контекста. Такая адаптация Андраника уже шла в последние годы, понадобилось только активнее ее растиражировать.

В русскоязычных публикациях последнего времени повествуется о разных этапах жизненного пути Андраника, но акценты расставляются так, чтобы представить его в первую очередь как «героя Армении на службе России» (название одной из статей). Представить генералом российской армии (встречается даже выражение «русский генерал»), чуть ли не воином Империи, воевавшим главным образом ради сохранения Кавказа в составе России. Наряду с этим его изображают неким предтечей Че Гевары во главе «интербригад» («Его душа болела за всех обездоленных: и классово-эксплуатируемых, и подвергающихся расовой дискриминации, и уничтожаемых за национальную и религиозную принадлежность» (см. «Солдат нации угнетенных»); «Среди бойцов возглавляемых Озаняном воинских подразделений были жители юга России, например, русские, донские и кубанские казаки, осетины, черкесы, лезгины, греки» (см. Заявление краевого Комитета по защите прав потребителей).

Для примера попробуем разобраться с генеральской темой. Словосочетание «российская армия», отнесенное к периоду Первой мировой, ассоциируется с царской, имперской армией. Однако генеральское звание было получено Андраником спустя 11 месяцев после падения самодержавия, уже после Октябрьского переворота. Придя к власти, большевики немедленно начали сепаратные переговоры, перемирие с немцами вступило в действие уже с 24 ноября (7 декабря) 1917 года. 5 (18) декабря по предложению турецкой стороны было заключено Эрзинджанское (Ерзнкайское) перемирие на Кавказском фронте. После заключения перемирия Кавказский фронт, где уже имело место массовое дезертирство, полностью развалился. Признававшие Временное правительство национальные политические силы Закавказья не признали большевистского переворота и 15 (28) ноября 1917 года сформировали в Тифлисе Закавказский комиссариат как самостоятельное коалиционное правительство региона. Очень скоро оно столкнулось с задачей удержания линии фронта в случае возможного турецкого наступления. Для формирования боеспособных частей из остатков Кавказского фронта (под ружьем остались в основном солдаты, призванные из самого региона) у военного и морского комиссара Закавказского комиссариата, члена партии социалистов-революционеров (эсеров) Дм. Донского и нового командующего фронтом генерал-майора Лебединского не было иного выхода кроме как срочно организовать с декабря национальные корпуса – в первую очередь Армянский и Грузинский. Именно в состав Армянского корпуса (командующий – генерал Товмас Назарбекян, начальник штаба – генерал Вышинский) были вскоре, в январе 1918-го, включены соединения бойцов из западной части Армении под командованием Андраника: они получили статус дивизии, а сам Андраник – генеральский чин.

Согласно известному определению «война есть продолжение политики иными средствами». Военное руководство армии подчиняется политическому руководству, выполняет поставленные им задачи. Насколько правильно считать Андраника генералом российской армии, если сформированные корпуса выполняли распоряжения только коалиционной власти национальных партий из Тифлиса, если после большевистского переворота прежняя российская государственность прекратила свое существование? Армянский корпус, который пытался оказывать сопротивление возобновившемуся наступлению турок, и Грузинский, который отступал без боя, историки называют войсками Закавказского Сейма. Они находились в стороне от борьбы за власть в России, не имея отношения к формирующимся с начала 1918 года Красной и Белой (Добровольческой) армиям. Решение о создании Сейма как законодательного органа независимого Закавказья было принято 12 (25) января 1918 года после разгона большевиками Учредительного собрания в Петрограде, первое заседание состоялось 10 (23) февраля 1918 года. Именно приказы правительства Сейма выполняло командование Армянского корпуса – например, сдавая без боя стратегически важную крепость Карса. В конце мая Закавказский Сейм и его армия прекратили существование вместе со всей организационной структурой, системой званий и должностей. В течение примерно года вплоть до своей эмиграции Андраник со своими бойцами уже не относился ни к какой армии и никому не подчинялся. Он отказался разоружить их по условиям Батумского мира Армении с турками, не признал Первой Республики, «созданной руками турок», не признал ее властей – ни гражданских, ни военных.

