вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Обретение Армении" - Александр КАНАНЯН

10.10.2010 Александр Кананян Статья опубликована в номере №3 (30).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Александр КананянНа обложке нашего журнала были представлены соотечественники из Республики Армения и Спюрка – Франции, США, Ливана, России, Турции… И вот впервые мы представляем жителя Арцаха. До последнего времени мало кто слышал об этом поселенце в освобожденном Карвачаре, блестяще образованном, деятельном и глубоко патриотичном человеке. Еще пять лет назад жизнь Александра Кананяна оставалась в целом жизнью частного лица, но уже тогда имела одну чрезвычайно редкую в наше время особенность – принципы не расходились с поступками. Почувствовав себя армянином, Алекс не пытался выращивать на бесплодной почве диаспоры «комнатное растение» своей армянской идентичности – он вернулся на Родину. Осознав необходимость отстаивать каждую пядь освобожденной земли Арцаха, заселять ее и благоустраивать, он оставил Ереван и переехал на постоянное место жительства в древнюю «страну Цар».

Общественно-политическая деятельность Александра Кананяна началась с 2005 года, когда он постоянными наездами появлялся в Джавахке, помогая разгромленному грузинскими властями движению «Демократический альянс «Единый Джавахк». В 2008 году он стал одним из организаторов надпартийного движения «Миацум» в защиту освобожденных территорий, в 2009-м – членом инициативной группы по созданию партии «Армянский выбор».

Александр Кананян всегда был последовательным сторонником идеи недопустимости торга даже одним квадратным километром освобожденной армянской земли. В 2002 году он написал в местной карвачарской газете ряд статей на эту тему, но по понятным причинам эти публикации не имели большого резонанса. С 2008 года, когда политическая линия на сдачу территорий обрела более конкретные очертания, он начал выступать с лекциями против политики властей в студенческих и молодежных кругах Еревана, встречаться с гражданами по всей Армении. Несмотря на чинимые властями препятствия, встречи под лозунгом «Ни пяди земли» всегда имели успех. Алекс открыл в Интернете блог http://vaykuneci.livejournal.com/, стал выступать с постоянными пресс-конференциями вначале в рамках национальной инициативы «Миацум», а затем в качестве политического представителя «Армянского выбора».

Неповторимый стиль его острой и одновременно глубокой публицистики узнается сразу. Это постоянная интерпретация сегодняшней армянской реальности и сегодняшней проблемы нравственного выбора, стоящего перед каждым армянином, как отражения вечной темы борьбы двух начал – духовного, созидательного, и бездуховного, разрушительного. Алекс пишет не только на армянском, русском, итальянском языках, он один из немногих в нашей действительности людей, способных писать на грабаре и латыни. Одинаково точно и образно он излагает свои мысли об истории Церкви, о современной армянской политике, о людях, с которыми его сводила судьба, о красоте армянской земли.

Да, он максималист. Но, в отличие от многих, он заслужил право исповедовать бескомпромиссность и максимализм. То, что показалось бы фальшивым пафосом в устах столичного «властителя дум», занятого вольно или невольно в первую очередь собственным «пиаром», или в устах диаспорного «деятеля», пекущегося больше всего о своей респектабельности, выглядит совершенно оправданным и даже необходимым для человека, который каждый день вместе с другими поселенцами на освобожденных территориях помогает нам с вами практически обретать утраченную прежними поколениями армянскую землю, помогает нации заново пускать корни на отвоеванной оружием Родине.

ДЕТСТВО

Очень сложно и непривычно говорить о себе, своем детстве и юношестве. Есть некая внутренняя установка, которая не позволяет раскрывать на обозрение миру сокровенные воспоминания детства, юношества – лет, когда проходило твое человеческое становление – спокойное и бурное, типичное и нестандартное одновременно. Говорить о времени вхождения в жизнь сложнее всего, поскольку оно наименее привязано к логике и порядку вещей и по сути своей наиболее иррационально. Не раз упрекаемый своей любимой мамой за «непоследовательность» жизненного пути, я не мог мысленно не возразить ей, что смысл и порядок принятых в моей личной жизни «судьбоносных» решений не был следствием разбросанности интересов, поиска или переосмысления базовых ценностей. Он был скорее неким восхождением к тому, о чем я прежде мог не догадываться, к чему с момента появления на свет жизнь предопределена подсознательным стремлением воли.

Чем больше живешь, тем больше убеждаешься, сколь исполнено мудрости наставление, данное человеку со времен «становления» истории – следовать и не страшиться внутреннего гласа сознания, души и воли, если они подвигают тебя к созиданию, а не разрушению. Ибо всякое созидание есть величайший дар свыше, заложенный в природе каждого человека, именуемый «образом и подобием Божьим». Величайшим же и первейшим созиданием может быть только созидание самого себя, так как все иное будет лишь воплощением «вовне» того, что сокрыто в глубинах твоей сущности и сознания.

Я родился ночью 11 сентября 1974 года в Тбилиси. Мама часто рассказывала, что еще за час до моего появления на свет разыгралась сильнейшая гроза, а в момент родов ветер внезапно распахнул окно и под грохот грома окатил испугавшихся медсестер ледяной водой и крупицами града. К сожалению, отношения между моими родителями не сложились, и они развелись уже в первые месяцы после моего рождения, после чего своего отца – Рафаэля Дроевича Самунджяна – я больше не видел. По образованию он был историком, но большую часть жизни проработал в системе противопожарной безопасности. По рассказам матери, он был грамотным и остроумным человеком, даже сочинил музыку и текст двух песен, посвященных пожарникам и опасностям их профессии. Его предки были уроженцами одного из крупнейших городов древнеармянского бдешхства Нор-Ширакан – Салмаста. В отличие от большей части «персидских» армян, они переехали в Тбилиси лишь к концу XIX века. Хорошее знание персидского языка помогло его отцу Деренику (Дро) на долгие годы «трудоустроиться» в советском посольстве в Тегеране. Среди прочего он был привлечен к технической организации известной тегеранской встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Роль отца в моем воспитании взял на себя Давид Ованесович Кананов(ян) – дедушка по материнской линии. Ему я обязан большей частью своих базовых жизненных установок и принципов воспитания, его же фамилию я и ношу с детства. Трудно переоценить тот огромный вклад, любовь и многолетнюю последовательность, с которыми и благодаря которым строились наши отношения, происходило мое человеческое становление. Давид по образованию был историком, но, как и мой отец, большую часть своей жизни провел на военной службе – прошел через войну, потом шесть лет был военкомом одного из центральных районов Тбилиси. После ухода со службы дедушка 19 лет проработал в Министерстве транспорта главой отдела, ответственного за координацию военных перевозок. Его родители и сам он чудом уцелели во время сталинских репрессий, поскольку до революции их достаточно многочисленный княжеский род обладал немалым состоянием как в Тбилиси, так и в Джавахке, где им принадлежали несколько сел и обширные земельные угодья. В XIX веке один из представителей семейства – Антон Кананян (похоронен на офицерском кладбище Ахалкалака) занимался внедрением в повсеместное сельхозпользование привезенных из Европы новых высокоурожайных сортов пшеницы.

