вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Движущая сила перемен" - Карен АГЕКЯН

12.02.2011 Карен Агекян Статья опубликована в номере №5 (32).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5
Продолжение статьи «Респектабельность или борьба» («АНИВ» № 4 (31) 2010)


Кураторы армянского «миллета»

Серьезнейшие проблемы Армянства есть прежде всего проблемы имитационного, номинального существования большинства политических структур и систем. Всякая мобилизация для реального построения таких систем или для других национальных целей, как мы уже говорили, невыгодна теперешним властным элитам в Армении и верхушке «представительных» диаспорных организаций в Спюрке, поскольку и те и другие сделали осознанную ставку на подчинение чужим указаниям и правилам. Какими бы благими намерениями они ни прикрывались, такая «линия» фактически состоит в преследовании личных интересов и заботе о своем статусе для зарубежных инстанций в качестве «уполномоченных по армянским делам», которые курируют армян и отвечают за их «правильное» поведение. Их функция не слишком отличается от функции верхушки армянского «миллета» в Османской империи, которая отвечала перед Портой за то, чтобы народ смирно вел себя в пределах отведенной ему в империи ниши. Разница в том, что теперешним нечего бояться – они не безоружные заложники под мечом янычара, у них есть свобода выбора, и они добровольно выбирают подчинение.

Одни пытаются внушить нам, что Армянство, по сути дела, не нация, а нечто среднее между племенем (общностью по крови) и этнокорпорацией (раскинутой по земному шару сетью людей, связанных взаимопомощью и эмоциональной привязанностью к родине предков). Другие пытаются отгородить в РА миниатюрную «гражданскую нацию». Ее гораздо легче задавить и подчинить своим правилам игры, держа для недовольных открытой дверь на эмиграцию. Ей гораздо легче внушить, что ограниченность всевозможных ресурсов не оставляет другого варианта, кроме передачи внешней силе существенной доли суверенитета и отказа от «бремени» общеармянских обязательств. Во всех перечисленных случаях речь идет об отчетливо памятном, загнанном в узкую нишу «миллете». Не важно, в каком пространстве и как она отгорожена – как минимум территории при минимуме суверенитета или как весь мир при минимуме политических амбиций.


Свобода самореализации

Соотношение прав человека и прав нации – это отдельная большая тема. Патриотизм/национализм и либерализм изначально и достаточно долго были связаны и взаимообусловлены и только позднее оказались разведены по разные стороны теми универсальными законами, по которым родственное рано или поздно начинает конкурировать и враждовать. Однако Армянство вовсе не обязано подчиняться раскладу, сложившемуся на внешнем для него политическом поле, и следовать такому идейному противопоставлению.

Принимая свободу как огромную ценность, нужно отличать ее от свободы выбора, какую имеет покупатель в гипермаркете. Свободную личность, озабоченную самореализацией, сегодня представляют как венец, как итоговый результат пройденного человечеством пути. На самом деле это такое же извращение человеческой природы, как и пресловутый «человек-винтик».

Человеку свойственна потребность быть членом сообщества, разделять общие ценности, действовать ради достижения общих целей. Потребность находиться в системе с четкими правилами, основанными в том числе на этих ценностях и целях. В такой системе он способен на сплоченность, самопожертвование, героизм, способен быть счастливым. Если же он оказывается главной фигурой в обществе, свободным «законодателем мод», и он сам, и общество начинают быстро двигаться к деградации. Поэтому общество должно быть защищено от псевдолиберальной «философии», в русле которой каждое микроскопическое «самореализующееся Я» претендует считать себя «пупом земли» и требует от страны, как от официанта, обслуживания по первому разряду. Некоторое время такое общество может иметь приметы цивилизованного. Однако духовная деградация скоро дает о себе знать, поскольку все формы величия, все истинные достижения в человеческой истории создавались при условии абсолютного приоритета внематериальных и внеличностных ценностей, разделяемых и отстаиваемых неким сообществом.


Роль социальных медиа

Питательной почвой необходимых перемен часто становится массовый дискурс. С недавних пор неопределенность вносит бурное развитие социальных медиа в Интернете – сама новизна способа общения вызывает энтузиазм и позволяет преодолеть девальвацию слова как такового. Хотя социальная активность далеко не доминирует в общем потоке, в Армении уже есть попытки объединяться через Интернет по вопросам общественной значимости – школьного образования, экологии, сохранения памятников архитектуры. Однако протестные настроения пока еще не сформировались как масштабный политический протест.

С одной стороны, социальные медиа представляют гораздо больше возможностей для формирования собственного дискурса самых разных зарождающихся и распадающихся групп, быстрого роста неформальных авторитетов и проч., а с другой – позволяют легче отслеживать и анализировать настроения в активной части общества, пытаться на них воздействовать, так сказать, «изнутри». На этом поле уже начинают активно и разнообразно, открыто и скрытно действовать те же силы, которые доминируют и на традиционном информационном поле. И далеко не факт, что поле социальных медиа обладает некими свойствами, позволяющими сообществу частных лиц успешно противостоять огромным ресурсам «центров силы», которые имеют здесь идеальные условия для сбора информации, внедрения своей агентуры.

В своем интервью «Русскому журналу» автор книги «Постдемократия» профессор Колин Крауч говорит: «Новые электронные средства коммуникации сделали возможной масштабную горизонтальную коммуникацию самых широких масс, которым для этого не нужны ни пресса, ни корпорации, ни партии, ни государство. Критически настроенные группы достаточно умело используют новые возможности. К тому же новые технологии вывели на сцену новое поколение, которое уже не воспринимает прежние средства политической коммуникации. Однако в то же время корпорации также вполне могут задействовать сайты: чем больше критически настроенные движения используют Интернет, тем более мощной будет ответная стратегия со стороны корпораций и традиционных политических институтов».

Критически и патриотически настроенные группы формируются в социальных медиа из людей неравнодушных, искренних. Но отсутствие политического опыта лишает людей такого типа минимального иммунитета против целенаправленного проникновения извне, заражения идеологическими вирусами и переориентации. Примеров тому множество. Самый наглядный и не столь давний пример – моментальное «заражение» практически всех национальных и демократических политических движений и организаций, родившихся в последние годы существования СССР.

Сегодня мировые «центры силы» оказывают поддержку своим «уполномоченным по армянским делам», и в первую очередь эта поддержка направлена именно против формирования в Армении гражданского общества с ярко выраженной патриотической направленностью. Тем не менее социальные медиа, как новый феномен, заново рождают ощущение свободы, солидарности, взаимного доверия, и этот энтузиазм критически важно сохранить.


Доверие как социальный капитал

При всем различии положения дел в постсоветских странах очевидный провал многих надежд, связанных с падением советской власти, привел к ряду схожих явлений. Главным сходством можно считать низкий уровень такого важнейшего параметра, как доверие в обществе, причем не только к институтам, но межличностного доверия. Типичный пример общего недоверия к согражданам – твердое убеждение, что всеми их действиями руководит, в конечном счете, личный интерес, причем сугубо меркантильного свойства. Тем самым человек убеждает себя, что с иной психологией он неминуемо окажется в обществе в положении аутсайдера и оправдывает собственную позицию исключительно личного интереса.

