вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Поэзия идет против действующего в мире порядка" - Интервью с Крикором БЕЛЕДЯНОМ

08.12.2010 Статья опубликована в номере №4 (31).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Предлагаем вниманию читателей интервью с известным армянским поэтом, прозаиком и литературным критиком Крикором Белендяном (Париж).
 

Крикор БЕЛЕДЯННарушим хронологию и начнем с относительно недавнего события. Расскажите о декларации «VOTCH». Вы ведь были одним из главных ее инициаторов.

Декларация «VOTCH» («НЕТ »), конечно, появилась в связи с подписанием армяно-турецких протоколов. Наверное, имеет смысл вернуться к 31августа 2009 года, когда правительства Республики Армении и Турции согласились в преддверии окончательного принятия документов представить вопрос развития отношений общественности двух стран. В те дни преобладала тревожная атмосфера, по крайней мере, в известных мне центрах Спюрка. Ереван с виду казался безразличным.

С одной стороны, некоторые почувствовали воодушевление – им казалось, что, наконец, появился повод рассчитывать на решение проблемного вопроса, с другой – были робкие или недоверчивые. Стало очевидно, что все, кто интересуется будущим Армении и армянства, оказались перед важнейшим вопросом. Не все детали соглашения выгляде-намеренно внесли неопределенность. Впоследствии ей предстояло стать причиной разногласий.

С самого начала формальные или неофициальные армяно-турецкие контакты были подозрительными как для меня, так и для некоторых моих друзей-интеллектуалов. Эти контакты можно было считать почти нормальными или попытками нормализации отношений между двумя странами. Все еще оставалась группа людей, склонных в пользу «диалога», для которых даже последнее убийство (имеется в виду убийство Гранта Динка. – Прим. ред.) как будто не имело значения. Эта группа кричащих о диалоге представляла собой не что иное как политический инструмент.

Протоколы вывели дело на совершенно другой уровень, и наши сомнения только утвердились. Поэтому мы решили от телефонных разговоров перейти к личной встрече в узком кругу в начале сентября 2009 года. Во время этой однодневной встречи мы долго обсуждали армяно-турецкий вопрос, геноцид, общую политическую ситуацию на Кавказе от досоветского периода до провозглашения Республики… Не вспомнив и не оценив заново историю, ничего нельзя понять. Вот так после многочасовых споров, обмена мыслями, кристаллизации идей родилась декларация «VOTCH».

Было ясно, что 31 августа совершился политический акт, и по отношению к нему требовалось занять позицию. Нельзя было прикидываться безразличным и оставлять вопрос «дипломатам», «политикам» и другим «профессионалам». Нас совсем не воодушевляло то, что объявили открыто, и особенно то, о чем не говорилось вслух. Проблема заключалась не только в открытии армяно-турецкой границы, а в решении исторического вопроса в целом. Ключевым был геноцид.

Не кажется ли Вам, что одной из целей Протоколов был толчок к политическому противопоставлению и психологическому разобщению Спюрка и Армении. Голоса, агитирующие за разделение нации, стали громче с обеих сторон. В частности, по мнению некоторых, армянином может считаться только человек с армянским гражданством. Другие говорят, что Западная Армения издавна отличалась от Восточной, что только западные армяне – потомки жертв Геноцида и легитимные носители памяти о нем.

Для разделенной на тысячу кусков, пережившей резню нации разделенный образ мышления почти «естествен». Это означает думать о вопросе как об относящемся только к тебе, исключительно своем. То или другое сообщество внутри нации считает именно себя носителем «настоящей» традиции – в данном случае геноцида. При таком образе мышления геноцид становится клановым наследием, которое не принадлежит всеобщности нации. Вот что означает бессмысленное разделение между западноармянским и восточноармянским. Как будто подавляющее большинство населения республики в 1918 году составляли не выжившие во время геноцида или их дети. Позвольте сказать, что геноцид не принадлежит никому, не является привилегией какого-то одного сообщества. Организаторы и исполнители имели в виду именно и исключительно армянский элемент, армянство, а не западную или восточную часть народа. Точно так же все армянские исторические памятники, любой след на земле, имевший хоть какую-то связь с армянством, становился объектом уничтожения. Этническая, расовая природа геноцида очевидна. Мышление жертвы – настаивать, что только она несет наследие геноцида. Разделенный образ мышления ведет нас, с одной стороны, к национализму, с другой – удерживает в рамках взаимоотношения «жертва-палач», не дает нам помыслить себя вне этого отношения.

Крикор БЕЛЕДЯНТеперь то же самое явление обнаружилось на государственном уровне. Об этом не говорится открыто, говорится противоположное. Но в Протоколах и «футбольной дипломатии» все проявляется достаточно ясно. Республика Армении претендует на то, чтобы связать себя с Арменией и рассматривать в качестве всего армянства. Здесь сугубо идеологическая путаница или смешение. Протоколы стали результатом такого разделенного образа мыслей, когда часть считает себя целым, считает себя вправе одна представлять целое.

Давайте внесем ясность. Армения веками была идеей в трудах наших историков и в нашей культуре. Армяне чаще всего не имели никакого связанного с Арменией гражданства. Следовательно, они считали себя единым сообществом без границ и собственного политического законодательства – армянством. После советизации Армении, даже после провозглашения независимости положение не изменилось. Армянское государство называется Республика Армении (hАйастани hАнрапетутюн). Его гражданами (hайастанци) могут быть как армяне, так и нацменьшинства. Вне этого – есть армяне из «внешнего мира», для которых Армения, армянская культура, армянский язык не имеют границ, не определяются границами.

Республика Армении с неизбежностью имеет границы, даже если западные и восточные ее границы пока еще совершенно не уточнены. В Протоколах границы хотели уточнить, не говоря об этом прямо… И мы уже с этим столкнулись.

Армяне Спюрка – восточные или западные – в основном не hайастанци, они принадлежат большому сообществу армянства и не действуют по законам Республики Армении. Феномен Спюрка не связан с государственностью, не характеризуется ни землей, ни границей. Лишенный «государственной структуры», он не подчиняется игре дипломатических отношений. Это не означает, что он может быть «нейтральным». Для Республики Армении, как и прежде для Советской Армении, армянство за ее границами – вопрос существования. Как будто это армянство ставит под сомнение государственность или государственное законодательство. Поэтому все «Армении» старались подчинить себе весь Спюрк или некоторую его часть. Конечно, до сих пор это не удавалось, поскольку все они считали Спюрк инструментом или рычагом для своих не слишком определенных политических целей. Вопрос геноцида сделал все очевидным. Намеченное Протоколами создание «подкомиссии» по вопросам истории есть стратегия обхода Спюрка, попытка конфисковать армянство, приравняв его к Республике Армении.