Материнский род Кананянов происходил из Карина – главного города «Высокой Армении», ныне известного как Эрзрум. Их необычный путь в «Закавказье» не был связан с миграцией каринских армян в Джавахк в 1828-1830 годах. Еще в XVIII веке один из представителей семейства переехал в Россию, где поступил на военную службу, которая к тому времени, вкупе с более древней традицией священничества, стала для рода наследственной. Обстоятельства сложились таким образом, что к началу первой русско-иранской войны (1802 г.) представитель рода Давид Кананов в составе корпуса Ермолова оказался в Тбилиси. На древней едва сохранившейся тропе через Крестовый перевал до сих пор виден большой каменный крест, воздвигнутый Ермоловым в ознаменование установления российского владычества к югу от Капкохского (Кавказского) хребта. У его основания высечены только два имени – Ермолов и Кананов. После русско-турецкой войны 1826-1828 годов, еще до переселения каринских армян, Давид и его сын Ованнес (по семейной традиции имена Давид и Ованнес передавались от первенца к первенцу) в награду за проявленное во время боевых действий мужество получили в собственность ряд джавахских сел. С тех пор связь семейства с Джавахком становится неразрывной, несмотря на факт проживания большей части рода в Тбилиси. Надо признать, что Кананяны в известные мне времена не особо преуспели в предпринимательстве, предпочитая «стяжанию благ» службу в войсках и на церковном поприще. Лишь немногие, как, например, мой прадед Ованнес, «отклонялись» от традиционных родовых «поприщ», занимаясь юриспруденцией или развитием новых технологий.

Несмотря на то что у нас с матерью – профессиональной журналисткой Норой Канановой – была отдельная квартира, большую часть времени я проводил в доме дедушки. Даже место ученичества – 56-я русская школа – было избрано исходя от близости к его дому. В 1983 году умерла его супруга Евгения, и я перебрался к нему в комнату. В достаточно просторной спальне-кабинете находились книжный шкаф, закрывающий всю стену до самого потолка, с тремя тысячами книг по истории, философии и военной стратегии, и старинный письменный стол, сидя за которым я днями напролет листал казавшиеся тогда неподъемными тома Большой советской энциклопедии, Атласа офицера и пособия по военной стратегии и топографии. Любовь к истории и картам возникла у меня еще в раннем школьном возрасте. Используя обыкновенную копировальную бумагу, я несметное количество раз прорисовывал на страницах альбомов для рисования или листах ватмана карты древних и не столь древних государств и по специально разработанным для этого правилам пытался переигрывать известные войны, от египетско-хеттских и Пунических до Второй мировой. В военной истории меня всегда привлекали считавшиеся безысходными ситуации. С детства я был против какой-либо, даже самой «оправданной», капитуляции, считая, что только осознанное сопротивление военно-политической элиты до последнего человека способно даже в случае общего поражения сохранить возможность для нового возрождения и грядущих побед.

Историческая география, история и картография заняли постоянное, но не единственное место в перечне моих интересов. Будучи с первых лет не в ладах с математикой, я тем не менее не «сторонился» иных точных наук, в частности, астрономии – другой великой любви детства. Если старший из двух маминых братьев, мой дядя Иван (Ованнес), будучи полковником, «обеспечивал» мой контакт с военной реальностью, то ее младший брат Сергей – физик-ядерщик по профессии – стал моим «проводником» в дебри астрономии, астрофизики и теории относительности, которая была одним из самых ярких «впечатлений» раннего юношества. Книг по астрономии и физике в доме было более чем достаточно, и рассуждения о квазарах, «черных дырах», «красных гигантах», спектрах звезд и наблюдении за переменными были главными темами наших бесед многие годы.

Однако астрофизика не стала главной любовью детства. Ею была органическая химия. Ничто, даже история, так не увлекало меня, как эта наука. Как-то в четвертом классе, попав в библиотеку, я случайно взял в руки учебник общей органической химии и был несказанно заинтригован видом формул бензоловых колец и «кажущейся» сложностью классификации «ИЮПАК». Каждую неделю дедушка давал мне на школу по 3 рубля – по тем временам достаточно приличную для школьника сумму. От школы до здания редакции, где работала мама, – шесть автобусных остановок, и на этом расстоянии находилось аж семь книжных магазинов. Продавцы этих магазинов, несмотря на повсеместно присущую им в советское время неучтивость, знали и любили меня. За школьные годы я успел собрать внушительную собственную библиотеку по органической химии, истории и астрономии. Среди сохранившихся остатков моей некогда внушительной коллекции книг по органической химии – двенадцатитомник «Общей органической химии», четырехтомник Марча, пособия по стереоселективному синтезу и биохимии. В подвале дома я «обустроил» целую лабораторию, главным поставщиком химикатов и специальной аппаратуры для которой была близкая подруга матери Нина Яшвили – доцент кафедры органической химии Тбилисского государственного университета. Почти два десятка лет спустя я передал остатки лаборатории Карвачарской средней школе, которая и сейчас использует мои колбы самого «изощренного» вида для демонстрации опытов в рамках учебной программы.

У читателей-соотечественников обязательно возникнет вопрос: осознавал ли я в те годы свою национальную принадлежность, как и насколько я считал себя армянином? Это многогранный вопрос. Обращая взгляд назад к годам детства, сразу же отмечу, что они были полностью «анациональны» по своему содержанию, окраске и осознанию армянской составляющей моего бытия. Конечно же, я знал, что я армянин. Я знал в общих чертах историю своего народа, хорошо представлял географию своей Родины – как исторической, так и «советской». Я знал, что Армения – одна из древнейших стран, обладающая значимым культурным наследием. Я знал, что в начале советской эпохи ее нещадно и бессовестно обкроили. Но знание этих фактов было лишено эмоционально-пассионарной составляющей. Я мог играть в византийского императора или сасанидского шахншаха, перекраивать границы, заключать или нарушать договоры, и в этих играх Армения как страна для меня так и оставалась объектом, некой важной географической единицей, но не более того. Не могу сказать, что я не любил Армению, я просто не осознавал, не чувствовал в себе обязывающей внутренней связи, императивно привязывающей меня к ее судьбе. Армянским языком я не владел совершенно. Я был единственным из семи армян в моем школьном классе, который не знал даже двух-трех слов на своем национальном языке. Я не случайно написал «национальном», а не родном, языке, так как тогда я относился к нему именно так. В те годы мне иногда приходилось слушать обрывки армянской речи, изобиловавшей русскими и грузинскими заимствованиями – звучание и носители этой речи, как говорится, оставляли желать лучшего. Но и русский не был единственным языком моего детства. Вторым моим языком был грузинский. Сейчас, когда я, в полной мере понимая его пассивно, с трудом «склеиваю» на нем простейшие предложения, может показаться странным, сколь близким сердцу был тогда мне этот язык.