Вот и вся весьма скромная фактическая основа темы «Андраник – генерал российской армии». По сути дела, она мало отличается по весомости от темы «Андраник – сторонник большевиков». Во время войны Андраник в качестве командира одной из армянских добровольческих дружин действительно героически сражался на Кавказском фронте в составе российской царской армии. Но в изложении большинства авторов, например, историка-публициста В.Е. Шамбарова, фронтовые подвиги Андраника необъяснимым образом обрываются весной 1916 года и возобновляются только в 1918 году. Люди, занимающиеся историей, не могут не знать, что ранней весной 1916 года Андраник подал рапорт об отставке и покинул фронт. Причины этого необычного поступка тоже не секрет для историков. Их помогает прояснить, например, секретный рапорт из особого отдела Канцелярии императорского наместника на Кавказе: «Начало войны с Турцией ознаменовалось формированием армянских добровольческих дружин, участники коих прибыли из разных государств, подогретые мыслью о том, что пролитая ими кровь омоет будущую автономную Армению, а кадры дружин послужат основанием для формирования в пределах автономной Армении будущего армянского войска. Расчеты эти, однако, не оправдались, ибо через полгода после начала войны Главноначальствующим Кавказской армии было признано необходимым взамен дружин создать воинские организации – армянские стрелковые батальоны под командой строевых офицеров (решение было принято российским командованием в декабре 1915 года и реализовано летом 1916-го. Речь шла о полном отказе от принципов, на основе которых формировались добровольческие соединения, о раздроблении этих соединений и отстранении армянских командиров. – К.А.). На предоставленное добровольцам право вступить в эти батальоны откликнулась лишь самая незначительная их часть, и добровольческие дружины фактически покончили свое существование. Этот первый удар для национального дела был встречен и такими популярными вождями армянских дружин, как Андраник, сильным разочарованием… Затем приказ начальника штаба Верховного Главнокомандующего от 5 июня 1916 года за № 739, предрешивший административное управление областей Турции, занятых по праву войны, окончательно похоронил надежды армян на получение автономии Армении…»

Согласимся, что такие существенные обстоятельства вряд ли правильно оставлять за скобками, как это делают в последнее время. Нужно, правда, внести важное уточнение: активное участие армянских добровольцев в войне против турок все же не прекратилось. Армянские добровольческие дружины были преобразованы в шесть отдельных батальонов, а в 1917 году (опять-таки не от хорошей жизни, а в условиях резкого снижения боеспособности большинства частей на Кавказском фронте) они были развернуты в полки российской армии.

После провозглашения Первой Республики Андраник оказался участником конфликта по самым принципиальным вопросам армянской государственности. Его политические противники стремились представить его просто храбрецом и не более (в частности, С.Врацян в своих известных мемуарах писал, что после присвоения звания Андраник уже перестал быть хмбапетом, но погоны не сделали его генералом). Его сторонникам, наоборот, важно было подчеркнуть его особый статус. На армян, столетиями лишенных собственных государственности и вооруженных сил, воинские звания, погоны и ордена армянских офицеров в составе иных армий производили большое впечатление. Еще в большей степени образ генерала Первой мировой войны был престижнее для внешнего потребления. Именно в этой связи он был активно поддержан в спюрке с момента эмиграции Андраника в 1919 году. «По-армянски мы никогда не называли его «генерал Андраник», только по-английски», – писал У. Сароян в рассказе 1936 года «Андраник Армянский». Характерны подписи надгробного памятника Андранику, который был установлен в 1945 году на парижском кладбище Пер-Лашез. Французская надпись расположена выше – первая строка выбита заглавными буквами крупным шрифтом «AU GENERAL ANTRANIK», вторая строка гораздо мельче – «Heros National Armenien». Армянская надпись стоит ниже – «ԱԶԳ. ՀԵՐՈՍ ԶՈՐԱՎԱՐ ԱՆԴՐԱՆԻԿԻՆ».

Трудно сказать, насколько осознавалась теми, кто тиражировал образ «генерала Андраника», важная закономерность армянской диаспорной жизни и коллективного «лица» армян. Обращенная к стране проживания сторона такого «лица» изначально имеет более высокий статус, чем сторона, обращенная внутрь, к самим себе (французская надпись на памятнике Андранику выше армянской). С течением времени именно первая сторона «лица» играет все большую роль в формировании армянской идентичности и армянской памяти в этой стране.

Можно ли так почитать Андраника за пределами армянской земли, чтобы его образ при этом не деформировался? Новый памятник в поселке Лазаревского района будет иметь достаточно локальное значение, волна сопутствующих публикаций об Андранике охватывают многократно большую аудиторию – их читают не только армяне в России. На каком образе будет воспитываться читающая по-русски армянская молодежь? «Слуга Царю, отец солдатам» в одном ряду с Лорис-Меликовым и Тер-Гукасовым? Командир фидаинов в Сасуне и Муше, Нахичеване и Сюнике? Человек, готовый воевать против турок в составе любой армии: в 1912-м в составе болгарской, в 1915-1916-м – царской российской, в начале 1918-го – армии Закавказского сейма, в июне 1918-го (после мирного договора Первой республики с турками) безуспешно пытавшийся пробиться со своим отрядом через Нахичеван и Хой для соединения с частями британской армии, в июле отправивший телеграмму Шаумяну в Баку о том, что «с сегодняшнего дня находится в распоряжении и подчинении» центрального большевистского правительства и будет защищать Нахичеванский уезд от турок? И это еще не все ипостаси Андраника. Существует даже «рыцарь византизма», основатель «андраникизма как византистской идеи» Андраник Сасунский, который, оказывается, «изначально выступал как адепт византизма, его солдат, его идеолог – в этом его историческая значимость» (Н.М.Северикова) – такое может привидеться разве что в кошмарном сне, однако этим занимаются товарищи с учеными степенями, в том числе на философском факультете МГУ . Это персонаж с очень своевременным «мессиджем» из прошлого («В настоящее время в русской философской и политической мысли получает распространение термин «андраникизм», который уже приобретает значение символа, отражающего идею общности судьбы народов Кавказа и русского народа… России и сегодня нужны духовные потомки Андраника, и не только на Кавказе… Они могли бы без лукавства пояснять своим «гордым» землякам, что у них была единственная историческая альтернатива – быть рабами османских варваров или вовсе безнаказанно уничтоженными, как это случилось с населением Византии и Западной Армении, или быть свободными под защитой русских штыков» – статья А.Б. Пупко). Есть и образ Андраника как выразителя интересов именно «западных армян» – сегодня некоторые силы в Армянстве не прочь использовать такого Андраника для того, чтобы оттеснить возрожденную армянскую государственность от статуса единственно возможного Центра нации.