Некоторое время у меня сохранялось впечатление, что Республика Армении и Спюрк вынужденно разделили между собой работу. Спюрк должен заниматься вопросом признания геноцида – в том числе проблемой компенсации, о которой в Протоколах фактически ничего не говорится, точнее и этот вопрос тоже обходится – а Армения должна остаться чем-то государственно-нейтральным или же в роли опоры. В связи с Протоколами выяснились подлинная сущность «принципа государственности», его несовместимость со Спюрком. Например, «дипломаты» последовательно хранили молчание, вопрос не подвергался публичному обсуждению. Не было ни одной внутренней или внешней дискуссии. Общественность, как и весь Спюрк, осталась вне обсуждения вопроса, в роли простого наблюдателя. Все стало игральной картой в руках «политиков». Здесь открылась пропасть, яма между необузданно «свободной» деятельностью Республики Армении и Спюрком. Слово «свободный» я взял в кавычки, поскольку до сих пор неизвестно, какие силы в действительности стояли за ней. Что касается целостности армянства, Республика ее присвоила. Нет необходимости говорить, что ратификацию Протоколов не собирались решать на референдуме даже в границах Армении, а всего лишь простым голосованием в Национальном собрании. Все знают, какая роль отведена ему в Республике – пассивная роль органа, заверяющего подписью представленные документы.

Инициатива «VOTCH» поставила под вопрос именно это – претензии Республики Армении распоряжаться вопросом геноцида. Конечно, здесь я не могу говорить о других разочарованиях Спюрка, которые появились и нарастали: о нарушениях прав человека, фальсификациях в избирательной системе, «узаконивании» беззакония, о преступлении в качестве политической деятельности и т.д.

Крикор БЕЛЕДЯН

Важная проблема – способность Спюрка играть реальную политическую роль на пользу Армении. «Армяносохранение» ничего общего с политикой не имеет. Без политической борьбы эта борьба за сохранение культурно-языкового сообщества обречена на поражение. Борьба за признание Геноцида – просто апелляция к внешним силам с просьбой о символическом акте, который заведомо выхолощен политически. Концепция «нации без границ» могла бы быть временно терпимой только в случае реальной борьбы против Турции. Без такой солидарной борьбы нет никакой «нации без границ», есть просто разные культурные сообщества, которые будут неуклонно сокращаться в размере и все больше расходиться между собой в результате ассимиляции. Правильно ли сетовать на то, что Спюрк никто не принимает в расчет, если он сам пожертвовал политическим в угоду собственной респектабельности?

Все это справедливо. Слово «Спюрк» не должно нас обмануть и заставить думать, что существует один Спюрк. Есть диаспоры, различные по географическому положению, по обстоятельствам зарождения. Известно, что есть старый Спюрк и есть новый - их опыт совершенно несравним. Сами «общины» неорганизованны, хотя старые, вероятно, чуть более организованны, чем новые. Часто «общины» даже внутри себя не едины. Различные течения – политические, партийные или просто семейственные тащат их в ту или другую сторону, без конкретного внутреннего планирования. Все они рассматривают себя как временные сообщества, в то время как идея возвращения на родину больше не играет побудительную роль и даже не является идеалом.

Конечно, каждая община в определенной мере приспособилась к окружающей среде, в противном случае она не могла бы существовать. Вопрос, однако, в том, что общины часто становятся гетто – даже если отдельные лица хотят быть образцовыми гражданами, они никаким образом не входят в политические движения окружающей среды, в местные учреждения. Они не занимают ответственных должностей – вот действительная причина. В сфере экономики также занимаются индивидуальным предпринимательством. В той мере, в какой община немного приспособилась к сохранению армянской идентичности (հայապահպանում), она остается маргинальной, т.е. не создает нового.

Оставаться маргинальной означает не понимать систему, внутри которой есть подходящие для использования возможности. Поэтому общины часто не представляют собой силу, с которой хотели бы считаться власть имущие или большинство. Без организованности, без плана действий отдельные диаспоры, прекратившие заниматься сами собой, очень скоро растворятся, т.е. станут собранием отдельных лиц. А значит, станут бесплодными. Понятно, что есть вопрос платформы, общего согласия. Что может всеми считаться неоспоримым, иначе говоря, может быть принятым априори? Каковы на данный момент высшие интересы нации, которые в противовес внутренним противоборствам остаются для всех не подлежащими сомнению? Не хочу сказать, что все должны думать одинаково, игнорируя различия. Различия существенны, чтобы избавиться от монолитного образа мыслей и действий. В этом направлении еще много работы. Это работа политического мышления. Есть ли у нас «армянская мысль», чтобы выполнить такую работу?

Вы родились в Ливане, затем переехали во Францию. Вас отличает опыт жизни в совершенно разных частях Спюрка. Каким был Ваш личный опыт жизни в Ливане?

В Ливане прошли мое детство и юность. Там у меня не было ощущения чужбины. Квартал, где жила наша семья, назывался hАйашен и находился примерно на середине пути между Бейрутом и Бурдж-Хаммудом. Этот пригород был почти полностью населен армянами, выходцами из Западной Армении и представлял собой Западную Армению в миниатюре, где Карин соседствовал с Мушем, Тигранакертом, Арабкиром, Полисом и др. Армянский звучал на улицах чаще, чем арабский, который мы, конечно, изучали в школе, так же как и французский или английский. В определенной степени я был с самого начала многоязычным, хотя сам того не сознавал.

Образование второй ступени я получил в училище Ншан Паланджян. Наша семья была бедной, а эту школу для «богатых» могли посещать только дети состоятельных армян. Мне повезло получить здесь стипендию для обучения.

Школа находилась и до сих пор находится в западной части Бейрута. Для меня она была чужим миром, в некотором смысле отдельным городом. Я здесь получил заботливое образование, должен сказать, что в училище преподавали хорошие учителя, хотя программа была тяжелой – четыре языка. Почти полный курс предметов на армянском, включая географию и историю, остальные – на французском. Учить арабский язык, к сожалению, почти не оставалось времени… Это было пережитком французского колониализма, который впоследствии я постарался исправить.

Даже тогда, когда я начал посещать французский лицей и затем в течение нескольких лет французский университет, мир учения оставался некоей разновидностью предыдущего мира. В 1966 году вместе с некоторыми друзьями мы стали редактировать новый литературный журнал «Аhекан», «левый» по своему направлению, который вначале выходил один раз в два месяца. Здесь я опубликовал нечто вроде «стихотворений», затем эссе о поэзии. Но в 1970 году журнал закрылся на фоне полного безразличия к нему богатой и процветающей армянской колонии. Для меня он стал важным опытом и в итоге оказался неким «началом».