Александр КананянДома все мои близкие говорили только на русском, господствовавшем в семье матери немалых два столетия. Русский был для меня сугубо информативным языком приобретения знаний, на котором было прочтено множество научной, фантастической и приключенческой литературы, но он так и не стал мне родным в культурологическом смысле. Классиков русской литературы я не любил и по возможности не читал, хотя знал произведения Пушкина на исторические темы, уважал Лермонтова, ценил Достоевского.

С грузинским дело обстояло иначе. Когда мне было четыре года, меня отвели в детский сад № 1, где в официальном употреблении был грузинский. Уже через полтора года, когда меня, в отличие от моих друзей-грузин по детсаду, отдали в русскую школу, я запротестовал. Тбилисский район «Ваке», где жил дедушка, к этому времени уже давно считался «правительственным», и о бывшем армянонаселенном пригороде досоветского Тбилиси там уже ничего не напоминало. Армяне стали там «музейной» редкостью еще за два-три десятилетия до моего рождения. Все мои друзья – соседи по дому – были грузинами, и языком нашего общения всегда был только грузинский. Многие годы я воспринимал его как язык дружеских контактов, пересуд, чуть позже – уличной брани и выяснения отношений. Я никогда не обладал заметной физической силой, но это не мешало мне быть уважаемым, а для недоброжелателей – избегаемым. Сказать, что я как армянин в те годы чувствовал себя хоть как-то ущемленным, было бы неправдой. Никто из сверстников по дому не воспринимал меня как инородца. Иногда, по случайным поводам, когда речь вдруг заходила о национальной принадлежности, вспоминали, что я «руси», т.е. русский, так как мои домочадцы в семье говорили на русском. Но это утверждение никак не влияло на мой «статус» члена «дворовой общины». А ведь мы были очень инициативной «общиной». С моим соседом по первому этажу Гиоргием Лоладзе мы даже создали нашу «мини-империю», дипломатией и «иными» методами подчинив себе окрестные здания. Это была «просвещенная» мини-империя, чья история могла бы стать основой сюжета для очень динамичного детского романа.

Все же с отдельными ситуативными проявлениями армянофобии мне прямо или косвенно приходилось встречаться. Случалось, после «военных экспедиций» с использованием яиц, муки или песка мы возвращались домой в не очень опрятном виде. Тот или иной родитель, порицая свое чадо, мог по привычке сказать: «На кого ты похож, ты грязный, как армянин!» Бывало, знакомясь с родителями друзей, иногда приходилось слышать: «У тебя красивые черты лица, ты грамотный мальчик, как ты можешь быть армянином?!» К этим словам я относился как к спонтанному отголоску местного фольклора и не воспринимал их серьезно. Лишь много лет спустя я в своих работах охарактеризую армянофобию как институциональный элемент этнопатологии грузинского самосознания. Отвечал ли я на эти оскорбления? Чаще всего только суровым детским взглядом, но и его было достаточно, чтобы услышать в ответ: «Не обижайся, мальчик, я пошутил(а)».

Наверное, стоит рассказать и о своих «политических убеждениях» тех лет. Советский строй я невзлюбил с детства. Мой дедушка приходил в ужас от моих картографических игр по ликвидации СССР. Восстание начиналось в горах Армении (именно так!), затем созданное ополчение ликвидировало Азербайджан, входило в Грузию и далее – на Северный Кавказ, Украину, Белоруссию, Прибалтику и т.д. Сразу же замечу, что речь шла не об армянском, а о неком всеобщем восстании всех и вся против советского строя. Еще будучи учеником второго класса, я написал на несколько страниц рассказ о том, как в центре Тбилиси вдруг возник вулкан и как советское руководство во главе с Шеварднадзе (тогда председателем ЦК КП Грузии) бросило народ умирать, улетев на вертолете со своим золотом. Когда эта иллюстрированная цветными карандашами тетрадь с «портретом» Шеварднадзе, выглядывавшего из окна вертолета, попала к видавшему сталинское время дедушке, ему чуть плохо не стало, и он целый год выпытывал, кто же меня «учил» подобным вещам. В последующие годы меня не раз вызывали к директору за неуважение к красному галстуку или «издевательства» над портретами Маркса и Ленина. К счастью, все обходилось строгими замечаниями и обещаниями более так не поступать. Таким было мое детство – полное всевозможных увлечений, безмятежное и бурное одновременно.


ОБРЕТЕНИЕ АРМЕНИИ

Вот так я пришел к 1988 году. К моему 14-ти летию мое увлечение органической химией уже давно носило системный характер. Я впитывал в себя множество томов специальной литературы и даже давал советы аспирантам, что и как синтезировать в рамках научных исследований кафедры органической химии ТГУ. Моя учительница по химии украинка Нила Петровна, которую смертельно боялась вся школа и за вздорность характера ненавидели все остальные учителя, писала бесконечные письма в Москву с просьбой обратить внимание на мои «достижения» по синтезу ряда алкалоидных соединений. Но Москва, сама того не ведая, стоявшая у порога политического краха, по словам все той же Нилы Петровны, уже была не той, что прежде – письма так и не удостоились внимания ученых мужей МГУ.

Александр КананянПомню новогодний стол 1988 года, планы, которые я строил. Ничего не предвещало бури. Разве что в первых числах января, беседуя с Гиоргием Лоладзе (который в том числе благодаря моим «везирским» усилиям около пяти лет был «императором» соседних восьми зданий), мы вновь пришли к заключению, что государственный строй СССР – полный «отстой» и не имеет будущего. Кто из нас в тот миг мог предположить, что его видимый развал начнется уже в считанные дни?

Начало Арцахского движения и сумгаитская резня застали меня врасплох. Все имевшие до этого место реальные политические события и мои виртуально-игровые войны происходили недосягаемо далеко или на бумаге. Такие понятия, как митинг, резня, требования к Москве были теоретически ожидаемым, но на практике невиданным явлением. Но явления эти очень скоро стали явью. Развал страны, разложение работы научных институтов подсказывали мне, что в ближайшей и среднесрочной перспективе в такой стране, как Грузия, академическая наука будет оттеснена на задворки жизни и вряд ли когда-либо сможет иметь будущее. Тем временем события развивались по нарастающей, и уже в апреле митинги в Тбилиси стали обыденным явлением. Никогда не забуду, как в преддверии первого апрельского митинга городские власти стали впервые крутить по телевидению американские боевики «Кобра» и «Коммандос», дабы удержать людей в домах.

События в Арцахе, «миротворческая» активность Москвы по сдерживанию армянских устремлений все более и более наполняли мое сердце гневом, а сознание – долгом по отношению к своей исторической Родине, которую я стал воспринимать таковой только сейчас. Все, что можно было найти дома по истории и культуре Армении, было прочитано и переосмыслено. Я впервые осознал себя армянином не в смысле факта этнического происхождения предков, а через причастность к судьбе конкретной национальной общности, которая в горниле назревающей войны взяла путь на восстановление государственной независимости. К концу 1988 года я уже был «сознательным» армянином, ежедневно интересовавшимся и издали болевшим за судьбы Родины. Но такими были десятки, если не сотни тысяч армян, разбросанных по всему миру…

Параллельно в Грузии стремительно нарастал национализм. Он и прежде в латентной форме был модным, но теперь принимал все более ярко выраженное «неконструктивное» содержание по отношению к проживающим в ней нацменьшинствам. Но сказать, что лично на мне это как-либо отразилось, я не могу. Мое знание грузинского не создавало мне лишних проблем, а грузинское окружение продолжало воспринимать меня как и прежде.