Андраник действительно бывал разным. Как и подавляющее большинство борцов за армянское национальное освобождение, он не был политиком. В своей борьбе он сталкивался с постоянным дефицитом всевозможных ресурсов, жесткой внутриармянской конкуренцией за те, что имелись в наличии, отсутствием общепринятых национальных политических аксиом. В этих условиях он, как и многие, не раз возлагал надежды на подключение какого-нибудь мощного стороннего ресурса и, конечно, всякий раз обманывался. Тем не менее, «волшебное увеличительное стекло» дает возможность оставлять лишнее за скобками и приспосабливать сегодня образ Андраника к политическим условиям и странам. Опасность в том, что его отличные друг от друга образы в разных частях спюрка дрейфуют в разные стороны.

Российским армянам выгодно тиражировать его слова о том, что Россия не может уйти с Кавказа. Армянам США выгодно говорить о его вере в миссию Америки, подчеркивать тот факт, что герой именно там нашел себе пристанище. Подходящих цитат найдется достаточно – например, в англоязычной «Википедии» можно прочесть цитату из «Нью-Йорк Таймс» от 8 декабря 1919 года, где описывается выступление Андраника на митинге, проведенном днем ранее на нью-йоркском ипподроме в честь военной и гражданской миссий из Армении: «Главным оратором с армянской стороны был генерал Андраник, национальный герой Армении, ветеран тридцати шести лет вооруженной борьбы против турок, иногда вместе с болгарами и персами, последнее время со своим народом. По словам генерала Андраника, армяне сражаются против турок во имя цивилизации, поэтому долг цивилизованного мира признать независимость, за которую они ведут борьбу. Аплодисменты и приветственные возгласы продолжались несколько минут, и 3 тысячи человек, стоя, отдали ему дань уважения. Как сказал генерал Андраник, Армения прежде была разделена между турками, персами и русскими. Сейчас есть стремление присоединить (к независимой Армении. – К.А.) и другую часть, Киликию. Он выступил против французского мандата на Киликию и под общие аплодисменты заявил, что история увековечит на своих страницах, как после мировой войны все державы кроме Соединенных Штатов покинули Армению на произвол судьбы».

Вообще представление о том, что Андраник, эмигрировав из Армении в мае 1919 года, уехал на Запад доживать свои дни в качестве частного лица, было сформировано советскими армянскими историками – мол, у героя были крайне редкие и только конфронтационные взаимоотношения с Антантой и ее «ставленниками», властями Первой Республики. Однако во Франции, Великобритании, США Андраник первое время вел активную деятельность ради армянского дела в Киликии, тесно сотрудничая с Погосом Нубар-пашой, встречаясь с видными политическими и государственными деятелями этих стран. Интересно, что именно эмиграция практически сразу привела его к сотрудничеству с руководством Республики Армении. Достаточно упомянуть, что 6 августа 1919 г. А. Агаронян и Погос Нубар-паша подписали свидетельство о создании единой военной миссии под руководством генерала Акопа Багратуни (представителя Первой республики) при участии Андраника, которая должна была вести переговоры с руководством стран Антанты для получения необходимой армянам помощи. Уже 23 августа Андраник имел встречу с секретарем британского военного министра У.Черчилля Арчибальдом Синклером – докладную записку об этой встрече обнаружила в Архивном центре Черчилля историк Г.Махмурян «Посетитель подчеркивал, что вывод британских войск, окончательная, вторая волна которого официально началась 15 августа, поставил под угрозу будущее Армянской республики, которой нужны время и техника, чтоб обеспечить свою безопасность. Четыре года армяне сражались на стороне Союзников, однако их оставляют перед угрозой совместного нападения со стороны всех ее соседей. И если Великие Державы не могут продолжать оккупацию, они должны хотя бы оставить Еревану технику и вывозимое ими снаряжение. Сам А.Озанян сообщил, что готов вернуться и набрать в Армении две дивизии, если его обеспечат оружием и продовольствием. Народ и солдаты поверят его руководству, а британское министерство может предоставить от 20 до 40 штабных офицеров, чтобы те помогали, или участвовали в его командной работе. И хотя Мирная конференция, кажется, считает, что все заботы о РА должны быть возложены на Соединенные Штаты, сами армяне высоко ценят возможности Великобритании в деле защиты или помощи армянам…» На уже упомянутом митинге в Нью-Йорке Андраник выступал вместе с такими полномочными представителями Первой Республики как А. Багратуни, О. Качазнуни под лозунгом «Одна нация, одна борьба». В составе самой военной миссии он продолжал играть важную роль, например, был отдельно приглашен на личную встречу с главой военного ведомства США Беккером.