Разрыв с прежней жизнью произошел, когда я отправился в Париж изучать философию. Здесь начался настоящий опыт изгнания, диаспоры. Конечно, студенческая жизнь в таком университете, как Сорбонна, в определенной степени предполагала приспособление. Здесь я видел и пережил революцию 1968 года, когда старались синтезировать Маркса и Маркузе. Все закончилось неудачей – годами, так сказать, реакции. Изучать французский у меня не было необходимости, поскольку я хорошо знал его и просто окунулся в «передовое» французское движение в культуре. В 1972 году предпринял неудачную попытку вернуться в Бейрут. Сейчас я доволен, что не остался там жить. 1972-1973 годы, когда армянский Бейрут переживал свой «золотой век», отразили тот факт, что члены общины жили в своеобразном гетто. Внешний мир для них как будто не существовал. В литературе было то же самое. В театральном мире предпринимались попытки, иногда очень смелые, но «культурная политика» «руководящего класса» общины не шагала в ногу со временем. Я вернулся в Париж, получил степень доктора философии и вступил на поприще журналистики – на десять лет. Позднее стал руководить армянским отделением Католического университета в Лионе и преподавать восточные языки…

Вот такой не самый «типичый» ход жизни. Разве не очевидна двойственность практически на любой почве – языка, культуры, традиции, гражданственности? Библиотека в нашем доме делится на две части: армянскую и международную – от древних авторов к современным. Теперь я преподаю армянскую литературу на французском языке, имея французское гражданство. Пишу тоже по-французски – не по желанию, но по заказу. Армянский язык я не оставил. В Париже я изучал и грабар наравне с немецким, древнегреческим, испанским, итальянским… Подавляющая часть работ написана мною на западноармянском – мои художественные произведения, статьи, исследования. Уже больше сорока лет я живу в Париже и никогда не думал о том, чтобы «перейти» на французский, как часто делают некоторые писатели в изгнании. Французский язык – чудесный, тонкий, можно сказать, совершенный язык, но я предпочитаю армянский. Не в силу консерватизма или верности традициям: мои родители – армяноязычный отец и туркоязычная мать – не умели ни читать, ни писать по-армянски и, уверен, не хотели бы видеть своего сына писателем. Этот выбор был моим собственным решением. Не важно, что некоторые не считают меня армянским писателем. Я действительно не следовал шаблонам. В моих обстоятельствах чужбина, пребывание в диаспоре – это свобода.

Как можно оценить в сравнении армянское образование в Ливане и во Франции? В чем Вы видите главные проблемы армянского образования в Спюрке? Как оно меняется? Каково его предназначение, насколько оно актуально для детей и родителей, с учетом того что для дальнейшего обучения детям важно усвоить школьную программу на признанном в государстве языке?

В Спюрке армянские школы, которые считаются очагами армянского образования, столь же различны, как и условия. Если в образовательной системе на Ближнем Востоке армянский язык преподается в качестве первого, то на Западе, например, в США, – это второй язык. На Ближнем Востоке пока еще сохраняется «естественное» армяноязычие. Устный армянский облегчает усвоение письменного. Несомненно, этого недостаточно для полноценного владения языком. Вдобавок должен сказать, что за последние тридцать лет положение постепенно ухудшается. Почему?

По сути своей эти школы большей частью не отвечают современным условиям и требованиям. По природе они как бы любительские. Часто говорят о нехватке учебников, проводят съезды по этому поводу, но никогда не обсуждают преподавательский состав и методы обучения. Иными словами, проблемы преподавания армянского – не вопрос учебников, поскольку были многочисленные попытки подготовить новые, а результат оставался прежним. Проблемы – в методе. Фактически кадры учителей, которые не имеют профессионального уровня и не прошли соответствующего обучения делу воспитания, не могут ни вынашивать новые методы, ни использовать их. Преобладает сила инерции.

Нельзя забывать, что школы большей частью частные, их организация по-прежнему подвержена влиянию тех или иных сторон, партий. Кадровая политика подчинена не критериям профессионализма, а групповым (թայֆայական) соображениям. В результате армянский язык и те предметы, которые на нем преподаются, не представляют интереса ни для самих учеников, ни для их родителей, которые, естественно, думают об успехе своих детей на жизненном поприще.

Образовательная система должна сделать армянский язык привлекательным, интересным, важным. Идеологии и речей недостаточно. Как говорят в народе: словами желудок не насытишь. Без коренных изменений в этих школах лет через десять армянский язык даже не останется в качестве второго.

Проблема языка и школы связана и с другими вопросами. С нашей национальной идеологией, преклонением перед чужим, с «самоопровержением», ставшим национальной чертой, с переоценкой и одновременно недооценкой нами нашей идентичности, что встречается даже у людей с армянским образованием, преуспевших в жизни. Сколько есть тех, кто рассматривает «армянскость» как помеху, которые хотели бы «отказаться от армянства», как писал один романист в 1949 году…

Со студентами кафедры арменоведения в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса (UCLA) – февраль 2009Расскажите о начале Вашего творческого пути в армянской литературе как поэта и критика.

Я начал писать очень рано, когда еще учился в школе. Наши учителя побуждали нас не только читать, но и писать. Учителем литературы был поэт Мушег Ишхан Столь же важную для меня роль сыграл критик Григор Шахинян, который позднее вошел, как и я, в число молодых писателей, издававших журнал «Аhекан». Надо вспомнить и нашу учительницу французской литературы Иоланду Аджемян, жену карикатуриста Тирана Аджемяна и сестру поэта Матеоса Зарифяна… Заметив мою любовь к французской литературе, госпожа Иоланда стала одалживать мне для чтения свежие литературные журналы из Парижа или литературные приложения к газетам. Еще до переезда во Францию я знал, что такое сюрреализм, экзистенциализм, кто такие Сартр, Камю. В школе имелась богатая библиотека на армянском и французском языках. Недостатка в книгах не ощущалось. Это было особенно важно, поскольку наша семья не имела денег на покупку книг. В нашем районе словарь был большой редкостью, мы по очереди передавали его друг другу. Люди, жившие в подобных условиях, немогли даже вообразить себе, что есть такая вещь, как университет. Образование было платным и очень дорогим. А мы относились к самым неимущим слоям общества. Но жизнь – это перекресток неожиданностей. И я в этом смысле оказался счастливцем.

Вначале я гораздо больше читал по-французски, чем по-армянски. Одно время читал и английскую литературу. В эти начальные годы – 1962-1965 – кое-что из моего бумагомарания опубликовали в школьных журналах. С моей стороны это было отчасти игрой, отчасти писалось всерьез. Обычное дело для юношеского возраста. Вскоре я начал посещать французский лицей, потом литературный факультет, где, конечно, преподавали не только литературу, где у меня был чудесный преподаватель философии, француз. Тогда я уже решил изучать философию и… стать писателем. Я даже думал, что философия – одно из условий для того, чтобы стать писателем… Какая наивность.

В это время мы уже начали издавать «Аhекан», организовывать литературные встречи, чтения и дискуссии, посвященные маститым писателям. Конечно, мы собирались все революционно изменить, создать новое, современное. Не надо забывать, что Бейрут переживал время расцвета, и новое поколение считало себя в той же степени ливанцами, в какой – армянами.

Отправляясь в Париж, я уже имел в своем портфеле несколько томов неизданных стихотворений. Один я отправил на конкурс в надежде, что, по крайней мере, напечатают. Не напечатали, жюри не поняло… К счастью, эти тома я так до сих пор и не напечатал. Забыл о них. Первые годы я думал, что ничего не знаю, должен многому выучиться, пока не обратил внимания на своих сокурсников. Они были более смелыми, авантюрными. Чужак всегда осмотрительнее, особенно поначалу. Впоследствии я понял, что это ложное представление.