1988 год стал для меня одним из самых противоречивых. Старый мир рушился и уходил безвозвратно, а новый тогда страшил своей неопределенностью. Решений еще не было, но было необъяснимое чувство того, что я стою у порога самого важного выбора в жизни. И время не заставило себя долго ждать. Картины Спитакского землетрясения декабря 1988 года и рассуждения моего ближайшего окружения о неминуемом крахе зажатой в тюркские тиски малой и обреченной Армении возымели на меня противоположный эффект. В ответ на разговоры своих родственников о необходимости срочно переезжать за границу или хотя бы в Москву я впервые задумался о переезде в Армению, хотя само озвучивание этой идеи в среде тбилисских армян сразу же вызывало всплеск язвительных эмоций и презрительное отторжение. «Парень, а был ли ты хоть раз в Армении? А знаешь, как там относятся к приезжим и неармяноязычным? А знаешь, что ереванцы – дикий провинциальный народ, выращивающий зелень на крыше здания Совета Министров? Ты слеп и не видишь, что у армян в Армении нет будущего», – вот что я слышал от очень и очень многих тбилисских армян, как от друзей семьи, так и случайных знакомых. Во всех них было что-то безмерно мерзкое и жалкое одновременно. Уродливое вырождение мировосприятия, отсутствие чести и национального достоинства, безвольное прозябание вымирающей в мещанском самодовольстве общины – вот какими предстали мне мои соотечественники в Тбилиси.

Безусловно, можно возразить, что в досоветском Тифлисе был создан существенный пласт восточноармянской культуры, что здесь был сформирован Армянский Национальный совет, переехавший позже в Ереван и ставший откровенно пораженческой и недееспособной властью в Первой республике. Еще век назад тифлисское армянство могло рассматриваться противоречивым сообществом, которое в какой-то мере играло роль в деле консолидации Армянства. Но город сей не стоял на армянской земле и по сути своей никогда не был армянским. Миф «армянского Тифлиса» был метафизически ложной конструкцией и онтологически обреченным уродливым детищем времен падения славы и силы Нагорья. Он должен был рухнуть – с падением Российской империи и советизацией «армянский Тифлис» покатился по пути стремительной деградации, когда все заложенные диаспорностью пороки проявились с наибольшей силой.

Сегодня я мог бы с большим «пониманием» и милосердием отнестись к своим несчастным тбилисским соотечественникам, но тогда один вид их вызывал у меня нервную дрожь. Многие из них были неплохими и образованными людьми, но именно они «из лучших побуждений» сделали все возможное, дабы воспрепятствовать моему возвращению к Армянству. Многие из тбилисских армян, читающих эти строки, могут «оскорбиться в лучших чувствах своих», но пусть они взглянут в глубь души и вспомнят, среди какого общества и как они еще живут. И пусть это прозвучит не по-христиански, но когда придет к ним день их, я не пролью по ним ни единой слезы.

Виртуальное решение о моем возвращении в Армению было принято именно тогда – в декабре 1988 года. Но главным и основополагающим шагом к нему стало именно изучение языка, без знания которого возвращение потеряло бы всякий смысл. Конечно же, я никогда не забуду тот примечательный и важнейший в моей жизни день – 3 января 1989 года. Вечером, взяв в руки том Большой советской энциклопедии со статьей «Армения», я переписал на бумагу буквы армянского алфавита. О его существовании я знал годами раньше, но только в тот день я впервые попытался начертать на нем имя своей страны – Հայաստան. Изучение армянского языка было для меня делом воистину нелегким в силу целого ряда объективных и субъективных причин, главной из которой было банальное в своей тотальности его незнание. Я буквально знал только два слова – չէ и չկա, при этом думал, что второе из них является антонимом первому и означает «да». В моем окружении армянским не владел никто, не было книг, учебной литературы. Даже те из знакомых мне армян, которые кое-как говорили на местном разговорном диалекте, письменностью не владели вовсе и уверяли меня, что литературный язык чрезмерно сложен и непонятен и что вообще зря я «дурью маюсь», надо, дескать, учить перспективные языки – английский, немецкий или же совершенствовать грузинский и менять фамилию на «-швили или «-дзе».

Затронув тему смены фамилий или их окончаний, сразу же отмечу повсеместный характер этого явления, который превосходно иллюстрируется на примере моего же школьного класса. Из 36 человек в моем классе было семь армян, из которых армянским не владел только я. К моменту окончания школы в 1991 году в нашем классе «осталось» только двое армян – я и Нана Галстян. С остальными произошла известная метаморфоза – Амирханов вдруг превратился в Мирдзвели, Сафарян – в Окропиридзе и т.д. Они сразу же стали ярыми грузинскими националистами, как бывало с такими людьми во все времена...

Я же переписывал вручную десятки книг – все, какие смог добыть в тбилисских книжных магазинах. Как я уже говорил, в основных книжных магазинах города меня знали с детства. Когда нежданно-негаданно я стал интересоваться книгами на армянском, продавцы, недоуменно корчась, раскрывали полки, покрытые толстым слоем пыли, где обнаруживались высланные по квотам взаимообмена армянские книги, в основном гуманитарного содержания. Их никто никогда не покупал, и они нередко использовались на «технические нужды» или же попросту гнили на складах. Некоторые из этих книг мне просто дарили в знак «сочувствия» моим странностям. Надо признать, что, в отличие от армян, грузины, друзья семьи, с пониманием отнеслись к моему желанию уехать в Армению, справедливо соглашаясь, что в новой Грузии у негрузин будет мало шансов чего-либо достичь.

Только в марте от нашей армянки-уборщицы я с удивлением узнал, что помимо печатных букв в армянском существуют не отмеченные в энциклопедии рукописные. Говорю «с удивлением», поскольку, к примеру, в грузинском языке отдельного рукописного варианта письма фактически не существует. Помимо книг я переписывал статьи из газеты «Хорурдаин Врастан» («Советская Грузия»), выпрашивал из двух-трех сохранившихся армянских школ города учебники «Родной Речи» для начальных классов. При этом у меня не было словаря, и я совершенно не понимал, что писал, пока в июне 1989 года случайно не купил в книжном магазине Авлабара только что вышедший в свет армяно-русский словарь под редакцией Е. Галстяна. Благодаря этому словарю я начал познавать значения сотен знакомых по переписыванию, но неведомых по смыслу слов.