Интересно, что в обществе с низким общим уровнем доверия даже существующие «очаги» доверия могут играть негативную общественную роль. В первую очередь это семья. Семейные добродетели армянина всегда составляли предмет национальной гордости, одновременно они играют ведущую роль в самооправдании эмиграции или отношения к своему обществу и государству по принципу «с паршивой овцы хоть шерсти клок». «Ведь это не эгоизм, я поступаю так ради семьи, а, значит, во имя высоких моральных принципов, присущих настоящему армянину», – таков типичный ход мысли. «Каждый ориентирован на себя, свою семью и, может быть, очень близкое окружение. Все остальное – страна, Родина, нация, земля – превратилось в ценности несравнимо меньшего порядка», – отмечал в своем интервью («АНИВ» № 3 (24), 2009) директор института философии, социологии и права Национальной академии наук РА, президент Армянской социологической ассоциации Геворг Погосян. «В армянской модели семья сильнее нации, нация сильнее государства», – утверждает философ и эссеист Рубен Ангаладян.

Безусловно, это не уникальная армянская особенность, в силу разных причин приоритет семейственности, пусть и в разной степени, характерен для самых разных государств и народов, у него есть и политическая, и культурная предыстория. В своей книге «Доверие» Френсис Фукуяма рассказывает об исследованиях Эдвардом Бэнфилдом общественной жизни в маленьком южноитальянском городке Монтеграно. В работе «Моральные основы отсталого общества» Бэнфилд ввел понятие «аморальной семейственности» (отметим, что психолог Альберт Налчаджян, говоря об Армении, использует примерно в таком же смысле понятие «семейный эгоизм»). Фукуяма пишет: «Для того чтобы охарактеризовать этос Монтеграно, необходимо с самого начала указать на крайнюю привязанность индивида к семье. (…) В сознании монтегранцев все, что можно сделать на пользу другому, будет по необходимости сделано в ущерб их собственной семье. Поэтому человек не может позволить себе не только роскошь благотворительности, то есть наделения другого большим, чем ему причитается, но даже справедливости, то есть наделения другого ровно тем, что ему причитается. Мир таков, каков есть, и всякий, стоящий вовне маленького семейного круга, как минимум, представляет собой потенциального соперника, а, следовательно, и потенциального врага. Наиболее разумное отношение к людям, которые не принадлежат к семье, — подозрительность. (…) Бэнфилд прибыл в Монтеграно в 1950-х и, проведя в этой бедной итальянской деревне достаточно долгое время, заметил, что наиболее характерной чертой ее уклада было почти полное отсутствие каких-либо объединений. Бэнфилд только что закончил изучать коммунальные традиции Сент-Джорджа, штат Юта, — города, буквально наводненного сетью самых разных ассоциаций, — и был поражен очевидным контрастом, который обнаружила в этом отношении итальянская деревня. Единственным моральным обязательством, которое жители Монтеграно могли чувствовать перед другим человеком, было обязательство перед членами их собственных семей. Семья была единственным источником социальных гарантий (…). Жители Монтеграно обнаружили абсолютную неспособность к тому, чтобы сообща организовать школы, больницы, предприятия, благотворительные центры или участвовать в каких-либо других формах совместной деятельности. В результате всякая организованная общественная жизнь в этом городе зависела от инициативы двух внешних и централизованных источников власти: церкви и итальянского государства».

Приведя этот крайний и наглядный случай, Фукуяма пытается очертить географические границы приоритета семейственности и проблем с межличностным доверием, способностью к общественным инициативам. Он находит этот феномен в самых разных странах от Латинской Америки до Китая. Но приоритет семьи и слабость общества, как правило, сочетаются с «сильным государством», которое берет на себя множество функций. Если же и власть оказывается слабой, неспособной брать на себя ответственность, тогда сама государственность хронически находится под угрозой.

Неправомерно, конечно, делать вывод о том, что сильная семейственность по сути своей противоречит более широкому межличностному доверию, формированию гражданского общества и гражданственности. Причины такого противоречия прежде всего политические. На примере армянской истории можно видеть как систематическое разрушение общества в силу разорительных войн, угнетения и бесправия практически не оставляло целыми другие ячейки, кроме семьи. Она приобрела гипертрофированную ценность, и стала тормозить развитие, когда начали формироваться иные структуры общества. В случаях более свободного развития крепкая семейственность может быть, наоборот, показателем общественного и национального здоровья, может вполне сочетаться с общим высоким уровнем доверия в обществе, с его прогрессом во всех отношениях – экономическом, политическом, социальном.

Семья не единственный «очаг» доверия, способный играть негативную роль. В обществе, где преобладает недоверие, не все готовы самостоятельно вести войну за собственную «долю пирога». Люди пытаются преследовать собственные интересы, примыкая к сильному, доверяясь ему, подчиняясь через неформальные связи и обязательства – образуются стаи, группировки, кланы и проч., которые в той или иной степени действуют в нарушение закона. «Подобно китайским тонгам, итальянская банда организована наподобие семьи, но не является буквально семьей. В обществе, где доверие вне пределов семьи слабо, клятва на крови, даваемая членами «коза ностры», служит неким суррогатом родства, что позволяет преступникам доверять друг другу в ситуациях, когда высока вероятность предательства. Хорошо организованные преступные группировки характерны и для других обществ с низким уровнем доверия и неразвитыми промежуточными институтами, таких, например, как посткоммунистическая Россия и население старых районов американских городов», – продолжает Фукуяма.

А вот вполне применимая к Армении и многим другим постсоветским странам цитата из работы Карин Клеман «Подъем гражданских протестных движений в закрытой политической системе», посвященной современной России: «В отношении индивидуальных стратегий выживания или улучшения жизненных условий полевые исследования указывают на важность микросетей взаимной поддержки и обмена услугами, которые опираются на межличностные неформальные отношения. Социологи говорят о группах «своих» или микрогруппах. Некоторые даже используют термин «клики» для описания этих сетей и определяют данное понятие как сообщества неформальных связей, интегрирующие «своих» людей на основе взаимного доверия и готовности ради «общего дела» пренебречь моральными и правовыми нормами в отношении других граждан. С этой общей чертой российского общества перекликается и понятие «клан» применительно к классу политических управленцев. (…) Проблема, прежде всего с точки зрения социальной активизации, состоит, таким образом, в слабости общей солидарности, которую Фрэнсис Фукуяма традиционно определяет как основанную на добровольных организациях. А ведь данный тип солидарности является основополагающим для участия в коллективном действии, прежде всего гражданского типа. Межличностная солидарность, какой она предстает в России, позволяет решить индивидуальные проблемы членов группы, которые очень далеки от общественных вопросов или даже прямо противоречат общему благу. Более того, эта солидарность управляется крайне специфическими неформальными правилами, в большинстве случаев навязанными главой группы, которые никак не распространяются на индивидов, внешних для группы. Тем самым этот тип солидарности отдаляет индивидов не только от коллективного действия, но одновременно и от минимальной реализации ими своей гражданственности».