Тот, кто посещает университет и занимается философией, обязательно начнет с полного незнания. Я был склонен к философии, а за лекциями по литературе никогда не следил, не любил их. До сих пор я больше читаю книг по философии, чем художественной литературы. Париж работал в направлении, заданном немецкой философией и эстетикой. Я подготовил работу о Хайдеггере, когда в Париже разразилась революция 1968 года – мой образ чувств, мыслей, понимания уже был в процессе изменения. Это продолжалось до начала войны в Ливане в 1975 году. С началом войны я потерял возможность вернуться к месту своего рождения. После этого я написал свою первую книгу «Местоописание для разрушающегося города» – маленькую, в 11 страниц, где война переведена в стихи и слова. Все было нарушено. Было ясно, что по поводу гражданской войны нельзя писать традиционную поэму.

В последующих книгах я пробовал не повторять «форму», но развивать восприятие. Написал «Антисочинение», которое вышло в 1979 году, там же, в Лос-Анджелесе, где и первая книга. В те же годы начал писать эссе или монографии об армянской поэзии. О любимых поэтах – Мисаке Мецаренце, Интре, Варужане, Аhароне, Сарафяне. Некоторые из них были знакомы нашей общественности, но не были прочтены достаточно глубоко. У нас не развито прочтение текста, и в целом Агбалян, Ошакан и даже мой друг и учитель Григор Шаhинян не были озабочены теориями. Литературные критики или историки литературы писали общие слова о наших писателях, не анализируя, не осмысляя прочитанное. В те годы я уже был убежден, что настоящий писатель сам создает свою традицию. Иначе говоря, традиции не существует. Ты сам должен построить дом для себя, силой своей мысли, т.е. нарушить существующий порядок. Без этого нельзя создать ничего нового.

Игра в революционность в искусстве не имеет смысла, когда основана на незнании. Больше всего я не люблю невежество.

С таким видением я писал ряд эссе, напечатанных в Бейруте в 1980 году под названием «Տրամ». Конечно, в моих планах были и более древние авторы. Со школьного времени я рассуждал о Григоре Нарекаци, ничего в нем не понимая. Хотя был даже дьяконом в церкви и слышал некоторые его песнопения. Мое знание грабара было недостаточным. Поэтому я изучал грабар не только в ряду других восточных языков, но и самостоятельно. Каким ты можешь быть писателем без владения грабаром? Разве это не глупость? В Париже «Матьян вохбергутян» стала доступна моему уму. Несомненно, лучший способ понять книгу – написать о ней. Поэтому я написал небольшую, но насыщенную книгу «В границах языка Григора Нарекаци», изданную впервые в Венеции, а затем переизданную в Ереване издательством «Саркис Хаченц» с дополнительными эссе.

Литературно-критическая работа – неотъемлемая часть творчества. Здесь я, несомненно, следовал в русле своего первого учителя философии, который говорил о Бодлере, Валери и выставлял требование к писателю самому осмыслять написанное, иметь в себе внутреннего критика. В 70-е годы в Париже развивалась новая школа критики вокруг таких фигур, как Барт, Женетт, Тодоров. Ясно, что я не мог оставаться безразличным к подобному новаторству. Ведь оно составляло часть культуры. Не говорю о «влиянии», поскольку это совершенно неправильное понятие. Когда речь идет о месте формирования мышления, чувствования, тела, в таком городе, как Париж, инаковость становится частью твоей идентичности, твоей культуры, мировоззрения.

Какие черты Вы считаете главными для армянской литературы в XIX веке? Смогла ли она успешно представить и истолковать армянские трагедии века – прежде всего Мец Егерн и потерю большей части Родины?

Как и в XIX веке, армянская литература по-прежнему оставалась расколотой. С одной стороны, советизированная Армения, с другой – Спюрк. До 1990 года литература Армении в той или иной степени оставалась в русле соцреализма, подвергаясь политическому давлению. Оно достигло своего максимума в 1936-1938 годах, когда интеллигенция была почти полностью обезглавлена, как и в 1915-м, по хорошо сегодня известным клеветническим обвинениям. Безусловно, творчество Чаренца имело большое значение для нашей литературы. То же самое можно сказать о Бакунце, Маари, еще нескольких прозаиках, которые, несмотря на тиранию и жесткую критику, сумели спасти литературу, сделав ее средством косвенной борьбы против навязываемых шаблонов. Запрещенные «национальные темы» в политизированном, инструментализированном виде несомненно вернулись в годы второй мировой войны – например, в историческом романе Демирчяна «Вардананк». Затем их опять закрыли вплоть до 1965 года. «Неумолкающая колокольня» Севака, посвященная Комитасу, и сборник его стихов «Да будет свет» представляли разномыслие в литературе. Известен конец Севака. Советский период стал для нашей литературы, для ее творческого уровня временем преследований, запрета свободомыслия. Было много приспособившихся поэтов и писателей, не говоря уже о лауреатах ленинских премий, писавших в соответствии с принятыми нормами. При деспотизме литература может существовать только в рабском положении. В 1960-е годы проза имела интересные достижения, например, у Г. Матевосяна, которые остановились на полпути, писатели не смогли обновиться, 
и с приходом независимости почти все стали бесплодными. Потом мы заметили, насколько они успели приспособиться к системе и не имели в ящиках своих письменных столов «самиздатовской» литературы. Затем, несмотря на попытки новых писателей, как, например, Левона Хечояна, образовался застой. Нужно добавить, что нет настоящих литературных периодических изданий, нет издательства. Издания за счет автора или мецената стали настоящим бедствием. Как кто-то недавно заметил, брак стал основным уделом нашей литературы.

С 1922 года Спюрк сделался убежищем для нашей литературы, ее западноармянского крыла. Выжившие писатели в Америке, Франции, на Ближнем Востоке, беженцы из Республики Армении, так же как и совсем молодые авторы старались создать литературную прессу – «hАйреник» в Бостоне, «Арач» в Париже, газеты в Бейруте, Алеппо, Афинах собирали вокруг себя литературное «поколение». Результат не всегда оказывался удачным. Литература Спюрка часто была быстро разгорающимся и быстро гаснущим пламенем.

Как я показал в одной из своих книг на французском языке – «Полвека армянской литературы во Франции. 1922-1972», изданной в Париже в 2001 году, состоявшиеся писатели – больше шестидесяти авторов – пытались не только издавать различные журналы, но и создавать литературу, которая запечатлела бы опыт жизни на чужбине на фоне Мец Егерна. 

Журнал «Менк» – тому подтверждение. В журнале большое место занимала и проза, поскольку роман стал разновидностью истории армянских колоний, как любил говорить поэт Н. Сарафян. Ш. Шахнур, З. Ворбуни, В. Шушанян и ряд других писателей создали литературу изгнания, что не удалось сделать обосновавшимся в Спюрке писателям старшего поколения – К. Заряну, А. Ошакану, Л. Шанту, А. Чобаняну и др.

Молодые писатели вначале не хотели отражать свой опыт Мец Егерна. Геноцид часто обнаруживался в их произведениях в виде его следов. Но изображался в редких случаях.