Конечно, все эти усилия потерпели крах, тем не менее, с момента окончания Первой мировой войны иллюзорные надежды возлагались Андраником именно на страны Антанты. Формально никому не подчиняясь со своим отрядом, он выполнял требования британских военных представителей с момента их появления в регионе – в частности, злополучным образом отказался от продвижения в Карабах в надежде на справедливое послевоенное урегулирование.

Затем в фокусе иллюзорных надежд оказались США – его маршрут за океан продиктовало именно это, а не стремление устроиться покомфортнее. Можно не сомневаться – при наличии политического заказа в кратчайшие сроки удастся подобрать достаточно фактов и цитат, чтобы сочинить еще один образ Андраника, якобы по идейным соображениям искавшего правды и защиты для армянского народа именно у западных демократий.


Константы и точка опоры

Для чего потребовалось обратиться к конкретному примеру и вставить в статью этот исторический экскурс? Раздвоение или «растроение» исторических фигур недавнего прошлого, важных идей и символов, пожалуй, одна из главных опасностей наличия спюрка – примеров можно привести множество. Мало того, в ряде случаев такой дрейф из разных концов диаспоры начинает негативно влиять на Армению. Она оказывается тем полем, где разные, зачастую взаимоисключающие интерпретации начинают конкурировать.

На что правильнее делать упор в спюрке: на ситуационную конъюнктуру или армянские константы - ведь такая константа, независимая от систем отсчета, к примеру, в образе Андраника проступает совершенно явственно. Сегодня правильнее всего пропагандировать не генеральское звание Андраника, а простую, здравую мысль о том, что для армян звания армянского фидаина или солдата нынешней армянской армии должны быть гораздо почетнее званий генералиссимусов и фельдмаршалов в армиях самых могущественных держав. Но здесь мы сталкиваемся с реальностями диаспорной жизни, где закон приспособления к окружающей среде действует с тем же постоянством, как и в живой природе. Дело не в ошибках тех или иных диаспорных активистов, а в неизбежной проблеме, которой посвящен наш материал. Патриотически настроенные люди в диаспоре стараются сделать что-то полезное, но в условиях фрагментации спюрка, существования армян в роли этнического меньшинства своих стран даже самые благие намерения и тактические успехи местного значения могут обернуться непредвиденными и важными потерями на более широком, национальном, уровне.

Приспособление действует не только как безличная сила, его привыкли считать правильной тактикой и стратегией. Цели ставятся локальные, но такие, которых нельзя достичь без трансформации и адаптации армянских констант. Местный социально-политический контекст систематически оказывается важнее общеармянского.

Еще раз подчеркнем, что национальное для любой, а не только армянской, диаспоры означает, во-первых, безусловный приоритет трансграничного, выходящего за рамки конкретной страны проживания, за рамки роли этнического меньшинства. Во-вторых, все национальное (жизнь, политика, борьба, развитие) должно иметь точку приложения сил, которая одновременно есть твердая точка опоры. Ею может быть только земля Отечества. Если первое условие выполняется без второго, речь правильнее вести о трансграничной этнокорпорации, своего рода племенной секте, где «свои» повсюду поддерживают и продвигают «своих».

Сформулировать минимальные условия национального несложно, и это уже было сделано не раз. Крайне сложно другое – на деле мобилизовать спюрк и реализовать трансграничную, дистанционно сфокусированную на территории Армянского Нагорья политику, не имея, как мы отметили, связной среды ее осуществления.

Специфику ситуации придает то обстоятельство, что в самой Армении нет на сегодня достаточно сильных структур, действующих на основе общеармянских приоритетов. Даже там, где потенциально мог и должен был бы находиться общеармянский Центр, пока мало желания взять на себя ответственность в общенациональном масштабе, предложить диаспоре внятную политическую альтернативу «философии» приспособления по месту жительства, утвердить авторитетом Центра правильную на любой широте и долготе интерпретацию армянских ценностей и констант.