Летом того же года я поехал к нашей последней родственнице в Джавахке, которая и ныне в глубокой старости продолжает жить в Богдановке – сегодняшней «Ниноцминде». Там я впервые оказался в армяноязычной среде и обнаружил для себя отличия между восточноармянским и западноармянским литературными языками, а также в полной мере освоил основные каноны армянской орфографии в их классической и советской редакциях. Каждый день в семь утра с восходом солнца я направлялся к близлежащему высокому холму, на вершине которого армяне из соседней деревни Вороджк (Ороджалар) построили маленькую квадратную часовню – «сурб». Там, в тени скалистых утесов, я днями напролет продолжал трудиться над армянским языком, все более открывавшим передо мной богатство и разнообразие своей лексики и грамматических форм. В Джавахке я впервые открыл для себя грабар – древнеармянский язык – и был потрясен его благозвучностью и величием. Там же мне попала в руки сравнительная грамматика восточноармянского и западноармянского литературных языков, благодаря которой я составил для себя сравнительную таблицу грамматических соответствий и время от времени упражнялся, как сейчас бы сказали, в конвертации восточноармянских форм в западноармянские. Навыки, которые позволили мне в будущем не только изъясняться, но и написать ряд статей на западноармянском в журналах диаспоры. В Джавахке мне открылась и антиармянская сущность грузинского национализма, самоутверждающегося за счет отрицания, попрания и осквернения всего армянского. К сентябрю насчет будущего армян в Тбилиси у меня не оставалось ни тени сомнений.

Вернувшись за школьную парту в сентябре 1989 года, мы уже без удивления обнаружили, что прежнюю учительницу грузинского языка уволили из школы за ее абхазское этническое происхождение. Ее место заняла несколько полноватая, но миловидная Маико, которая только что закончила институт и была «преисполнена» эмоционально-примитивной «ревности» за свою грузинскую родину. Уже на первом уроке она заявила, что все негрузины, и в первую очередь армяне, являются гостями Грузии и если они еще хотят на какое-то время в ней задержаться, то обязаны прилежно учить язык «хозяев гостиницы». На сие замечание я отреагировал очень сдержанно, заметив, что оставаться в грузинской «гостинице» у меня нет никакого желания и по достижении совершеннолетия я сразу же и с удовольствием ее покину. С тех пор я игнорировал уроки грузинского языка, демонстративно раскладывая на парте армянские книги и изучая армянский язык. Бытовая и «интеллектуально-политическая» армянофобия уже давно не была для меня секретом, но я не мог себе представить, сколь иррационально невыносима для общегрузинского сознания армянская письменность. Казалось бы, совершенно нормальные парни или девушки так и норовили порвать книгу на армянском языке или плюнуть в нее. Когда же они увидели нарисованную моей (с детства опытной) рукой карту Армении по Ашхарацуйцу (Армянская география V-VII вв.), мой товарищ по соседнему зданию, сын академика – Ираклий Кипшидзе (в будущем работник МИДа), с которым мы вместе учились и дружили с детства, в ярости выхватил нож, и только железная рука другого одноклассника Мераба Царькова спасла его от преступления.

Армянофобия становилась все более явной и на митингах. Грузинские ораторы, непонятно почему, все норовили угрожать Армении, образно сжимая ее в кулаке, так как, по их словам, само существование Армении зависело от их «милосердия». Я относился с юмором ко всем этим проявлениям, и лично меня они никак не задевали. Все время я продолжал посвящать главной цели – изучению языка.

Длительное время многие из моих близких надеялись, что мое «увлечение» армянским скоро пройдет, но уже к началу 1990 года всем стало ясно, что если я и буду поступать в вуз, то только в Армении. Тогда мама, потерявшая надежду на мое «отрезвление», отвела меня к Норайру Ертевцяну, заведовавшему отделом писем в армяноязычной газете «Хорурдаин Врастан», чтобы последний оценил мои познания в армянском на предмет сдачи общеобязательного минимума по этому языку. Норайр, оказавшийся очень милым человеком, попытался было поговорить со мной на армянском, но я, не имея никакого опыта разговорной речи, так и не смог ответить ни на один из его вопросов. Помню, как он сочувственно взглянул на маму, видимо думая, как бы ей в более мягкой форме сказать, что шансов сдать экзамен у меня нет. Надо было «спасать лицо», и я предложил ему продиктовать мне какой-нибудь текст. Норайр посмотрел на меня с еще большим сочувствием, но я настоял на своем, и он, взяв (о ужас!) устав коммунистической партии, начал диктовать один из его отрывков. Поскольку я уже успел «набить» руку и писал быстро, он не мог проследить, как я пишу, и диктовал все новые и новые абзацы. Когда я исписал более двух листов, он предложил остановиться и стал внимательно всматриваться в написанное. Его лицо выражало уже не сочувствие, а удивление. Во всем тексте он обнаружил только одну орфографическую ошибку. Ситуация была спасена, и он настоял на том, чтобы безвозмездно давать мне уроки языка. К этому моменту я уже успел выучить наизусть все таблицы склонений и спряжений, но его помощь оказалась невероятно полезной в проработке стилистики и приобретению навыков устной речи. К большому сожалению, он скончался почти сразу же после своего шестидесятилетия.

Летом 1990 года я впервые приехал в Ереван. Я пробыл там всего несколько дней, но какие это были дни! Я познакомился со множеством самых разных людей, посетил Св. Эчмиадзин, Гарни, Гегард. К впечатлениям о посещении Эчмиадзинского монастыря я вернусь позже, но о первом посещении Ереванского государственного университета стоит рассказать прямо сейчас. В Ереване, как и во всей Армении, родственников у меня не было. Я остановился у двоюродной сестры одной из подруг матери. Ее соседка Лаура Манукян работала в редколлегии ЕГУ. Прослышав о моей целеустремленности в изучении языка, она поделилась информацией с коллегами, и за день до отъезда меня вдруг пригласили в университет и подарили сразу несколько коробок с книгами. Так я стал счастливым обладателем сразу многих пособий по грабару, сочинений древнеармянских историков и книг по армянской филологии.

Александр КананянОставшуюся часть лета я посвятил изучению грабара – древнеармянского языка. Учитывая, что и литературным восточноармянским я владел еще в ограниченной мере, дело казалось достаточно сложным. Но выбора не было, и я днями постигал таблицы склонений и спряжений уже третьего по счету из армянских языков. Под звуки классической музыки – а в детстве, кроме классики, я никогда ничего не слушал – я по нескольку раз читал вслух произведения армянских историков, и грабар непрерывной благодатной струей вливался в меня, овладевая моим сознанием, мышлением, формируя образ иной, вечной, Армении. Фактически получилось так, что я изучил основы грамматик трех армянских языков одновременно. Все они, будучи мне прежде одинаково неведомыми, становились одинаково родными. Но, конечно же, грабар я любил больше всего. Зная историю возрождения иврита, я никак не мог простить Хачатуру Абовяну его «Ран Армении», написанных вызывающим у меня и ныне отвержение языком. Проблемы грабара, его возвращения в школьное образование и идея его возрождения с тех пор не покидали меня никогда.