Романист и критик А. Ошакан отразил трудности передачи в литературе темы катастрофы, геноцида, типичные для всех подобных случаев. Конечно, «Дантова легенда» Чаренца, «Неумолкающая колокольня» Севака, а в Спюрке – «Проклятые годы» и «17-երորդ խաֆիէն» Е. Отяна, так же как и роман Ворбуни «Кандидат», приблизились к проблеме геноцида.

Ранее уже были изданы подробные воспоминания, и до сих пор в литературе стоит вопрос о статусе такого рода произведений. Обычно писатели проводят резкую границу между литературой или свидетельствами, поскольку литература как род творчества предполагает долю вымысла, между тем как свидетельства претендуют запечатлеть пережитое, увиденное своими глазами. Отсюда возникает трудноразрешимое противоречие. Можно считать особенностью сегодняшнего дня писать о выживших, превращать семейные предания в материал для романа. Это явление присуще не только армянской литературе. Оно встречается и в литературе американской, французской, немецкой – везде, где сохраняется опыт жертвы.

Что Вы можете сказать о внешних влияниях на армянскую поэзию и прозу? Что доминировало в армянской поэзии XX века – армянская традиция или современные европейские тенденции? Армянский роман изначально был результатом европейского влияния. Можем ли мы найти в XX веке примеры «армянского способа» писать прозу, можем ли говорить о формировании какой-то армянской прозаической традиции?

Вообще в критике термин «влияние» или понятие «зарождения» в определенной степени считаются анахронистичными. Особенно осторожно надо использовать понятие влияния одной культуры или литературы на другую в случае связи двух или нескольких культур, взаимосвязи литератур. Отношения всегда сложней. Если есть воздействие, то всегда есть и противодействие, т.е. переоформление заново полученного извне. В любом случае связи необходимы. «Объект воздействия» необязательно пассивен. Нужно понимать, что культура, литература умирают, если не открываются вовне, по отношению к чужому. Это может создать проблемы, но может вызвать обновление. Поэтому вопрос получения извне имеет место на всех уровнях культуры. То, что для всех равноценно… становится призывом современности как таковой. В этом случае внешний-внутренний – это условные термины. Интересно, что до начала 1920-х годов обе наши литературы – западно- и восточноармянская – двигались вместе с современными течениями. Например, европейский символизм получил отзвуки не только у Мецаренца, Интры, Текеяна, но и у Теряна и Чаренца. Имела место общая символическая «чувствительность», точнее общий способ видеть и постигать мир и литературу. Остальное – индивидуальность писателя. То же самое относится к футуризму. Об этом я написал в книге «Армянский футуризм», которая вышла в свет в прошлом году в ереванском издательстве «Саркис Хаченц». В Тифлисе Кара Дервиш имел связи с итальянскими и русскими футуристами, но не копировал их. Он предложил нам литературные принципы, которые остались в тени символизма и армянской провинциальной, или «семинаристской», литературы.

После запрета на футуризм в 1923 году советская армянская литература стала следовать декретам московской советской системы. Интересно будет исследовать связи между Чаренцем и Маяковским, Теряном и Блоком. Моих познаний в русском языке недостаточно для выполнения такой работы. С принятием социалистического реализма мы вошли в иную модель, в своем роде «интернациональную», но не космополитичную, и здесь разрыв «армянской традиции» стал выполнением политической программы.

В противовес советскому периоду родилась, к примеру, традиция исторического романа, начало которой можно проследить вплоть до Раффи и Абовяна, ее источником вдохновения были армянские летописцы. Здесь современные армянские проблемы были перенесены в сферу исторического вымысла по принципу отдаления. Результат необязательно был воодушевляющим.

Попытки конкретного представления современной Армении были невозможны в 1930-х годах иначе, чем с идеологической точки зрения. Только в 1960-х годах действительность проникла в литературу. Здесь, как я полагаю, сыграли роль переводы американской литературы, в частности, Фолкнера, необязательно хорошо переваренные и понятые.

Спюрк изначально есть средство открытости. Это не значит, что писатели соответствуют этой открытости, имеют связи с другими литературами. На Ближнем Востоке господствовало «традиционное», провинциальное, ограниченное рамками гетто, т.е. преобладало сохранение традиций – до 1960-х годов, когда созрело новое поколение и начало нарушать традицию, например, Ваге Ошакан. В Спюрке на Западе американские армянские писатели, например, hАмастех, в целом остались в рамках взывания к памяти о потерянной родине. В произведениях на армянском языке нельзя найти отголосков американской жизни и литературы. Франкоармянская литература ближе французской. Однако мы не найдем здесь ни поэта-гиперреалиста, ни романиста-экзистенциалиста. Прозаики писали о современных им кризисах армянства на чужбине. Что касается поэтов – например, Сарафян был ближе Аполлинеру, Валери, но одновременно продолжал Текеяна и западноармянскую поэзию. Одним словом, эклектическое творчество, которое как будто отходит от армянской традиции, «очень близко» приближается к западной литературе, но не соединяется с ней. Как говорит тот же Сарафян в заголовке своей первой книги: поэзия – это стремление занять место особого «Барьер»-а между двумя крайними полюсами. Ни то ни это. И то и это.

Это парадоксальное местоположение делает гораздо понятнее «поиск места», которое не будет ни чужим, ни полностью родным. В любом случае литература кажется тем местом, где благодаря чуждому возникает необходимость в попытке установления собственной идентичности.

С 1970-80-х годов аудитория поэзии резко уменьшилась и продолжает уменьшаться быстрыми темпами. Художественная литература в целом становится достаточно маргинальной в нашем мире «визуальности» и социальных сетей Интернета. В чем Вы видите миссию поэта вообще и армянского поэта в частности в сегодняшнем мире?

Миссия поэта, писателя? Конечно, прошло время поэта – общественного деятеля, поэта-провозвестника или героя-интеллигента. С упадком идеологий, видимо, закончилось и время миссии. Тип погибающего поэта – Чаренца – для нас уже кажется необычным, хотя поэтов-бойцов в XX веке было немало.

Однако можно ли думать, что писательское дело совершенно отделено от своего времени – пустой, обращенный на самого себя, размышляющий только о себе, авторефлексивный труд? Разве роман, стихотворение, театр никак не связаны с обществом? Я так не думаю. Мы пишем наши книги или страницы, и сразу же после написания на бумаге или нематериальном носителе – сайте – все это направляется другим, читающим на нашем языке.

И обнаруживается связь слова с внешним миром. Это невозможно игнорировать. Следовательно, по крайней мере, если говорить о себе, в миссии поэта есть нечто другое – не превращать написанное в инструмент. Следовательно, быть бдительным, внимательным, беспокойным, ясно мыслящим – для всех современников. Поэт – это бдящий современник. Тот, кто все слышит, за всем наблюдает с близкого расстояния или издали. Он или во времени, или всматривается в его темные провалы. Прежде всего он следит за языком, т.е. за прошлой традицией – не забудьте, что матерью Муз была память. Но за пределами языка у него есть дело бдения над всеми существенными вопросами, которые занимают человеческую мысль и, конечно, самих носителей культуры. Когда «верховные интересы» сообщества – общины или нации оказываются под угрозой, выставляются на торг или искажаются, поэт не может оставаться в своей крепости и молчать.