Органическая метафора

Мы уже отметили, что сложная ситуация складывается в спюрке не вследствие чьих-то ошибок или моральных недостатков, но вполне естественно. Напрашивается метафора человеческого организма. Он состоит не только из функционально полезных клеток, но и содержит вирусы, атрофированные ткани, излишние жировые отложения, иногда в нем появляются опухоли, которые могут перейти в злокачественные. Но в целом организм способен жить, он представляет собой некоторую единицу, способную к самостоятельной активности. Это метафора народа, который собрался и сконцентрировался в общество, где кроме различных социальных интересов есть еще и общий интерес – именно его можно назвать национальным. Для четко скомпонованных в общины меньшинств годилась метафора органа, перенесенного из травмированного, болеющего или просто ослабленного родного тела в чужое. Но уже в этом случае, еще на старте медленных процессов ассимиляции и фрагментации, было проблематично участие таких «органов» в жизнедеятельности общего армянского организма или составление из них единого организма. После Второй мировой войны область применения метафоры трансплантированного органа и самого выражения «армянская община» крайне сузилась. Сегодня она неприменима даже в Ливане, где общинный принцип все еще закреплен в самой конституции государства. Говоря о «старой» и «новой» диаспорах, сегодня можно применить главным образом метафору какого-то количества перелитой в другие «тела» армянской крови, частицы которой иногда уже слабо различимы в общем кровопотоке.


Лоббинг и благотворительность

Политическое лоббирование «общеармянских» интересов отдельными диаспорными организациями как будто можно считать национальным делом. В действительности реальная результативность и общеармянский смысл такого лоббинга сильно преувеличены. Символические признания Геноцида происходят с учетом не «местного» армянского, а стократ более значимого международного турецкого фактора – например, нежелательной для большинства рядовых европейцев перспективы полной интеграции Турции в «семью» ЕС. В случае изменения политической конъюнктуры об этих одноразовых «бумажных» признаниях никто, кроме армян, не вспомнит. Попытки регулярно актуализировать тему хотя бы в минимальном формате – в виде символического участия представителей власти в церемониях памяти – наталкиваются на простое нежелание возвращаться к закрытой теме. Непосредственным поводом для того, чтобы в очередной раз поднять в нашем журнале тему нации в диаспоре, стала речь председателя армянской общины Берлина г-на Варткеса Альянака на памятном мероприятии в столице Германии 24 апреля 2010 года, где он сетовал на отказ немецких политиков федерального и регионального уровней принять участие в памятном мероприятии, несмотря на резолюцию бундестага 2005 года. И это только один пример из множества. Раз за разом мы оказываемся свидетелями того, как после признания и краткого «охлаждения» двусторонних отношений еще более углублялось сотрудничество с Турцией всех государств, которые мы трепетно включаем в список признавших Геноцид или массовое истребление армян. В России бумага с признанием Геноцида не помешала совсем недавно совместно с турками отметить на высшем уровне 90-летие Московского договора по разделу Армении. В США ежегодные соболезнования президента страны американским армянам не мешают любой администрации блокировать антитурецкие резолюции в Конгрессе и поддерживать с преступным государством всеобъемлющее стратегическое партнерство.

Реальный вес диаспорного лоббирования в помощи тех или иных стран Армении (РА и НКР) тоже стоило бы беспристрастно взвесить. В подавляющем большинстве случаев такая помощь осуществляется в рамках общей политики гуманитарной помощи бедным странам, либо «realpolitik»-и данной державы в регионе, направленной на поддержание системы «сдержек и, противовесов».

В геополитически активных державах, где вообще имеет смысл заниматься лоббированием, государство и его спецслужбы ненавязчиво, но бдительно контролируют сферу международных отношений, в т.ч. и лоббинг со стороны своих граждан. Поэтому, как правило, за вывеской лоббинга стоит не служение интересам Армении и Армянства в своей стране и своей системе, но в большей степени и прежде всего – продвижение в Армении и среди Армянства интересов своего государства.

А разве благотворительность диаспорных армян на армянской земле не есть образец национальной деятельности? Нет, потому что благотворительность, как бы она ни была оптимизирована, остается по сути прихотью частного лица или группы лиц. Благотворительность как раз и подтверждает отсутствие системных национальных механизмов и там, откуда она исходит, и там, куда поступают средства. Да, какие-то успешные предприниматели время от времени отваливают миллионы на проекты, которые им самим кажутся наиболее важными и нужными. Иногда они привлекают экспертов, в самом лучшем случае пытаются понять общественные запросы, но, в конечном счете, все опирается на частное решение, индивидуальную волю. Воля одного продиктована памятью о покойных родителях, другого – рождением ребенка, третьего – ностальгией по своей малой родине (городу, селу или, еще конкретнее, школе, где он учился). Это годилось в Средние века для душеспасительных даров близлежащему монастырю, но не годится для нации в XXI веке. То же самое касается телемарафонов, где жертвователей гораздо больше. Нет обязывающей системы, когда отчисления собираются автоматически и регулярно, как налоги в цивилизованной стране, и расходуются тоже прозрачно и централизованно, а не по воле плательщика с почти обязательным его обманом.