В начале рассказа об изучении языка я упомянул о субъективных преградах на этом пути. Преград, конечно же, было множество, но непреодолимой казалась лишь одна – невозможность в полной мере стать носителем армянской языковой культуры в такой же степени, как взращенные на ней «с колыбели». Но и эта психологическая преграда пала, когда в декабре 1991 года я на «отлично» сдал строжайший экзамен по армянскому языку и литературе в Духовной Академии Св. Эчмиадзина. Однако это, безусловно, уже иная тема. В сентябре 1991 года я покинул Грузию, где еще продолжали жить мама с дедушкой, и более никогда на постоянной основе туда не возвращался. Первый шаг к репатриации и высшему образованию на родном языке был сделан. Я оказался в Армении за несколько дней до провозглашения ее независимости и вернул себе утраченное предками двумя веками ранее знание родного армянского языка.

Казалось бы, описание периода жизненного пути, ставшего для меня «обретением» Армении, завершено. Но тема эта не будет исчерпана, если не отметить ряд важных для меня положений. Я не хочу, чтобы это «обретение» рассматривалось как некая заслуга. Я всегда рассматривал мое возвращение к Армянству как долг, как саму собой разумеющуюся данность. Ибо сейчас я более чем когда-либо прежде уверен, что для наиболее полной и гармоничной реализации заложенных в каждом армянине созидательных потенций, необходим возврат к истокам нашего бытия – Родине и языку. И возврат этот не есть нечто невозможное и запредельное чаяниям «простых» людей. Я убежден, что среди армян «простых» людей нет по определению. Надо только возжелать, проявить волю, а остальное приложится. Как и когда – не всегда нам решать. Совершенно необязательно изучить язык досконально во всех его частностях, временных и структурно-стилистических формах, ибо, как я уже говорил, язык – это не многотысячный список терминов и понятий, заключенных в фонетико-грамматическую оболочку. Язык – это великая, коллективно живая в каждом из нас, созидательная сущность. Если выучить алфавит – впитать и оживить в себе священные и непреходящие очертания «начертанных нам таинством истинного света славы Предвечного в чреве Святого и Чистого Месропа» армянских письмен, если выучить простейший набор слов и хотя бы пару часов в месяц посвящать изучению языка, то на многое вы взглянете совершенно иначе. Язык сам раскроет перед вами силу своего благодатного проницания и частицу своего, зажженного на заре истории пламени, питаемого ладаном творения, жертвой всесожжения прошедших и светом свершений грядущих после нас поколений.


ГРАБАР КАК КЛАССИЧЕСКИЙ ЯЗЫК АРМЯНСКОГО МИРА

В истории моего личного «обретения» Армении я не мог не затронуть тему грабара, приобщение к которому даровало мне ни с чем не сравнимую радость проникновения в армянскую вечность и иное по своим параметрам видение сущности Армянского мира. Именно поэтому я считаю уместным высказать свои соображения по столь важному для меня вопросу, как роль и функциональная значимость этого классического армянского языка в раскрытии духовной сокровищницы нашей культуры и созидательной сущности Армянской цивилизации в целом.

Александр КананянВ нашем современном сознании понятие классический язык мы в основном понимаем как некий «мертвый» язык, который лежал в основе письменной традиции различных цивилизационных общностей древнего мира и средневековья. Таким были латинский в Западной Европе, древнегреческий – в Византийской империи. Так, грабар был основой традиционной культуры Армении, классический сирийский – всех христианских арамеаязычных Церквей и общин. Таким было и место церковнославянского – у истоков зарождения и на разных этапах развития традиции восточнославянских народов и т.д. Отметим, что классический язык почти всегда берет на себя функцию священного (сакрального) языка, становясь господствующим в высшей духовной сфере каждой цивилизации. Подлежат упоминанию в том числе и свято оберегаемое функционирование еврейского языка (иврит) в иудаизме, авестийского (частично также пехлеви) в качестве священного языка зороастрийского культа, исключительная роль арабского языка в исламе.

Религиозно-культовое освящение (сакрализация) классического языка является важнейшим показателем самобытности данной цивилизации и достижения ею полноты самостоятельности. В широком и глубинном смысле границы единой цивилизационной общности определяются наличием и использованием в ней единого священного и классического языка. Как бы непривычно ни звучало, но Западная Европа принципиальным образом является наследницей единой римско-католической (ныне практически полностью выродившейся и утерянной) цивилизации. То же можно сказать и о цивилизационном единстве восточнославянских народов, очерченном границами ареала некогда господствовавшего церковнославянского языка, хотя этот ареал был не полностью самостоятельной цивилизационной единицей, а полунезависимой ветвью в системе Византийского мира (ойкумены). Если руководствоваться этим разделительным принципом, то, к примеру, мы, армяне, наряду с сирийцами (арамеаязычными христианами всех конфессий) и коптами являемся самостоятельными цивилизациями, поскольку классические языки наших национальных общностей были возведены в ранг и восприняли высший статус священного языка.

Будучи важнейшим стержневым механизмом созидания метафизически структурированной цивилизационно-национальной общности, священный язык формирует и регламентирует системный порядок личностного и коллективного осмысления эмотивных переживаний, дум, приобщения к сверхъ­естественному и постижению вечных реалий. Он есть высшее воплощение духа Божественного в человеке. Само собой разумеется, что это воплощение не может быть онтологически изменчивым и нестабильным во временной или содержательной плоскости. Отображая все богатство, проистекающее от разности временных эпох или многообразия человеческого характера, священный язык должен нести в себе нерушимую печать единства, дабы быть понятным, приемлемым, воздействовать на мысль и душу людскую во все времен. Это и есть главное свойство священного языка – независимо от эпохи, места и личностных особенностей быть совершенным проводником и механизмом приобщения к единой истине, знанию и богатству предвечных даров Духа Святого.

Понятно, что эти рассуждения о священном языке включают в себя и его цивилизационнообразующий потенциал в качестве источника незыблемости языка классического. Задача здесь та же – содействовать непрерывному совершенствованию цивилизационной сокровищницы и выработать механизм структурной незыблемости ее богатств, их беспрепятственной передачи всем последующим поколениям.