Если он не уличный демонстрант, он, тем не менее, может протестовать, противостоять, оппонировать посредством слова. Поэзия изначально – деяние, которое идет против действующего в мире порядка, против идеологий, принятых образов мышления. Это не ограничивает поэзию, но показывает ее направление, побудительную силу.
В этом корень неудовлетворенности, таким образом поэзия приходит к отрицанию. Даже если ничего нельзя немедленно изменить и читателей очень мало, поэт остается голосом, провозглашающим «НЕТ ».

Наша проблема не только в потере большей части Родины, но и в угасании эмоциональной связи с ней спустя почти столетие. Сегодня уже нет бабушек и дедушек, которые могли бы рассказать своим внукам и внучкам о красоте потерянной земли. Она превращается в символ. Могут ли армянские деятели искусства каким-то образом укрепить эмоциональную связь с потерянной частью Родины?

Кинематограф, живопись, литература могут говорить о потере Родины, сохранять чувство этой потери, но не могут быть только хранителями памяти о потерянном. Они не только рычаги передачи. Парадоксальным образом, потеря – это уже «духовная родина».

Расскажите о главных идеях Вашей книги об армянской литературе Франции.

Книга «Полвека армянской литературы во Франции 1922-1972» имеет подзаголовок «От Своего к Другому», что представляет собой ее действительную тему. Я впервые написал историю франко-армянской литературы на основе газет, журналов, книг – начав с многочисленной армянской иммиграции в 1922 году и закончив символическим 1972 годом, который совпал с годом смерти крупнейшего армянского поэта во Франции Никогоса Сарафяна. Я назвал этот год символическим, потому что он в определенной степени обозначал конец, хотя печать и литература продолжали существовать и после.

Основная тема – проблема идентичности. для исследования формирования диаспорной идентичности мне нужно было истолковать напечатанные и ненапечатанные литературные произведения, объявления, иногда тексты, которые играли роль манифестов. Вначале был спасенный из депортации армянин, который осознавал чужбину как исходящую извне опасность. Он приносил из страны свою идентичность и во Франции чувствовал, что она под угрозой. Чужое прежде всего ощущалось как угроза и поэтому отвергалось. То же самое чужое представлялось и желанным. Таким чужим для армянина часто была француженка – любимая или отвергаемая. Если армянин оставался безразличным к этому внешнему миру, культуре и плоти, никаких вопросов не возникало. Так в раздвоении на чужбине существовали парные чувства отторжения и влечения. Поэтому первым способом противодействия была закрытость по отношению к ним – положение гетто. Однако очень скоро внешний мир начинает себя навязывать. Он притягивается, чтобы стать таким, для которого можно сделаться своим, т.е. ассимилироваться. Ассимиляция есть фаза идентичности, когда «Я» отказывается от самого себя, от прежнего единства с собой и желает стать иным, другим. Это часто называют растворением, отчуждением от армянства… Сохранение армянской идентичности (հայապահպանումը) – обычное дело между этими двумя полюсами. Во франкоармянской литературе имеет место и третья фаза, главным образом отраженная в произведениях Сарафяна, когда этот «иной», «чужой» становится составной частью «Я».

На вопрос «Кто я?» (см. «Венсенский лес») персонаж Сарафяна отвечает: не традиционный армянин, но офранцузившийся, ассимилировавшийся. Внутри персонажа есть и тот и другой. Он считает своими исторического армянина, традицию, язык. Так же как считает своей чужую культуру, которая «дала ему сознание», как говорит Сарафян.

Поэтому чужбина уже не воспринимается отрицательно. Это важная фаза становления «Я». Следовательно, Армянин здесь становится единством между двумя культурами, двумя языками, раздвоенным внутри себя, переходящим от одного полюса к другому – он словно постоянно обращается к родине и постоянно от нее удаляется. По Сарафяну, именно это «приближение-удаление» формирует такого диаспорного армянина, который не есть «чистый» тип как продукт идеологии, но смешанный, связанный с внешним, идущий от внешнего, многому обучившийся ярый патриот. Одним словом, согласно Сарафяну армянство не есть нечто фактически данное, но сознательным деянием сам себя сотворивший человек.

Вот тема этой обобщающей книги. Мысли, развитые в ней, в определенной степени актуальны, и она, кажется, была хорошо принята специалистами. Армянские литературоведы и «диаспороведы» не занимаются подобными вопросами… Прежде всего нужно читать по-французски. Кроме этого, нужно не «рассказывать историю», а владеть онтологическим мышлением. Простите мне мой критический подход, но бытие в Спюрке для большинства диаспорных армян – еще не осмысленная форма существования.



Поэзия:
Տեղագրութիւն քանդուող քաղաքի մը համար (1976, Пасадена; 1997,Глендейл)
Հատուածներ սենեակի մասին (1978, Бейрут)
Հակաքերթուած (1979, Лос-Анджелес)
Վայրեր (1983, Париж)
Մանտրաներ (1986, Париж)
Էր (1992, Ереван)
Հատուածներ հօր (1993, Ереван)
Ելք (1993, Париж) Литературная критика:
Տրամ (1980, Бейрут)
Գրիգոր Նարեկացի լեզուի սահմաններուն մէջ (1985, Венеция)
Կրակէ շրջանակը (1988, Антилиас)
Մարտ (1997, Антилиас)
Դէպի մեծ փոխաբերութիւն (1999, Париж)
Զրոյցներ բանաստեղծութեան մասին (1999, Ереван)
Ի գործ արկանել (2003, Монреаль)
Երկխօսութիւն Նարեկացիի հետ (2008, Ереван)
Հայկական ֆուտուրիզմ (2009, Ереван)

 
Проза:
Սեմեր (1997, Алеппо)
Հարուածը (1998, Бейрут)
Նշան (2000, Глендейл)
Պատկերը (2003, Глендейл)
Անունը լեզուիս տակ (2003, Париж)
Երկուք (2006, Глендейл)


Книги на французском языке:
Les Armeniens (1994, Брюссель),
Objets&Debris (1978, Париж),
Cinquante ans de Litterature Armenienne en France (2001, Париж).


Статьи в периодических изданиях:
Ազդակ (Бейрут),
Բագին (Бейрут),
Բազմավէպ (Венеция),
Բաց Նամակ (Глендейл),
Գարուն (Ереван),
Ի դէպ (Глендейл),
Ինքնագիր (Ереван),
Կամ (Лос-Анджелес),
Կայք (Париж),
Հանդէս (Тегеран),
Յառաջ, Միտք եւ Արուեստ (Париж).
Armenian Review, Le Croquant, Les temps modernes, Raft, Revue des deux mondes, Zeitschrift fur Genozidforshung.




Пятьдесят лет армянской литературы во Франции, от Своего к Другому (Заключение)
 
Подходя к концу нашего исследования, нам представляется бесполезным подводить итог пройденного пути и обобщать разнообразие затронутых тем. Однако мы можем выделить основные линии данной литературы изгнания, рожденной во французском культурном пространстве.