Точка невозврата

На самом деле нет положения вещей, исключающего перемены к лучшему. Сама природа человеческой личности и природа человеческих сообществ таковы, что в любых условиях содержат внутри себя потенциал перемен. От лучшего к худшему – в силу своих слабостей. От худшего к лучшему – в силу своих сильных сторон. Выше уже упоминалось о самой сильной стороне человека. Ему свойственна потребность верить в нечто нематериальное, в некие идеи и ценности и разделять эту веру с другими. Сама нация есть результат такой веры в нематериальное, аналогичной религиозной вере.

Объединившемуся вокруг идей и ценностей сообществу свойственно защищать и свои основы, и самого себя. Поэтому действие сил разложения рано или поздно должно смениться активизацией созидательных личностей и сил. Происходит хорошо известная пульсация общества, сменяются фазы циклов.

Однако это не физический закон, действующий с неизбежностью, с заранее просчитываемым результатом. Во-первых, неизвестно, до какой степени на сей раз должно опуститься общество, чтобы началось движение вспять. Во-вторых, неизвестно, как воспользуются фазой деградации или перелома внешние силы, которые всегда присутствуют «поблизости» и всегда усугубляют ситуацию. Определенная степень деградации радикально меняет природу общества, что имело место для Армянства на длительный период истории. Есть опасность миновать «точку невозврата», когда новые созидательные силы активизируются уже в условиях утраты государства, внешнего подчинения народа и страны, тяжелых человеческих, территориальных, экономических, культурных и прочих потерь. В обществе начинают действовать совершенно другие законы, и обратное движение имеет ограниченный результат, не выводит на прежний уровень.


Идеальное видение

Когда народ свыкается с общественным злом как с неизбежностью, утрачивает веру в возможность перемен, особенно возрастает роль «закваски». Проводником, движущей силой жизненно важных радикальных перемен всегда бывает абсолютное меньшинство – группа единомышленников, сплоченных одной идеей. Самые яркие примеры последнего времени – это большевики в царской России, сионисты в еврействе, группа ортодоксальных священнослужителей в шахском Иране, активисты «Солидарности» в Польше. Идейная суть, цели, методы и результаты борьбы могут быть совершенно разными, общим является отказ от фетишизации «народа», понимание того, что в политике нужно не выражать «чаяния» большинства, но активно их создавать.

Вообще, высокие слова в адрес народа нужно правильно понимать. Возвеличивая в своих работах народ, Г. Нжде называл так отнюдь не арифметическую сумму наличных армян, не большинство населения, но народ в метафизическом смысле – единство поколений в их лучших, очищенных от всего мелкого и преходящего чертах, которые особенно ярко проявляются во время тяжелых испытаний, борьбы не на жизнь, а на смерть. «Нет «армян», есть Армянин», – писал он.

Во всех перечисленных случаях активного меньшинства неправомерно оценивать его ни как элиту, ни как маргиналов. Давать ему некую общую социальную характеристику означает чрезмерно рационализировать происходящее. Такой общей характеристики, как правило, нет – в каждом случае мы обнаруживаем совершенно разных людей, которые разным путем собираются вокруг одного дела.

Во введении к своей книге «Александр Герцен и происхождение русского социализма» американский историк Мартин Малиа пишет: «Хотя такие личности являются выходцами из господствующего класса, они более не принадлежат ему. Они являются социально или духовно деклассированными интеллектуалами, которые в своем отчуждении от собственного происхождения доходят до идентификации с массами в некоторой всеобъемлющей демократической эсхатологии. В Европе такие люди могли происходить практически из любого социального сословия: из предпринимателей, как Оуэн; из духовенства, как Ламмене; из лавочников, как Фурье; из дворян, как Сен-Симон; из группы юристов, как Маркс; или из предпролетариата (но еще не вполне пролетариата), как Прудон и Вейтлинг. (…) Короче говоря, первооткрыватели социализма вышли не из какого-то класса, который можно было бы определить в экономических или социальных понятиях, но из той группы, что может быть охарактеризована только моральной или интеллектуальной категорией и которой именно русские присвоили особое обозначение – «интеллигенция». (…) Само собою, интеллигенция сильно нуждалась в пролетарском или крестьянском негодовании и даже в некоторой степени в беспокойстве среднего класса, чтобы совершить революцию. Но революционное движение само по себе не представляло интересов, а часто и не отвечало желаниям какой-либо из этих групп. Вместо этого оно представляло идеальное видение, выразителем которого была интеллигенция». Рождение русского социализма Малиа сводит всего к четырем фигурам – Герцену, Огареву, Бакунину и Белинскому.

Обратившись к национально-освободительным движениям, мы в целом можем заметить то же самое. Известно множество фактов, когда армянские крестьяне отказывались приобретать оружие для самозащиты, помогать фидаинам, когда армянские «тузы»-предприниматели отказывались, как добровольно, так и под угрозой для жизни, финансировать освободительную борьбу, когда армянское духовенство выступало за линию «наименьшего сопротивления», когда армянская интеллигенция презирала свое и преклонялась перед иностранным. По сути дела, национально-освободительное движение тоже «не представляло интересов, а часто и не отвечало желаниям какой-либо из этих групп», если говорить о конкретных, обозримых из данной временной точки интересах и желаниях. Большинство патриархальных армянских крестьян, по сути, свыклись с собственным бесправием и непомерными поборами османского государства. В непосредственных интересах крестьянина было сохранить оставляемые ему крохи, не ставить под угрозу свою жизнь и жизнь семьи, а в случае совсем уже нестерпимого гнета и бедности переселяться или отправляться на заработки. Для армянской буржуазии рынки Российской и Османской империй, безусловно, были предпочтительнее гораздо более узкого и ограниченного в ресурсах рынка при возможной автономии или независимости Армении. Для многих представителей духовенства пределом чаяний было сохранение паствы в качестве отдельного религиозно-культурного меньшинства. Интеллигенцию соблазняли имперские масштабы и мощь.

Тем не менее, застрельщики освободительной борьбы были частью народа, а не кучкой конспираторов, выращенных где-то в «колбе». Наделяя физически существующий народ именем армянской нации, его превращали в политическое явление, потенциальную политическую силу, так же как марксисты наделяли трудовой люд заводов и фабрик именем «рабочего класса», которому «принадлежит будущее».

Армянское освободительное движение, как и движения других народов, социальные и национальные, действительно выражало прежде всего «идеальное видение» – в данном случае идею нации в применении к армянскому народу. Идею нации не как совокупности живущих с их страхами и заботами, а как совокупности прошлых, настоящих и будущих поколений. Современному человеку, воспитанному на псевдолиберальном культе «самореализации личности», это, возможно, покажется не слишком гуманным. Естественно, такой подход не исключает возможности извращений, злоупотреблений, использования высоких идей для маскировки совершенно других целей. Но то же самое можно сказать о любой высокой идее, о любой вере, которая поднимается выше культа собственной личности.