Сегодня нас приучили к нелепой мысли о том, что язык якобы является только техническим средством передачи информации. Иначе чем примитивной ложью и оскорблением величия человеческой личности это назвать нельзя. Язык, Слово есть кристаллизация нашей созидательной сущности и величайшая онтологическая (бытийная) и культурная ценность (наряду с землей Родины) каждой из наций. Слово является свидетельством истины о сотворении человека по образу и подобию Божьему, силы его разума и духовности. Слово есть непререкаемый всепобеждающий источник силы, которым созидались и ныне и вовек творятся слава человека и его духовное совершенство. Слово лежит в основе каждого ростка былых и грядущих благих начинаний. В материальной вселенной Слово претворяет в жизнь таинства и смысл горних (высших) реалий… Более чем естественно, что воспринимаемые подобным образом Язык или Слово абсолютно возвышены и трансцендентны по отношению к постоянно видоизменяющейся и нестабильной повседневной речи.
Каждый национальный язык имеет собственную неповторимую историю. Есть нации (среди них – великие численностью и политически могущественные), языки которых так и не достигли планки классического, не говоря уже об уровне вечно живого священного языка. В мире мало языков, удостоенных чести возвыситься в ранг языков классических и священных, в ряду которых грабар имеет свое особое и достойное место. Божественным провидением и закономерностью исторического процесса наступает предопределенное свыше время, когда язык в фиксированных лексико-грамматических реалиях (всегда наиболее совершенных) данного момента материализуется в письменности и идиоматически (идиома – устойчивое словосочетание, употребляемое как целое. – Прим. ред.) кодифицируется, обретая функцию непреходящего и системно неизменяемого классического и священного языка. В нашем армянском случае – это V век. С этого века развитие Армянского языка происходило в двух направлениях. В то время как разговорные диалекты постоянно менялись, грабар, освободившийся от нестабильной языковой повседневности, ступивший через границы трансцендентных метафизических сфер, встал на стезю неиссякаемого самосовершенствования в рамках кристаллизации своей грамматической системы и раскрытия заложенных в ней безграничных богатств познавательного, лексического и стилистического порядков. Мы не будем разбирать здесь тему постклассического грабара, грекофильской школы, иные вопросы историко-грамматических или стилистических частностей. Главное, что начиная с V века каждое новое поколение стремилось не только блюсти и по возможности сохранять нетронутым структурное единство «золотого» языка Маштоца, но и раскрывать заложенную в нем сокровищницу языковых богатств. Это грамматическое единство, постоянно пополняющаяся многовековыми стараниями духовной и научной элит лексико-стилистическая сокровищница. Это богатейшая синонимия, чей спектр веками отточенных стилистических приемов позволял владеющему грабаром автору достигать невообразимой по сравнению с сегодняшним ашхарабаром содержательно-эмотивной и смысловой выразительности. Независимо от времени и местоположения каждый овладевший грабаром армянин получал себе в наследство и вечное владение совершенный ключ к цивилизационной сокровищнице Армянства, обретая дар быть причастным к созидательной силе и вечно живущему духу Армянского мира.

Сегодня наша связь с Армянской вечностью прервана абовяновским и советским «искоренением» грабара. Если мы и проходим в школе величайших, получивших всемирное признание классиков нашей литературы, то только в обездушенном переводе на ашхарабар. Этим суждением я не хочу выразить пренебрежение к современному восточноармянскому, западноармянскому или среднеармянскому языкам. Араратский и константинопольский диалекты армянского языка начала XIX века могли оставаться насыщенными и фольклорно сочными говорами, обогащать своими диалектальными особенностями и бытовой выразительностью отведенную им языковую нишу.

Прежние и новые, столь же неубедительные, утверждения, что грабар якобы препятствует обучению детей и не может лежать в основе школьного образования, примитивны и безосновательны. Они не только абсурдны, но и лживы по существу. Судите сами. Сегодня в Арцахе армянский первоклассник, слышавший в своем доме только родной ему диалект, в вопросе понимания литературного восточноармянского языка сталкивается в школе с определенными сложностями. Например:Աստղիկը քինաան ա շկոլը, վեր կիրիլ լ յավ սըվըրէ: То же на литературном восточноармянском: Աստղիկը գնալու է դպրոց, որպեսզի գրել լավ սովորի: Перевод этой же фразы на грабар будет звучать так: Աստղիկ ի դպրոց երթիցէ, զի բարւոք գրել ուսանիցի: Другой пример. Гадрутский ребенок скажет: Օզիս ըմ տոն քինիմ, վեր օտիմ: Литературный восточноармянский: Կամենում եմ տուն գնալ, որ ուտեմ:. Грабар:Կամիմ ի տուն գնալ (երթալ), զի կերայց (ուտիցեմ):Само собой очевидно, что языковые формы грабара более близки современному литературному языку, чем многие диалектальные. Однако для арцахских детей значительное отличие родного диалекта от литературного восточноармянского не создает серьезных, тем более «непреодолимых» преград для учебы на нем. Мы уже не говорим о советских годах, когда армянский ребенок, становясь жертвой ущербного менталитета родителей, попадал в русскоязычную школу и был вынужден наспех осваивать незнакомый и чуждый образу его мышления русский язык. По прошествии двух-трех лет этот ученик уже читал и писал по-русски в пренебрежение родному и искомому его духовно-генетической сущности Армянскому языку.

Оставив грабар в качестве литературного языка школьного и университетского образования, мы смогли бы сохранить редкий Божественный дар – быть самостоятельной цивилизацией и Миром, но последовали за «прогрессивной европейской моделью». Для француза, немца, итальянца или поляка латинский, будучи языком священным и классическим, никогда не был языком национальным. Впервые за свою историю сформировавшись как национальные государства, они предпочли идти по пути становления собственных национальных языков. Для нас грабар не был языком иностранным, но был изгнан и «искоренен» с величайшим остервенением теми, кому под пеленой внешних влияний не было дано познать, оценить, уважать и возлюбить свою культуру и собственные святыни. Временная победа поразившего нас анационального мировоззрения, которое возвело потребительство в «высшую ценность», во многом является следствием отвержения непреходящего достояния Армянской цивилизации и лежащего в ее основе грабара – «золотого» и присноживущего Армянского языка.

Впрочем, никакие рассуждения о грабаре не могут заменить живого контакта с его силой и красотой, богатством и великим разнообразием форм и стилей. Только один пример: в современных восточноармянском и западноармянском литературных языках слово «почему» имеет одно соответствие – ինչու՞. В грабаре же слово «почему» обнаруживает богатейшую и отображающую тончайшее разнообразие смысловых оттенков синонимию – ընդէր՞ , հիմ՞ , Էրու՞ մ, զմէ,՞ առ իմէ,՞ վասն էր՞ , էր՞ աղագաւ, յոյ՞ ր սակս... и т.д. И, конечно же, ничто не сравнится с его благозвучием. Сравните: «Господи, услышь глас молитвы моей» на восточноармянском звучит: «Տէր, լսիր՛ իմ աղօթքի ձայնը», на западноармянском – «Տէր, լսէ ՛ իմ աղօթքին ձայնը», на грабаре – «Լու՛ ր Տէր ձայնի աղօթից իմոց». Банальное «иди сюда» или «отойди от меня» – «արի ՛ այստեղ» и «հեռու գնա ինձնից» – превращаются в «Եկ՛ այսր» и «Ի բաց կաց՛ յինէն».