Родина-мать

Не случайно в противовес слову «Հայրենիք» («Отечество»), которое остро подчеркивает ответственность за полученное от предков наследие, за земельную вотчину, мы видим постоянное использование самой диаспорой другой метафоры – образа Армении как матери – «Մայր-Հայաստան». Образ Родины-матери используют многие народы, подчеркивая тем самым двойственный характер связи с землей. Кроме коллективного права хозяина, получившего родовую вотчину от предков по мужской линии (отсюда вырастают политические идеи прав народа и национальной государственности именно на этой территории), есть еще иная по своему характеру, индивидуальная связь сына (дочери) с землей как плодоносящим и любящим материнским лоном.

При жизни на родной земле обе эти важные связи дополняют и усиливают друг друга. При жизни на чужой земле чувство прав и ответственности («Հայրենիք») естественным образом истощается – точно так же, как ослабевают мышцы, когда они десятилетиями не действуют. В диаспорном дискурсе начинает явно преобладать образ Родины-матери (Матери-Армении). Причем в отрыве от отцовского он не имеет обязывающего характера. Это отношение взрослого семейного сына и престарелой матери, которые живут порознь. С одной стороны, мать нельзя поменять, как жену (страну проживания), с другой – такого рода отношения с матерью предполагают главным образом эмоциональную, ностальгическую связь на расстоянии или во время кратких наездов в гости. И если завтра от армянской государственности не останется камня на камне, такая связь может продолжаться своим чередом. Реальная, повседневная, деятельная связь – совместное воспитание детей, ведение хозяйства и общее владение собственностью – поддерживается именно с женой, и в этом смысле не суть важно, насколько нежно она любима.

Как видим, из двух архаичных символов – материнского и отцовского – диаспора выбирает не тот, который был успешно адаптирован современностью, имеет потенциал вырасти в политическую и гражданскую ответственность. Характерен в этом смысле фрагмент из книги Джованни Гуайты «Жизнь человека: встреча неба и земли», составленной из бесед автора с католикосом Гарегином I:

«- Я вспомнил, как однажды вы сказали «My motherland of Armenia and my country of Lebanon» (Католикос высказался тогда по-английски, и Гуайта приводит цитату в оригинале: «Моя родина (букв. «материнская земля») – Армения и моя страна – Ливан». – К.А.) – Да, это так. – Вы родились в Сирии, но в армянской семье; самый большой период своей жизни Вы прожили в Ливане. Кто Вы, Католикос Гарегин I: армянин, ливанец или сириец? – Я бы сказал, что соединяю в себе одновременно три национальности».

Как ни удивительно, но это говорил уже не Киликийский Католикос в ливанском Антилиасе, а Католикос всех армян в сердце Армении, в Эчмиадзине, глава одной из самых глубоко национальных Церквей. Мыслителю-богослову, человеку, посвятившему ААЦ и своему народу всю жизнь, даже ему, не имевшему никаких оснований сомневаться, что он до конца своих дней проживет в Армении и будет здесь похоронен, было трудно переступить через психологический барьер, скорректировать свои прежние слова и назвать эту страну своей.

В другом месте Католикос отмечает: «Мы не чувствуем себя иностранцами в странах, в которых живем (…) Армяне диаспоры – полноценные граждане той страны, в которой они родились и живут. В то же время вовлеченность в социальную жизнь этих стран не мешает им сохранять чувство принадлежности к другой стране – стране своих предков, которую мы любим называть родиной-матерью. Армения – страна, из которой мы произошли, и армяне очень глубоко это осознают. В чувстве принадлежности к двум странам нет никакого противоречия».

По-человечески понятно, что человек, родившийся и воспитанный в диаспоре, священнослужитель, всю жизнь имевший дело с диаспорной паствой, стремится не просто оправдать каждого армянина диаспоры, но представить сам статус диаспоры в наилучшем, непротиворечивом свете при помощи таких обтекаемых выражений, как «полноценные граждане», «принадлежность к стране». Чтобы расставить все по местам, правильнее говорить о более конкретных вещах – в первую очередь о патриотизме, который либо есть, либо отсутствует.