Политическое представительство

Главная проблема конца 1980-х – начала 1990-х состояла в том, что народ, снова претворяясь в нацию, не смог найти внутри себя и выдвинуть политический авангард. Еще хуже обстояло дело с приведением людей во власть и делегированием им своих интересов. Временной зазор между первыми намеками на гражданские свободы и распадом ССР был таким узким, что народ не успел через борьбу превратиться в суверенную нацию, способную хоть в малой степени пользоваться своими политическими правами.

В армянских печатных и электронных СМИ можно встретить правильные мысли и оценки. Например, под словами защитника прав человека и животных Лалы Погосян в недавнем интервью Lragir.am мог бы подписаться любой здравомыслящий человек: «Гражданская пассивность порождает для нас массу проблем, в числе которых все, начиная от узурпации власти и попрания наших прав до нашего пассивного участия в международных отношениях. Ведь не только другие стороны обращаются с нами как с объектом, а не субъектом политики, но и мы сами не ощущаем себя таковыми, не верим в свои силы, не пытаемся активно влиять и на внутреннюю, и на внешнюю политику... Таким образом, страдает и карабахский вопрос, и вопрос армяно-турецких, или армяно-российских, или каких бы то ни было других отношений. Что же касается внутренней политики, бытует мнение, что ею должны заниматься «компетентные» люди, «по-литический класс», который время от времени призывает народ на улицы, или на выборы, после чего народ может разойтись по «своим делам». Но нет более «своего дела», чем наше общее настоящее и будущее». Далее Лала Погосян указывает, что пока у большинства не созрели желания и воля самим созидать свое настоящее и будущее, «мы будем оставаться инфантильным обществом со всеми вытекающими отсюда последствиями». «… в нашей системе ценностей отсутствует основная, на мой взгляд, «ценность», а именно, желание, воля отстаивать то, что ценно для нас... Человек, активный гражданин – не тепличный овощ, а субъект, формирующий окружающую среду – круг общения, общество, страну, мир...».

Речь о политическом абсентеизме, особенно опасном для молодых и неокрепших государств – именно так называется равнодушие населения к политической жизни, устойчивое уклонение даже от минимальных и простейших форм участия в ней. Но может ли народ не «расходиться по своим делам» и на постоянной основе вовлекаться в общественно-политический процесс? За исключением мгновений катаклизмов, все, что происходит на политическом поле, задействует механизмы представительства интересов – политикой неизбежно занимаются люди, которые на этом специализируются. Конечно, это порождает массу проблем и в первую очередь проблему «отчуждения» политики и политиков от большинства, но иное «технически» невозможно. Только система представительства может играть роль связующего звена между государством и обществом, позволяет всему народу и отдельным сообществам ставить цели и двигаться к их достижению. Представительство осуществляют не только партии и отдельные политики, но и группы интересов – например, молодежные, профсоюзные, ветеранские, женские, экологические организации, которые в той или иной степени тоже играют политическую роль.

Зрелость общества или сообщества как раз и состоит в способности правильным образом передавать правильным людям право выражать и защищать свои интересы и быть способным отзывать это право обратно. Знаменитый французский социолог Пьер Бурдье указывает, что процесс создания социальных объектов, начинаясь с их называния, завершается через персонификацию, через представительство их интересов, через наделение властью. «Класс (народ, нация или другая социальная общность) существует, если находятся люди, готовые олицетворять его, официально выступать от его имени, люди, которых остальные члены общества будут воспринимать как представителей этого класса, народности или нации или любой другой социальной реальности, которую может предложить реалистическая конструкция мира».

Французский ученый считает проблему представительства интересов и делегирования власти органически присущей любому обществу. Заостряя эту проблему, он говорит об «условиях, ставящих граждан, причем тем жестче, чем более они обделены экономически и культурно, перед альтернативой либо отказываться от своих прав, прибегая к абсентеизму, либо лишаться прав посредством их делегирования». Обращаясь к опыту западных демократий, он видит обычных граждан, низведенных до положения «потребителей» политической продукции, рожденной в конкурентной борьбе между агентами, которые действуют на политическом поле: «Существует своего рода антиномия, внутренне присущая политическому и связанная с тем, что индивиды — тем в большей степени, чем более они обездолены — не могут конституироваться (или быть конституированными) в группу, т.е. в силу, способную заявить о себе, высказываться и быть услышанной, иначе, как отказавшись от своих прав в пользу того или другого представителя. (…) Именно действие механизма делегирования, будучи игнорируемым и оставленным без внимания, оказывается первопричиной политического отчуждения. (…) В политике, как и в искусстве, экспроприация прав большинства соотносится и даже является следствием концентрации собственно политических средств производства в руках профессионалов, которые могут рассчитывать на успех в собственно политической игре лишь при условии, что обладают специфической компетентностью. (…) Таким образом, политическое поле является местом конкурентной борьбы за власть, которая осуществляется посредством конкуренции за непосвященных или, лучше сказать, за монополию на право говорить и действовать от имени какой-либо части или всей совокупности непосвященных».

Даже при полном преодолении «обделенности» и «обездоленности» граждан это противоречие не исчезнет, оно органично присуще политическому полю. Есть известное философское изречение о свободе как осознанной необходимости. Здесь можно сказать, что гражданская свобода есть среди прочего осознание необходимости и важности делегировать часть своих политических прав.

Неизбежность прямого участия «всех и каждого» в политических действиях возникает именно после того как общество проваливает экзамен на зрелость, возникает тогда, когда злоупотребления и ошибки власти приобретают характер общественного бедствия и назревает необходимость чрезвычайных мер. Если представительство интересов несет с собой опасность отчуждения, то политическое «творчество масс» чревато еще большей опасностью. Под бравурный аккомпанемент лозунгов о мудрости и величии народа реальные механизмы управления остаются за кулисами. В такие моменты масса может легко стать объектом манипуляций провокаторов, теневых сил извне или изнутри страны, популистов с авторитарными наклонностями.

Прямое и вполне демократическое обращение к «воле народа» через референдум или плебисцит часто приносило горькие плоды. Один из хрестоматийных примеров – приход к власти нацистов во главе с Гитлером. Можно привести еще множество примеров всенародной поддержки разного рода агрессивных, тоталитарных, популистских и тупиковых сил. Их нельзя объяснить ни давлением на голосующих, ни фальсификацией результатов голосования.

Поэтому, говоря о самостоятельном созидании народом настоящего и будущего, нужно подразумевать под этим способность подняться над горизонтами личных интересов, сделать правильный выбор «идеального видения», не позволив обмануть себя декларациями и лозунгами, мобилизоваться во имя этого «идеального видения» и рационально делегировать полномочия политическому авангарду.

На рубеже 1980-90-х годов народ в Армении никак нельзя было обвинить в гражданской пассивности. Желание и воля самим созидать свое будущее были очевидны, но при полном отсутствии опыта людям не удалось правильно делегировать полномочия, сориентироваться в вопросе о власти. Этот провал и его последствия выяснились достаточно быстро, и тогда активность резко сменилась пассивностью, политическим абсентеизмом – убедившись в своей беспомощности и неопытности, народ быстро согласился с отстранением его от решения всех вопросов, в том числе и вопросов о власти. А потом просто оказался сбит с ног лишениями «темных лет» и превратился в «тело», лежащее на обочине и изредка конвульсивно дергающее то ногой, то рукой.