Географический путь следования в пространстве стремится к переходу от Востока к Западу, от традиционной культуры меньшинства, только совсем недавно открытой в Европе, к культуре и литературе, которые считаются значительно превосходящими восточную.

Причиной и происхождением этого перехода в пространстве и во времени является национальная катастрофа 1915 года. Она оказывается продолжением изгнания и совершает работу по разрушению. Армянская литература Франции – это посткатастрофическая литература. Мы увидели, как и каким путем травматичное прошлое, поначалу подвергающееся самоцензуре, затем внезапно появляется в текстах и становится темой. Мы также увидели, как рожденная в пространстве выживания литература становится фактором выживания.

Перемещение в пространстве и во времени – это принудительное отправление, отправление без возвращения. Оно передается образами путешествия – не исследования, завоевания или экзотической прогулки, а путешествия для выживания. Уцелевшие и изгнанники отправляются в путь, чтобы отстоять свое право на существование, и находятся в противостоянии с миром, отличным от них. От востока пустынь к западу городов они меняют свой мир, культуру и образ существования. Кризис ценностей является одной из форм более общего кризиса идентичности, который порождает вопросы и протест.

Анализ представленных произведений помогает нам выделить различные фазы взаимосвязи с новым миром. Чувство покинутости в Другом вызывает реакцию замкнутости, своего рода побега, безрассудство которого оказывается легче всего уловимой метафорой. Однако Другое появляется также как пространство освобождения по отношению к правилам жизни и прежним законам. То, что мы назвали «очарованием», включает в себя привлекательность Другого и в то же время недоверие, отказ, своего рода побег. Другое обладает качеством амбивалентности. Но на этом уровне оно мыслится, чувствуется, ставится человеком вне себя, за рамками себя, оно как бы не составляет часть его самого.

Во второй фазе взаимосвязи с миром структура, которая связывает Свое с Другим, меняется и вступает на путь внутреннего антагонизма. Потому что если Другое очаровывает Свое, это равносильно тому, что Свое носит в себе самом это очарование. Либо отказаться видеть антагонизм, либо воспользоваться предоставленным случа- ем. «Я» также оказывается искаженным, отчужденным, включенным в процесс добровольной ассимиляции. Конфликт между противоположными ценностями, противоречивыми потребностями продолжает продуцироваться через конфликт поколений, противостояние отцов и детей, которое появляется из-за внутреннего антагонизма, но в иной, ранее неизвестной, манере.

В третьей фазе оппозиционная структура Своего и Другого становится динамичной. Другое в Себе мыслится и рождается как часть Себя, как существенная составляющая Себя. Тема нового рождения, возрождения, перевоплощения может восприниматься как выражение этого процесса. Изгнанник становится двойственным существом, которое провозглашает свою принадлежность к двум странам, двум символическим территориям. Здесь и там, внутри и снаружи, прошлое и настоящее сосуществуют в более или менее стабильном равновесии, что очень красноречиво говорит об экзистенциальной хрупкости изгнанника.

Эти три фазы могут прекрасно сосуществовать, и нет необходимости видеть в них эволюционный процесс. Они позволяют описать идентичность в ходе формирования национальной идентичности, которая избавляется от некоторых своих черт, чтобы обрести другие. Новое рождение «сарафянов» точно определяет структурированную идентичность в их открытом/закрытом отношении к Другому.

Отношения, связывающие Свое и Другое, управляют литературными произведениями и идейными спорами. Основная тематика, вокруг которой кристаллизируется конфликт, это проблематика прошлого и нового. Однако мы увидели, что она восстанавливает две противоположные тенденции, два различных отношения к одной и той же реальности: должна ли литература представлять страну, прошлое и потерянный мир или должна открыться новому миру, чтобы постараться его передать? Жена Лота или Феникс? Большинство писателей Парижа (здесь и далее имеются в виду армянские писатели Парижа. – Прим. ред.) выбрали второй вариант альтернативы, уходя от литературы воспоминаний, как это обычно делают молодые писатели, дистанцируясь от памяти, чтобы отдаться удовольствиям и страданиям окружающего мира.

Культурная интеграция повинуется законам длительных процессов. Вопрос перевода и манеры письма в иных языках, нежели армянский – это место, где решаются отношения Своего и Другого. Вначале, в 1920-30-е годы, переводят мало. Нельзя сказать, что мало читают, но конкретная работа по переводу – это процесс противостояния двух языков, определение границ, возвратнопоступательное движение и переход от Другого к Себе. (На самом деле, если культурное Другое переоценено, оно редко проникает в пространство Своего.) В 1950-60-е годы обмен становится эффективным. Именно в этом случае, когда Другое ставится во главу угла, встает вопрос об «армянской мысли» – не для того, чтобы защитить Себя, сохранить свою собственную специфику, а чтобы породить мысль, адекватную для осознания новой ситуации.

Ошибочно считать, что эта «мысль» находится в ином месте, нежели литературное пространство. Именно в литературе и творческой манере она себя и находит. Она не зависит от конкретных произведений. Как любая литература, находящаяся в экстремальной ситуации и постоянной опасности, армянская литература изгнания вырабатывает свой собственный взгляд на условия жизни и существование людей, которые дают ей рождение. Таким образом, произведение является результатом, вместилищем и точкой отсчета для данного взгляда. Эта литература становится объектом чрезмерного «инвестирования».

В таких сложных отношениях, которые объединяют Свое и Другое – вплоть до появления нового сюжета, – приобретает значение поиск новых форм, видов выражения, еще никогда ранее не употреблявшихся армянами. Писатели Парижа находятся в безудержном поиске нового, а новое мыслится возможным лишь в действии и пространстве Другого. Это Другое определяется чаще всего географическим термином «Запад» или «западная цивилизация» вместе со своими экономическими, культурными и художественными составляющими.

Эти писатели принимают логику всех авангардистов, и мы удивляемся тому, как они смогли создать романы и рассказы, которым напрасно искать эквиваленты в предшествующих периодах армянской литературы. Триумф романического жанра и поэтического рассказа, даже если можно было бы его рассматривать как эффект более общего феномена, не становится тем не менее оригинальным. То же самое мы можем сказать о поэзии. Только у поэтов Франции можно открыть новаторское поэтическое письмо. И мы постарались сделать очевидным внутреннее противоречие идеологий литературных групп. Новаторство необязательно возникает под действием передовых политических или интеллектуальных взглядов. Для писателей поколения 1930-х быть передовым, прогрессивным значило создавать литературу сегодняшнего дня, выбирая настоящее в качестве ее объекта. Поэтому нужно понимать, что они не заинтересованы в воображаемом образе движения по кругу места рождения и возвращения, прошлого и будущего.

Писатели Парижа размышляют над своей ситуацией и своими произведениями под знаком перелома. Они стараются устранить связи с традицией, желая изменить «правила передачи» и преемственности. Но в то же самое время, добровольно или нет, схемы перехода устанавливаются. Если ситуация изгнания без возврата нова благодаря образуемому ею разрыву, то темы, мифы, тревоги устанавливают связи, переходы, связывающие время до и после 1915 года. Возвращение языческих тем, в частности, в форме обращения к богам с вопросом об их могуществе, обращение к главным образам литературной традиции, наконец, желание сформировать духовную родину, которое замещает и копирует реальную, устанавливают непрерывность мысли, подкрепленную языком и сознанием принадлежности к одной нации.