Двоебожие

Патриотизм часто и достаточно метко называют гражданской религией. Человек может вообще не верить в этого земного «Бога», может сменить «веру» – отказаться от прежнего «Бога» ради нового, может совмещать веру в земного «Бога» и Бога небесного. Но «вера» в двух земных «Богов» противоестественна, потому что сама суть патриотизма делает его «монотеистичным» в той же степени, как монотеистичны христианство, иудаизм, ислам. Кроме того, патриотизм, как и религиозность, дело ежедневное, тесно связанное не только с духовной, но и вещественной стороной жизни. Патриотом двух стран невозможно быть не только психологически, но и физически. А от «чувства принадлежности к стране» самой стране в девяти случаях из десяти ни жарко ни холодно. Если все же допустить в некотором виде сосуществование в диаспорном сообществе двух «Богов», оно, конечно, никак не может быть равноправным. Его можно проиллюстрировать на примере долгого сосуществования христианства с некоторыми так называемыми «пережитками» язычества. Люди стали верить в нового христианского Бога, соблюдать религиозные предписания, творить молитвы, посещать Церковь, жертвовать ей долю своего труда, имущества. Они утратили языческую веру, которая выродилась в остаточные обычаи и суеверия, передававшиеся от старших поколений. В определенных, достаточно редких ситуациях проявлялись пережитки язычества – дольше всего они удерживались в праздничных и похоронных обрядах (ср. сегодняшние армянские ритуалы праздников и скорби в диаспоре). Доминирующая религия существенно влияла на жизнь общества, социальное бытие человека, а языческие суеверия и обычаи оставались в качестве небольшой «ниши» частной жизни (гадания, приметы, поверья, игры и пр.). Сегодня объектом нормативного патриотизма, нормативной гражданской лояльности для армян спюрка является страна проживания, с которой связано их личное благополучие и благополучие их семей. А ритуалы «женского божества», Матери-Армении, существуют как «пережиток прошлого», как языческий обычай – прыгать раз или два в году через костер. Тут возникает вопрос: что лучше – такие чувства или вообще никаких? Подобный вопрос не может не возникать каждый раз, когда заходит речь о проблемах Армянства. Любой из вариантов ответа будет неверным. Необходимо вначале ответить на вопрос о целях. Если есть желание по-прежнему видеть свою судьбу в чужих руках, быть использованными оптом и в розницу для успехов чужих дел, бесконечно подстраиваться и подлаживаться и все равно периодически оказываться под угрозой, а потом, после очередной беды, при встрече «смеяться и разговаривать на своем языке», «вышучивать большие идеи мира», тогда можно и сегодня быть довольным положением вещей в Армянстве. Если есть желание что-то изменить, надо начинать с реальных самооценок. И тогда ответ на первоначальный вопрос очевиден: конечно, лучше хоть что-то, чем ничего, при условии, что малое не выдается за большое, ощущается как опасный дефицит.


Под чужим крылом

В диаспоре полезно постоянно соотносить происходящее со словами Микаэла Налбандяна: «…Виноваты и очень виноваты сами армяне – да простят они нам нашу откровенность. Их вина в том, что они не понимают и не желают понять, что армянин, работая под чужим крылышком, кушая чужой хлеб, должен всегда этого чужого хвалить, защищать чужую выгоду, отдаляться и отчуждаться от своей нации и даже причинять ей вред. Таков неизбежный ход вещей: быть либо под крылом своей нации, либо под чужим крылом – со всеми вытекающими отсюда тяжелыми последствиями: Tertium non datur (Третьего не дано (лат.) – К.А.)».

Полезно не просто помнить эти слова, но осмыслять и переосмыслять метафорические выражения «под чужим крылом», «чужой хлеб» независимо от того, что 150 лет назад имел в виду сам Налбандян. Всякая метафора ценна тем, что ее форму нет нужды менять с течением времени, она выражает суть дела, не вдаваясь в конкретные детали. Сложность метафоры в том, что ее не так просто правильно интерпретировать. Где пролегала тогда и пролегает сейчас граница между чужим и своим «хлебом», чужим и своим «крылом»? Совпадает ли она с границами Армении? Налбандян говорил применительно к ордену мхитаристов, обосновавшемуся в Венеции и Вене, но сам за свою жизнь ни разу в Армении не побывал. Речь шла о разных пониманиях патриотизма, о переносе в армянскую реальность европейского антагонизма между религиозно-консервативным и леворадикальным полюсами. Если мхитаристы, будучи католическим орденом, находились на первом полюсе, то Налбандян – на другом, где в роли вождей выступали в частности Бакунин и Герцен с «Колоколом». Тем не менее запал политической полемики не может обесценить саму мысль, которая уже отделилась от перипетий того времени и сегодня может рассматриваться сама по себе.

Что значит сегодня «хвалить чужого»? «Хвалить чужого» и «хвалить чужое» – есть ли разница? Демократия, автомобиль, Сервантес, электричество, прививки от эпидемических заболеваний, интеграл, Бах – все это изначально «чужое». Греческая образованность «грекофильской школы», давшая толчок «золотому веку» в истории армянской культуры… Европейская музыкальная нотация, которую использовал Комитас… Любая культура, любой народ должны по достоинству оценить чужое, прежде чем переваривать его, адаптировать или просто применять. Это делается постоянно и не мешает считать себя самодостаточными и самоценными.

«Хвалить чужого» – совсем другое дело. Это означает признание авторитета некоторой внешней неармянской инстанции, желание соответствовать ее требо- ваниям, нравиться ей. Это привычное ощущение себя в заданной извне системе координат, стремление найти в ней свое место. Такие люди внешне могут быть даже крайними националистами, но им в первую очередь важно, чтобы этот их национализм был одобрен и санкционирован неармянской инстанцией, Хозяином – они считают это обстоятельство главным для успеха дела. Вот почему патриотизм и национализм в диаспоре нередко могут парадоксальным образом означать «защищать чужую выгоду, отдаляться и отчуждаться от своей нации».