«Человек идеи» и «человек действия»

Огромную роль в борьбе за перемены может сыграть нехватка личностей, лидеров. «Мы не можем воспроизвести здесь всю систему разнообразных мотивов, оснований и факторов, располагающих к коллективному действию, но есть, по меньшей мере, еще один определяющий элемент (…): основополагающая роль лидеров. Под лидерами мы понимаем тех, кто на разных уровнях берет на себя инициативу по соединению людей, их вовлечению в активистскую деятельность, их информированию, организации и т.д. В отсутствии такой фигуры, даже если все прочие элементы имеются, протест остается пассивным. Именно лидер играет основную роль в сборке сети и начале длительной активизации, т.е. в рождении социального движения», – пишет уже процитированная выше Карин Клеман. При универсальной значимости лидеров в любых гражданских движениях она отмечает огромную их роль именно в тех странах, где имеют место общий дефицит доверия, дефицит формального по отношению к неформальному, закрытость политической системы и проч. «Именно они берут на себя инициативу в коллективном действии, осуществляют работу по мобилизации ресурсов (материальных, общественных, организационных, информационных и т.д.) (…) создают сети, которые обеспечивают некую организационную устойчивость, они формируют стратегию, выковывают коллективную идентичность. В самом деле, чувствуя себя лишенными всякой власти, не имея иного опыта солидарности, нежели в неформальных сообществах «своих», как эти группы начали бы коллективно действовать, если бы не существовало людей, которые дают первичный импульс, убеждают, поощряют, показывают пример возможной альтернативы?»

О лидерах и лидерстве написано много – прежде всего о типе организатора, наделенного сильной волей, убежденностью и харизмой. Но, говоря о движущей силе перемен, стоит, наверное, указать на людей, которые «подготавливают пути» политическим лидерам и часто остаются малозаметными. Можно условно разделить их на два обобщенных типа: «человека идеи» и «человека действия». Определяющее качество первого типа – это не образование, не интеллектуализм, не порядочность, не готовность к самопожертвованию, а прежде всего вера в приоритет идей, действенность идей, непобедимость идей, способность формулировать новое «идеальное видение». Важны не особенности их идеала – монархия или республика, коммунизм или освобождение от коммунизма. Важны понимание несоответствия сущего должному и острое переживание этого несоответствия, которое находит выход прежде всего в мысли и желании сделать ее общим достоянием.

К примеру, в тени Леха Валенсы остались такие личности, как «человек идеи» Яцек Куронь. В 19 лет, в 1953 году, коммунистический партийный функционер, возглавляет отдел пропаганды Варшавского горкома Польского союза молодежи (ПСМ ). В том же году уволен из аппарата за критическую статью, в следующем – исключен из ПСМ и партии. Окончил исторический факультет Варшавского университета. За «Открытое письмо к партии», критиковавшее бюрократизм и классовый характер режима в Польше с позиций демократического марксизма, был в 1965 году приговорен к трем годам заключения. В 1968 году получил срок за организацию студенческих выступлений. В 1975 году — один из организаторов акции протеста против поправок к конституции ПНР , подписал «письмо 59-ти». В сентябре 1976-го – в числе учредителей Комитета защиты рабочих, в 1977-м — Комитета общественной самообороны. Активист нелегальной печати, организатор подпольной системы политического самообразования. С 1977 года работал в редакции независимого ежеквартального журнала «Критика». С 1978 года — член Товарищества научных курсов, в 1977-1978 годах преподавал в «летучем университете», в 1978-м неоднократно подвергался жестоким нападениям«активистов» созданного властями Социалистического союза польских студентов. В 1970-х годах печатал программные статьи на страницах независимой прессы о свободе личности, самоуправлении граждан, о победе над тоталитаризмом через самоорганизацию общества. В июле-августе 1980 года — организует систему информации о забастовках, с сентября 1980-го – советник Межзаводского учредительного комитета НС ПС «Солидарность» в Гданьске, затем — Всепольской согласительной комиссии и Всепольской комиссии НС ПС «Солидарность». Один из авторов стратегии действий «Солидарности», призывал создавать самоуправляющиеся экономические единицы, которые стали бы первой ступенькой к экономической реформе. Добивался создания Комитета национального спасения, состоящего из представителей профсоюзов, Церкви и органов власти, который должен был подготовить фундаментальную реформу экономики и демократические выборы. С введением военного положения в декабре 1981 года интернирован (отдельно от него интернированы были также жена и ребенок), в 1982-м арестован по обвинению в попытке свержения государственного строя. В период интернирования призывал в своих текстах создавать подпольные структуры и оказывать гражданское неповиновение властям. Освобожден по амнистии в 1984 году. В 1988-м вошел в состав Гражданского комитета при председателе НС ПС «Солидарность», в 1989 году принимал участие в переговорах «круглого стола»… Был депутатом Сейма, министром в правительстве, о чем впоследствии сожалел, поскольку пришел к выводу, что в стране, освободившейся от тоталитаризма, новые политические элиты выбрали неверный путь развития. В последней своей речи в апреле 2004 года он обратился к альтерглобалистам, протестовавшим против Всемирного экономического форума в Варшаве, со словами: «Это вам, мои дорогие друзья, предстоит совершить то, на что неспособны нынешние политические элиты: создать новое понимание общественного сотрудничества, внедрить идеалы свободы, равенства и социальной справедливости». Главное, что стоит отметить, – поразительная настойчивость и последовательность Куроня в попытках сформулировать и довести до общества определенные идеи даже тогда, когда они не имели шансов воплотиться в жизнь. Мужество жертвовать благополучием своим и своих близких на протяжении десятилетий политической невостребованности. Готовность при первых признаках начала борьбы немедленно во всеоружии мысли оказаться на месте.

У личностей другого типа – «людей действия» – переживание несоответствия сущего должному находит выход прежде всего в поступке, возможно, даже в единичном акте, который резко изменяет их собственную жизнь, но самое главное – оказывает влияние на колеблющееся большинство в точке неустойчивого равновесия. В качестве примера можно упомянуть двух женщин, сыгравших важнейшую роль в забастовках 1980 года и рождении «Солидарности».

Анна Валентынович окончила четыре класса школы, в десятилетнем возрасте во время Второй мировой войны осталась сиротой, ходила по деревням и нанималась на работу. В 1950 году поступила на курсы сварщиков при Гданьской судоверфи, быстро стала передовиком труда, выполнив двести семьдесят процентов нормы. Проработала на верфи 30 лет, сначала сварщиком, потом машинистом подъемного крана. За участие в профсоюзном движении администрация уволила ее в августе 1980 года, за пять месяцев до пенсии. Решение администрации вызвало забастовку, которая началась 14 августа 1980 года. В результате забастовки зародился независимый профсоюз «Солидарность», а Валентынович и уволенный вскоре после нее Лех Валенса были восстановлены на работе.