Желание устранить связи с традицией рождается не только в связи с экзистенциальной ситуацией, но также и вследствие особых отношений писателей с современной французской литературой. Эти отношения формируются благодаря моментальному контакту. В течение пятидесяти лет отмечают появление сходных литературных феноменов. В первом периоде, вплоть до начала 1930-х годов, можно наблюдать беспримерное развитие прозы (романы, поэтические рассказы, новеллы), что соответствует, в общих чертах, экспансии романических форм во французской литературе 1920-х годов. Только в 1930-е годы начинается время поэзии, незначительно отличающейся от французской поэзии того времени. В армянской поэзии можно найти такой же поэтический избыток и аналогичные проблемы расходящихся эстетических тенденций. Наконец, мы и здесь присутствуем при умножении литературных групп по примеру эпохи французского авангарда периода между двумя мировыми войнами.

Эти аналогии скрывают существенные различия. Опыт 1930-х годов определяет литературное сообщество как «символическое» место, а не как «литературную школу». В то время как французские литературные группы, в частности, сюрреалисты, умножают эстетические тезисы и этико-философские декларации, изобретают новые формы, армянские писатели Парижа ищут общий знаменатель, который позволил бы им объединиться, воздерживаясь от желания определить эстетические или философские позиции. Внешний поиск новых форм занимает гораздо меньше места, во всяком случае, он гораздо меньше связан с определенными темами. В сфере прозы появление романических циклов берет свое начало в традиции большого романа французских авторов-романистов. Безусловно, эти романические циклы и большинство изученных рассказов имеют «панорамную» цель, но в то же время это романы адаптации и интеграции, своего рода романы-посвящения чужому миру. Благодаря этому такие циклы вписываются в специфическую проблематику. В поэзии Сарафян, Топалян и Госдантян следуют урокам Валери, Аполлинера, Сандрара, Бретона или Арто, но создают свои собственные миры.

Проявляет ли в течение этого изучаемого полувека армянская литература Франции специфические черты?

Мы, конечно, не можем объединять индивидуальное с общим, присоединяя присущую определенному писателю черту к совокупности черт, которая характеризует понятие «армянская литература Франции». В то же самое время нам кажется, что, независимо от места выхода в свет, произведения, составляющие эту литературу, – результат уникального опыта. И это само по себе является значительным фактором для литературы, которая развивается в исключительной ситуации рассеяния. Если необходимо резюмировать упомянутый опыт в одной фразе, можно сказать, что он имеет отличительную черту противостояния между чужим и иным. Армянская литература Франции делает из чужого основной и практически единственный образ. Присваивая смысл замечания Ошакана о писателях Парижа, мы скажем: «То, что они принесли нам, – чужое». Бесспорно, эта фраза означает, что литература изгнания говорит о Другом как о Себе, она ставит на первый план колебания идентичности, слишком уверенной в себе и в своей самости и недостаточно внимательной к будущему. В этом заключаются ее оригинальность и особенность.

Подобный опыт отсутствует у писателей стран Ближнего Востока. Эти страны, которые в большинстве своем дали литературе более благоприятные условия для развития ввиду существования армяноязычной среды, учреждений и школ, не стали местом для такого опыта. И в целом бессмысленно говорить об армянском романе Ближнего Востока, даже если редкие творения в прозе А. Царукяна, Мушега Ишхана, Эдварда Бояджяна стараются передать болезненный опыт изгнания. На Западе, в США, где условия жизни были аналогичны французским, объединились, несомненно, талантливые писатели, однако их произведения были в большей степени обращены к прошлому. Редкие тексты, описывающие ежедневную жизнь изгнанников в Америке, подписанные Хамастегом, П. Нуригяном (1894-1988), Арамом Хайгазом (1900-1986) или Суреном Мануэляном (1906- ), не рассматриваются критикой в качестве значимых, и опыт, представленный в них, нельзя сравнить с тем, который стал для нас очевидным. Между прошлым мечты и невыносимым настоящим нет выбора, и это противостояние слишком примитивно, чтобы быть специфичным.

К тому же в США, так же как и на Ближнем Востоке, в отличие от армянской литературы во Франции, мы не встретим феномена литературной группы, несмотря на издававшийся более 50 лет в Бостоне журнал «hАйреник» и выход в свет журнала «Нор Гир» П. Нуригяна в Нью-Йорке. Ни один из этих двух журналов не стал рупором литературной группы, а сама литература не получила объекта для коллективного опыта. То же самое можно сказать о безуспешных попытках на Ближнем Востоке. Журнал «Нор Шаржум» в Каире в 1920-х годах, журнал «Наири» Царукяна в Алеппо в 1940-50-х годах, и позднее созданный в Бейруте «Багин» (1962) не являются платформой для кристаллизации образов, художественной восприимчивости или эстетики. Без сомнения, значимые произведения были созданы. Однако сложно говорить о литературном «поколении», которое открыло новое направление, исследующее мир, изобретающее язык. За пределами опыта произведения скорее вписываются в преемственность по отношению к традиции, чем в разрыв с ней. Далекая от постановки вопроса о полученном наследии армянская поэзия Ближнего Востока стремится идти проторенными путями вслед за поэтами начала века. Напротив, в Париже Сарафян, Топалян или Госдантян на разных уровнях совершают настоящее перевоплощение поэтической эстетики.

В двух упомянутых географических пространствах определенный консерватизм, чтобы не говорить о пассеизме (от фр. passe (прошлое) – пристрастие к прошлому, любование им при безразличном или враждебном отношении к настоящему, к прогрессу. – Прим. перев.), одновременно эстетическом и культурном, исключил возможность появления новаторских произведений. Желание возвысить и сохранить ценности, образ жизни, концепцию оставленного в наследство мира отцов, более или менее сознательное стремление склеить разрыв, который был вызван катастрофой и изгнанием, несомненно, провоцируют привычку замыкаться на себе как в США, так и в странах Ближнего Востока. Крайняя раздробленность и относительная концентрация объединяются. Ни в закрытых сообществах Ближнего Востока, ни на широких пространствах американских городов процесс познания нового мира не оставляет впечатления такой же смелости, как во Франции.

Не отрицая важность других социальных и индивидуальных факторов, мы полагаем, что это открытие осуществила армянская литература Франции. Именно здесь, где конфронтация с окружающим миром всего сильнее, опаснее и искажает больше, чем где бы то ни было, литература наиболее плодотворна. Пережитый сообща разрыв стал плодотворным и осознанным в творчестве. О романе и поэзии армянской диаспоры, выражающими жизнь за границей, сегодня можно судить именно благодаря произведениям армянских писателей Франции. Если изгнание было несчастьем, то писатели Франции дали надежду своими произведениями.

 

Перевод Алены Киселевой

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>