Важно, в какой системе координат ты хочешь существовать как «армянский патриот». Если в неармянской системе, тогда она чаще всего не преднамеренно, но естественным образом, всем своим «весом» будет инвертировать реальный смысл твоего патриотизма. Слова, «картинки», символы, памятники вроде будут правильными, но всем нам известно из школьного курса физики, что движение с огромной скоростью в одной системе отсчета означает покой в другой системе отсчета. Поэтому сложнейшую первоначальную задачу спюрка можно сформулировать как максимальный переход на армянские инварианты (величины, чье значение не меняется с изменением системы отсчета) – культурные, социальные, но прежде всего политические.


Промежуточное состояние

В первой части статьи уже говорилось о том, что все сегодняшние неевропейские нации и национальные государства адаптировали именно европейскую модель современной нации как внесословной гражданской общности – модель, которая родилась в конце XVIII века. При этом центрами формирования наций становились обычно крупные города, где возникал феномен «общества», где действия людей основывались на интересах и выгодах, где находились властные и управленческие структуры, пусть даже имперские или колониальные. Инициатива в деле национального строительства принадлежала людям из городского общества, хотя человеческий, нравственный ресурс черпался из крестьянских общин, так же как традиции и уклад, которые получали название национальных.

Но в городах с самым многочисленным армянским населением (Стамбул, Тифлис и др.) общество было космополитичным. Вдобавок, они находились не просто под чужой политической властью, но еще и за пределами армянской исторической почвы, в отрыве от земли, населенной армянским крестьянством. Это стало причиной того разрыва между активным городским элементом и патриархальным крестьянством, о котором подробно говорилось в цикле «Город на земле» (см. «АНИВ» № 27, 28, 29). Хотя армянская интеллигенция, как и в России, шла «в народ» в качестве учителей и революционеров, хотя в армянских политических партиях состояли представители всех слоев населения – и крестьяне-фидаины, и выпускники европейских университетов, окончательно объединить инициативу и ресурс не удалось. После катастрофы Геноцида нация продолжала формироваться, но так, как продолжает расти дерево с обрубленной верхушкой, обгоревшими ветвями и половиной перебитых корней. В результате процесс до сих пор еще не завершен, и Армянство застряло в промежуточном, пограничном и чрезвычайно уязвимом состоянии.

При нормальном формировании современной нации, с одной стороны, используются «холодные» социально-политические инструменты, свойственные обществу (Gesellschaft), с другой – аккумулируются еще не выветрившиеся «теплые» чувства родства и эмоциональной близости сети общин, укорененных на почве (Gemeinschaft). Но вспомним, что везде в мире общины уже давно подвергаются эрозии, поглощаясь обществом. Чувство родства и эмоциональной близости внутри локальной общины повсюду уступает место приоритету интересов внутри общества. Среда становится все менее благоприятной для формирования таких сообществ, как современная нация.

Морализировать в связи с переменами в мире о каком-то «нравственном упадке» вследствие «прогресса» – пустое занятие. Ход событий напоминает человеческую жизнь, в которой все нужно делать вовремя, в том числе создавать нацию и национальное государство. По прошествии времени меняешься ты сам, меняется сам мир вокруг тебя, и довести до конца дело, в котором ты когда-то потерпел неудачу, становится неизмеримо сложней.

В армянских государствах, как уже говорилось, армянское общество существует. В силу уровня социально-экономического развития общины даже сейчас еще неокончательно разрушены. Проблема в том, что неизбежная эрозия эмоционально значимых связей в пользу интересов не сопровождается в достаточной степени торжеством формальных законов и правил, характерной для успешного государства системной увязкой частных насущных интересов с общественными и национальными. Однако здесь, в рамках территории и населения армянских государств, проблема строительства нации разрешима по крайней мере потенциально. Здесь есть точка опоры, точка приложения сил, которая дает возможность заниматься национальной политикой. Понятно, что в Армении политическая партия или отдельный политик, должностное лицо при власти или рядовой гражданин тоже могут уклоняться от исполнения обязательств. На любом месте, при любой должности можно прямо вредить своей стране самыми разнообразными способами. Но в национальном государстве, обществе, какими бы они ни были несовершенными, по крайней мере есть поле действия и разнообразные стандартные системные механизмы, которые потенциально способны предоставить возможности для исполнения своего долга во всех смыслах – как в смысле рутинного поведения рядового гражданина, политического деятеля, так и в смысле активной борьбы за лучшее национальное будущее. В диаспоре ни поля, ни механизмов нет – эту проблему необходимо в полной мере осознать и ответить на вопрос о том, можно ли каким-то образом изменить ситуацию на местах, в спюрке.
Казалось бы, перед лицом множества внешних и внутренних вызовов, с которыми сталкивается Армянство, нет альтернативы сплочению, мобилизации максимально возможного человеческого потенциала и окончательного выстраивания единой нации на основе такого сплочения в момент опасности. На самом деле в истории народов раскол и внутренние конфликты в ответ на вызовы имеют место не реже чем сплочение. Об этом в следующей части статьи.


Продолжение следует.
Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>