Мало кто вне Польши знает, что на четвертый день забастовки на Гданьской судоверфи все требования бастующих (повышение зарплаты и возвращение на работу уволенных) были удовлетворены. Сам Валенса объяснял рабочим, что забастовка окончена, надо расходиться по домам. Две женщины – Анна Валентынович и Алина Пеньковская повернули ход событий. Как вспоминает Валентынович: «…мы побежали в зал техники безопасности, чтобы по радио призвать людей остаться, но оно было уже выключено, так что мы побежали к проходной № 3. Нам удалось закрыть эту проходную, а потом еще две. Я боялась, что уже слишком поздно. Из 16 тысяч бастующих осталось 300 человек. Возле проходной № 2 стоял Валенса на аккумуляторной тележке. Я его оттуда стащила. Когда он увидел, что люди возвращаются, то попросил, чтобы ему позволили дальше руководить забастовкой». Эту историю подтверждают и свидетели, и рапорты польской госбезопасности.

В 1981 году во время встречи в Радоме с рабочими двое сотрудников Службы безопасности Польши при участии агента по кличке Кароль попытались отравить Валентынович фуросемидом. Во время военного положения в Польше (1981-1983) она была интернирована. Затем суды, приговоры, заключение…

Об Алине Пеньковской, которая после введения военного положения тоже была интернирована и сидела в одном лагере с Анной Валентынович, рассказывают ее знакомые:

«…Люди, которые берутся за политическую деятельность, прямо скажем, деятельность революционную, против тоталитарной системы, должны быть людьми твердыми. Должны иметь глубокое внутреннее убеждение, что стоит рисковать положением — семейным, личным и профессиональным — ради этой цели, ради этой борьбы. Алина совершенно точно не была похожа на человека, который отдает себе в этом отчет и способна на такое чудовищное усилие. Такой она казалась, но по существу это была девушка с волей, твердой как алмаз, невероятно внутренне твердая, которую невозможно было склонить к тому, с чем она не была согласна. Она всегда была внутренне абсолютно суверенна…»

«…Мне было любопытно, как она отважилась участвовать в этом. Это же грозило увольнением с работы. Да и для детей это было довольно трудно, постоянные обыски, такой страх. Были и задержания. Помню, я спрашивала ее, как она на это решилась, а она как-то очень просто объяснила это моральными соображениями, теперь это может прозвучать смешно…»

«…Я познакомился с Алиной в 78-м году, не как с деятелем независимых профсоюзов, а как с медсестрой, она работала тогда в стоматологическом кабинете. (…) Потом мы не раз общались с Алиной в рамках Свободных профсоюзов. Трудно было поверить, что такая молодая, небольшого роста женщина имеет в себе столько сил, столько решимости, чтобы рисковать и собственной свободой, и собственным здоровьем, и здоровьем своей семьи, ведь у нее был маленький ребенок. Она была необыкновенным человеком. В 1980 году в цеху Гданьской судоверфи шли переговоры. За этими столами сидели делегаты, которые специально съехались сюда, на верфь. И она была одной из тех, кто оказывал очень мощную моральную поддержку тем, кто сомневался. Надо отметить, что именно она вместе с Анной Валентынович останавливала рабочих, уходивших с верфи…»

«…Это главная женская фигура всего движения «Солидарности». Мне не приходит на ум ни одно другое имя женщины, которая сыграла бы историческую роль в тот момент, когда забастовка носила локальный характер и могла быть задушена, прежде чем о ней узнает Польша. Она знала, как надо действовать, сообщила о забастовке Яцеку Куроню, и через пару часов радиостанция «Свободная Европа» уже передала информацию о забастовке. Благодаря этому забастовка распространилась на всю страну. Во второй раз, когда казалось, что рабочие вот-вот подпишут какое-то соглашение и закончат забастовку, эта женщина сумела так убедительно выступить перед рабочими, что они выстояли…»

Согласно активно пропагандируемой идеологии геополитики, на «шахматной доске», где разыгрывается глобальная «партия», нет возможности самостоятельного зарождения политического движения – якобы такие движения могут быть инспирированы только одной из могущественных сторон противостояния. Безусловно, в большинстве случаев это злонамеренная ложь. Правда в том, что «центры силы» рано или поздно пытаются использовать движения в своих интересах, но оказываемая ими поддержка, в конечном счете, идет только во вред изначальным целям.

Для чего понадобилось уделять здесь немало места Куроню, Валентынович и Пеньковской? Чтобы задуматься над тем, кого в Армении конца 1980-х можно было бы поставить в такой же ряд. Надо признать, что в борьбе за свободу против тоталитаризма у нас все же не было подобных личностей. Наши герои были героями вооруженной борьбы за Арцах, в «пантеоне памяти» остались примеры не гражданской, а военной доблести. И это вполне объяснимо. В ситуации резни, погромов, депортаций, сотен тысяч беженцев первым приоритетом была не свобода, а право на жизнь на родной земле. Те, кто могли бы сыграть важнейшую роль в строительстве свободного общества и независимого государства, воевали на передовой, гибли, в том числе от предательских выстрелов в спину. А тем временем в тылу на «строительной площадке» общества и государства диктовали правила игры совсем другие личности, подрывавшие сами основы свободы, справедливости, независимой государственности.

Когда Дереник Демирчян в своем «Армянине» писал: «Одной рукой, царапая ногтями, создает это государство, другой – старается разрушить его до самого основания», он имел в виду разных армян. Трагедия состояла в том, что первые, как в свое время при Сардарапате и Баш-Апаране, защищали страну на фронте, фактически оставив власть в стране вторым – разрушителям. Потом, когда пушки умолкают, участники войны оказываются на уже разложившемся общественном поле. Для задач разложения политического опыта не нужно, вполне достаточно инстинктов власти и присвоения. И, наоборот, для борьбы против восторжествовавшего зла политический опыт необходим. У вернувшихся с фронта его, как правило, немного – в результате они сами перерождаются, приняв правила игры, либо оказываются на обочине.

Сыграло роль и общее отсутствие у Армянства опыта гражданской деятельности. На своей земле оно уже много веков существовало в условиях деспотии, когда легальный протест, легальное отстаивание политических прав вообще были невозможны. За исключением крохотных временных промежутков в начале XX века, альтернатива была одна – молча терпеть или вести подпольную, партизанскую вооруженную борьбу. Другое важное обстоятельство: армяне не просто были подданными двух империй, они еще и не составляли однозначного большинства, компактно проживавшего на четко очерченной территории, имели достаточно высокий «коэффициент рассеяния». Армянского общества как поля действий, по сути, не было – в городах, этих первоисточниках политической активности, армяне составляли один из сегментов населения. (Именно отсутствие на месте проживания армянского общества как поля деятельности вело и ведет к деградации диаспоры.) Армянское общество еще только предстояло каким-то образом собрать из отдельных, совершенно несамо- достаточных фрагментов, главные из которых к тому же находились за пределами Армении – в Стамбуле, Тифлисе, Измире, Баку… Это создавало проблемы и для национально-освободительной борьбы, но еще большие проблемы – для будущего армянского государства.

В итоге после огромных человеческих, территориальных и материальных потерь впервые за много веков удалось возродить компактно проживающее армянское большинство со своей, сугубо армянской, столицей. Возникло армянское общество как поле действий, где армяне стали по крайней мере цельной средой, которая как-то адаптировала, ассимилировала, искажала, приспосабливала под себя чужие законы и правила. Фактически только этот скромный опыт мог каким-то образом пригодиться для независимого существования, однако речь шла о скудном опыте в тоталитарной советской системе, гораздо более суровой, чем польский социализм.


Путь развития

Конечно, нет никаких гарантий, что все пойдет в нужном направлении: общество встанет под знамя правильных идей; сделает решительные шаги; массовое движение не будет задавлено раньше, чем даст результат; разрастаясь, оно не будет иметь разрушительных последствий; на гребне волны к власти не придут деструктивные личности и силы и т.д. Гарантий нет, и это хорошо известно по истории многих социальных и освободительных движений.

Если говорить о Польше, в июне 1956 года были кроваво подавлены забастовка и уличные демонстрации в Познани. Было задушено студенческое движение весны 1968 года. Кровь пролилась и при жестоком подавлении в декабре 1970 года выступлений рабочих Балтийского побережья не только против повышения цен на продукты питания, но и за право создавать независимые профсоюзы. Потерпела поражение и сама «Солидарность» после введения военного положения, однако не была окончательно уничтожена – частично люди продолжали действовать в подполье. Огромную роль в польских преобразованиях сыграли радикальные перемены в ССР , затем исчезновение советского фактора из политической жизни Польши.

Обретенная свобода, конечно, сильно отличалась от той, о какой мечтали люди вроде Куроня: «Если бы мы, деятели прежней «Солидарности», сумели на пороге независимости организовать движение за рабочее самоуправление и широкое общественное движение за преобразование отношений собственности, тогда у нас был бы шанс не допустить превращения бюрократии в класс новых собственников. (…) В результате получилось, что мы совместными усилиями построили не гражданское общественное устройство, а бюрократическое — по капиталистическому и полудемократическому образцу. Таким образом, именно мы, политики, несем ответственность за царящие сегодня несправедливые общественные отношения, вездесущую коррупцию и прогнившую политическую жизнь».

Если говорить о Франции, Великая французская революция, создав нацию современного типа, привела к власти кровавую диктатуру якобинцев с безостановочно работающей гильотиной. Потом из лозунга «свобода, равенство, братство» выросла наполеоновская империя с ее завоевательными походами. Итогом стала реставрация Бурбонов на иностранных штыках. Новая революция 1830 года закончилась восшествием на трон карикатурного Луи-Филиппа. Революцией 1848 года воспользовался Наполеон III, который восстановил империю по воле народа, через плебисцит, и привел Францию к бесславному поражению в войне 1870 года с Пруссией.

При желании можно изобразить и французский, и польский исторические пути цепью неудач и разочарований, однако на самом деле речь идет о путях развития. Даже проигравшие после победы, позволившие извратить свои идеи и цели революции приносили плоды, как приносили их повседневные парламентские прения, газетная публицистика, гражданская позиция великих писателей – Виктора Гюго с его стихотворными сатирами против власть предержащих в сборнике «Возмездия» или Эмиля Золя с его знаменитым письмом президенту Франции «Я обвиняю» почти полвека спустя.


Страна для нации

Есть, однако, важное условие постановки задач преобразования общества, движения от бесправия к праву, от беззакония к закону, от сословных и кастовых разделений к единой внесословной нации. Капетинги, Валуа, Бурбоны и те, кто им служил, собрали саму Францию, скрепили то географическое, политическое и общественное «тело», которое стало объектом развития, совершенствования, наполнения национальным смыслом. Они создали Францию через беззакония, бесчисленные жертвы, большие и малые войны, династические браки, через подчинение могущественных феодалов своей власти любыми способами. Создали через исправление лучшими из государей ошибок своих бездарных предшественников, через передачу политических вопросов в ведение таких как Ришелье, экономики и финансов – в руки таких как Тюрго. И самое главное – через долгие века абсолютного приоритета блага государства (монархии) над благом населения. «Тело» осталось и у многих народов, лишившихся своей государственности, – поляков, венгров, ирландцев. Другие народы, в том числе армяне, пришли к Новому времени без такого «тела», с распавшимся и деградировавшим обществом, став специализированным элементом внутри чужих обществ, что сказывается до сих пор.

Национальные государства предполагают равенство граждан как членов внесословной нации и порождаемую этими гражданами власть. Франция сословной или абсолютной монархии еще не была национальным государством. Но этот «объект», эту страну впоследствии оказалось возможным «национализировать», превратить в такое государство, что и было сделано революцией 1789 года. «Всеобщая декларация прав человека и гражданина» провозгласила: «Источником суверенной власти является нация. Никакие учреждения, ни один индивид не могут обладать властью, которая не исходит явно от нации». Утвердив все основные права, она постановила: «Цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека». Но очень скоро эти самые свободные и наделенные правами граждане под знаменами созданной ими империи пришли с оружием в руках в Италию и Германию, в Египет и Россию, они же осаждали Севастополь, создавали колониальную Францию на разных континентах. Их революции 1830 и 1848 годов, их Парижская коммуна 1870-го имели отголоски по всей Европе. Они стояли насмерть в окопах Первой мировой, они же капитулировали перед нацистами и участвовали в Сопротивлении, совершали массовые преступления против человечности в Алжире во второй половине 1950-х годов, устраивали студенческую революцию в Париже 68-го. Это все история французской нации, и за все в этой истории – плохое и хорошее, свободу и диктатуру, агрессию и самозащиту, победы и поражения – несут ответственность французы, с тех пор как народ провозгласил себя источником всякой власти. И эта коллективная ответственность выводит на первый план нравственный выбор.


Европа

«Наш случай особый, Европа нам не указ и не пример», – такие речи и такие настроения слышны в Армении с первых дней независимости. Их можно слышать и от людей при власти, и от олигархов, и от патриотов, которые борются с властью и олигархами, и от деятелей науки и культуры. Антипатия формальных и неформальных элит к Европе при вынужденном приспособлении к некоторым ее нормам, невольно заставляет вспомнить Турцию и турок, и она достаточно показательна.

Сегодня более чем когда-либо понятно, что физическое нахождение в Европе не делает никого европейцем и наоборот – за пределами Европы вполне можно быть европейцами. Ни один разумный человек не станет утверждать, что границы европейской цивилизации всегда точно совпадали и продолжают совпадать с прочерченными по хребтам, рекам и морям географическими границами этой части света.

Духовными основами европейской цивилизации считаются античность и христианство. Армения восприняла плоды и того, и другого гораздо раньше подавляющего большинства европейских народов. История и местонахождение Армении не могли не повлиять на особое положение нашего народа в европейской цивилизации, которое все больше становилось пограничным. Тем не менее ни долговременная оторванность от Европы чередой азиатских завоеваний, ни множество внешних признаков Востока в культуре, быту и психологии армян не могли разрушить духовную общность.

Через отталкивание от Европы ныне пытаются воспрепятствовать формированию гражданского общества, сохранить клановую природу распределения должностей и благ. Европу хотели бы отождествить прежде всего с потребительством, лицемерной политкорректностью, пропагандой отклонений в сексуальной ориентации, авангардным «выродившимся» искусством, навязыванием разным странам и народам одинаковых выхолощенных стандартов. Безусловно, Европа во многом переживает фазу упадка, но ход истории состоит в чередовании спадов и подъемов. В истории Европы было немало мрачных страниц, но оставлять за скобками великое европейское наследие – не только религиозное, культурное, просветительское, научное, технологическое, социальное, но прежде всего наследие героизма – означает культивировать азиатские, чуждые армянскому духу адаты, поскольку именно они являются сегодня единственной альтернативой той магистральной линии армянской культуры, которая исходит из европейских начал. Этим сегодня обеспокоены многие. «Мы через всю нашу национальную историю отстаивали свою самобытность, понимая, что живем на Востоке, но всегда связаны с миром Запада – этот механизм выделил из многочисленных племен и народов и создал армянскую нацию. И именно теперь, когда цивилизационные вопросы столь существенны, мы в своем мировоззрении превращаемся в самых что ни на есть невежественных азиатов», – пишет в свежей своей работе Рубен Ангаладян.

Можно понять мотивы людей, которым выгодно эксплуатировать отсталость и невежество. Гораздо труднее понять патриотов, которые не в состоянии провести разницу между европейскостью и послушным исполнением бюрократических рекомендаций Евросоюза, европейскостью и псевдолиберализмом, пытающимся свести на нет национальную борьбу, европейскостью и философией потребительства. Сама современная идея нации как внесословной общности равных людей родилась и развивалась в Европе. Все сегодняшние неевропейские нации и национальные государства адаптировали именно эту европейскую модель – часто для освобождения от европейского империализма и колониализма. Армяне адаптировали ее для борьбы против азиатской деспотии. Достаточно вспомнить историю Зартонка как общественного пробуждения с начала XIX века, вспомнить историю национально-освободительной борьбы, чтобы убедиться в решающей роли исходящих из Европы идей – не важно, приходили ли они из Парижа в Константинополь или более кружным путем через Россию на Кавказ. Не случайно Г. Нжде цитирует Ришелье и Сенеку, Шекспира и Ювенала, а не властителей Древнего Ирана, не «Махабхарату» или Джалаледдина Руми, не случайно он приводит в пример античную Спарту, а не монголов Чингиз-хана. Имитацию европеизма он осуждает не за предмет имитации, а за ее фальшивую сущность: «Чужеродный азиат, фальшивый европеец, точнее карикатура на глупости и ошибки Запада – вот ярко выраженный тип безродного армянского интеллигента, – писал Нжде. – Годами он подделывался под европейца, но так и не стал им, не приобрел биологической морали европейца, так и не понял, что особое чувство героизма европейских наций появилось не столько вследствие природных условий их жизни, сколько в результате высокого философского миропостижения. Он не понимает, что человек-создатель с радостью страдает, жертвует собой и умирает во имя вечных ценностей, а не ради бумажных глупостей, постановлений и статей». И вот через своих псевдоевропейцев, способных увидеть и усвоить только пену на поверхности европейского моря, через их нравственные и прочие характеристики, многие до сих пор оценивают Европу.
Вместо того чтобы сегодня бороться с армянским псевдоевропейством, они отвергают Европу и отрицают принадлежность к ней Армении и армян.


Великое братство

Вернемся к нравственному выбору. Эрнест Ренан называл существование нации «ежедневным плебисцитом» в пользу «ясно выраженного желания продолжать общую жизнь». Но этого недостаточно – нация, по словам Ренана, это еще и «моральное сознание»: «Великое братство людей со здоровой душой и горячим сердцем создает моральное сознание, называемое нацией. До тех пор пока это моральное сознание доказывает свою силу, принося жертвы, которых требует от индивидов благо целого, до тех пор нация имеет право на существование и обладает бытием».

Ежедневный в буквальном смысле слова труд следования этому моральному принципу так же важен, как и само существование принципа. При отсутствии сознательных усилий область политического естественным образом в кратчайшие сроки вырождается в наклонную плоскость скатывания ко злу в самых разных его проявлениях. Таков и отдельный человек – стоит ему на день-другой взять «отпуск» от «работы» по соблюдению моральных принципов и собственного достоинства, и он сам не заметит, как успеет попрать и то, и другое, и долгие годы потом могут уйти на исправление сделанного. Ни одна нация не может похвалиться тем, что ничего подобного в ее истории не было, что она никогда не ставила себя на службу разрушительных или преступных сил, не проявляла преступную слабость. У других нет морального права осуждать армянские недостатки и выписывать Армении рецепты. Но это не значит, что мы сами должны закрывать глаза на свои недостатки, от которых жизненно важно избавиться.

Верно выбирать «идеальное видение», уметь при отсутствии политической компетенции отличать в политике правду от лжи, добро от зла – в этом деле народ может опираться только на упомянутое Ренаном еще в 1882 году моральное сознание, на чувство «великого братства людей со здоровой душой и горячим сердцем». Если в экономическом, технологическом развитии можно совершать скачки через эпохи, то на пути к этому «великому братству» нации нужно самостоятельно пройти через все тернии.

Стараясь быть в русле современных тенденций, нынешний премьер Тигран Саркисян в своих теоретических рассуждениях ставит во главу угла «наиболее полную самореализацию индивидуальной личности», говорит о необходимости «построить новую эффективную систему управления обществом, основанную на принципах постиндустриального понятия свободы и самореализации». «И если нам удастся осуществить подобный прорыв, то мы выйдем победителями. А победить – значит построить постиндустриальное общество будущего – сегодня, перепрыгнув из доиндустриального в постиндустриальное».

Общество, в том числе постиндустриальное – это феномен не столько экономический, сколько социально-политический, а в этой сфере невозможно взять и перенести к себе конечные результаты пройденного где-то и кем-то пути. Это не технологии мобильной связи, когда любую территорию на земном шаре та или иная компания способна оснастить всем необходимым вне зависимости от прошлой и настоящей жизни местного населения, и бедуины, кочуя со стадами верблюдов, смогут переговариваться по своим мобильникам примерно так же, как жители Токио. Конечно, это выглядит удобно и убедительно – не тратя много времени на коллективные действия, сразу же перейти от вынужденного индивидуализма времен чужой деспотии к постиндустриальной «самореализации творческой личности». Перейти от догосударственного сознания к постгосударственному, существенно «срезать путь», избегнув лишних треволнений и усилий. На деле при самых благих намерениях это ведет только к политической самокастрации Армянства и вползании обратно в нишу бессильного «миллета», соблюдающего чужие политические предписания и правила.


Продолжение следует

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>