Но живой поток речи священного языка ни с чем не сравним... Внемлите заключительной третьей части последней 95-й молитвы «Книги скорбных песнопений» Св. Григора Нарекаци –

«Եկեսցեն գթութիւնք կամողիդ և պարգևողիդ կենաց ամենից, ծագեսցի լոյսդ, արագեսցէ փրկութիւնդ, հասցէ օգնութիւնդ, ժամանեսցէ այցելութիւնդ, կանխեսցէ ցօղդ ողորմութեան` յառաջեսցէ արբուսցէ զանդաստանս պասքեալ` անկեալ ոսկերացս թշուառութեամբ ի վիհն մահու. ծաղկեցուսցէ պտղաբերեսցէ բաժակդ երկնաւոր արեան կենարարիդ զերկիրս խնամեալ աւուրն լուսոյ, որ անծախապէս միշտ պատարագի յիշատակ կենաց փրկութեան հոգւոց ննջեցելոց: Զի ամենայնիւ մահացեալ հոգիս մարմնովս մեղաց` շնորհօք քո, գթած, ի քեզ զօրացեալ քև նորոգեցայց` զատեալ ի մեղաց անմահ կենդանութեամբ ի յարութեանն արդարոց, Հօր քում օրհնեցեալ: Ընդ որում քեզ փառք և Հոգւոյդ Սրբոյ բարերարութիւն վայելչական գոհութեամբ. այժմ և միշտ և յաւիտեանս յաւիտենից. ամէն: – «Да снизойдут твои благости. О, ты, всем желающий и дарующий жизнь. Пусть взойдет твой свет, поспешит спасение твое. Подоспеет помощь твоя, наступит прибытие твое. Пусть роса милосердия твоего поскорей напитает жаждущее поле упавших злосчастием в бездну костей моих. Небесная чаша животворной крови твоей, коя всегда неизбывно приносится в жертву – в память жизни и спасения душ усопших. Пусть заставит цвести и плодоносить пашню мою, что возделывается для светлого дня твоего. Дабы вовсе умершая из-за грехов телесных душа моя благодатию твоею в тебе укрепившись, о милосердный, была отделена от грехов и обновлена тобою для жизни вечной в воскресении праведников и благословенна Отцом твоим, с коим вместе тебе слава и Духу Святому, величания и подобающие восхваления, ныне и присно и во веки веков. Аминь! (С незначительными отклонениями взято из: Григор Нарекаци. «Книга скорбных песнопений». Перевод с древнеармянского и комментарий М.О. Дарбинян-Меликян и Л.А. Ханларян. Вступительная статья С.С. Аверинцева. – Москва, 1988, с. 326.)

В качестве послесловия к теме о грабаре я желал бы привести синтезирующие мой подход определения функциональной роли этого языка для Армянства и Армянского мира в целом.

Грабар – это священный классический язык Армянского мира и цивилизации, обладающий перманентной всепроницающей вневременной действенностью идиоматического символизма.

Грабар является стержнем созидательной целостности Армянской цивилизации и кристаллизацией цивилизационнообразующей потенции Армянского мира.


Св. ЭЧМИАДЗИН И ВЕЧНЫЙ РИМ

С какой бы стороны я ни оценивал прожитые годы, самыми значимыми для меня остаются два с половиной года, проведенные в Духовной академии Св. Эчмиадзина. Каким бы далеким ни казалось расстояние от юноши, помышлявшего о карьере химика-органика и не связанного с Арменией ничем, кроме этнического происхождения, до его стремления к священству в лоне Армянской Апостольской Церкви, оно оказалось пройдено уже в первые месяцы с того момента, как я стал изучать армянский. С первых же месяцев непосредственного приобщения к языку, культуре и истории древней Армении величайшая роль ААЦ в деле созидания, сохранения и плодотворного раскрытия армянской цивилизационной сущности становилась для меня все более явной. Мое притяжение к Армянской Церкви объяснялось осознанием того, что она является единственным национальным институтом, непрерывно существовавшим и унаследованным нами со времен Великой Армении – эпохи политико-географического и сакрального единства Армянской Родины. Именно эта нить связывает нас с нашим прошлым и под застывшим совершенством своих благодатных ритуалов несет печать Божественного благословения, предопределения и дар жизни. Такой я увидел Армянскую Церковь в период своего приобщения к Армянству.

Александр КананянЯ шел к пониманию этого через книги, язык, литературу, но осознание приходило быстрее, чем язык и литература на родном языке становились понятными в их буквальном лексико-грамматическом значении. Меня окутывала неведомая мне прежде мистика, но она не отягощала разум, не довлела над волей и открывала перед границами сознания все новые глубины и горизонты. Я уже рассказывал, как летом 1990 года впервые посетил Ереван, Гарни, Гегард и Вагаршапат, как правильно называется Эчмиадзин. Вид вагаршапатских монастырей Св. Рипсимэ и Св. Гаянэ, пещерных церквей Гегарда наполнял меня гордостью и восторгом, в котором я не чувствовал ничего лишнего или поверхностного. Но Божественная Литургия, на которой мне довелось присутствовать в Кафедральном соборе Св. Эчмиадзина, стала главным событием, если не всей моей жизни, то уж точно длительного и основополагающего ее периода.

Впервые в жизни я увидел величайшее Богослужение Христианства во всем его величии, красоте и проникновенности. Грабар – священный язык предков, к изучению которого я только-только собирался приступить, впервые ожил и непрерывно вливался в мое сознание и душу исключительно чистым и красивейшим литургическим пением. В детстве кроме классической музыки я почти ничего не слушал, да и телевизор с определенного возраста смотрел достаточно редко. С момента начала изучения языка я периодически ловил программы армянского радио, слушал национально-фольклорную музыку, но при всей ее динамичности некоторые мелодии звучали не совсем убедительно. Я совершенно не собираюсь обсуждать на этих страницах вопрос, насколько чистыми от инородных структурно чуждых влияний оставались отдельные пласты нашей народной музыки. На это у меня нет профессионального права. Но музыку, услышанную мною в Эчмиадзине, я воспринял как верх совершенства и чистоты. И в этом восприятии я далеко не одинок. Учась в Италии или бывая с иностранцами – гостями Армении – на Божественной Литургии в Св. Эчмиадзине, мне доводилось бесчисленное множество раз убеждаться, что воздействие, оказываемое армянской духовной музыкой, очень проникновенно даже для тех, кто не «обременен» субъективным феноменом армянского происхождения. В Риме я четыре года общался с итальянскими семьями, по ряду причин предпочитавшими «реформированному» латинскому богослужению армянский Патараг, который каждое воскресенье служили армяно-католические священники в церкви Сан Никола да Толентино.

Умудренные великим культурным и музыкальным наследием итальянцы в некоторые моменты богослужения в прямом смысле не могли сдерживать слез, столь неожиданным было для них открытие силы армянского духовного пения. Никто из них, по их же словам, и предполагать не мог, что где-то в затерянном и почти полностью раздавленном, чуждом европейской культуре уголке Азии могла сохраниться и столь торжественно и жизнеутверждающе существовать одна из величайших и по многим параметрам непревзойденная традиция христианского пения. Почти для всех них богослужение в кафедральном соборе Св. Эчмиадзина становилось заключительным священным действом, которое налагало неизгладимую печать и цементировало всю широчайшую гамму впечатлений и открытий, обретаемых на армянской земле.

Подавляющее большинство иностранцев приезжают в Армению не за утехами молодости, а умудренные возрастом, в поиске более изысканных интеллектуальных и культурологических наслаждений. Их впечатления от контакта с армянским духовным пением зачастую становятся главным «потрясением». Что же тогда сказать обо мне в то летнее воскресенье 1990 года? Ереванские знакомые, сопровождавшие меня в той поездке, то и дело пытались уговорить меня покинуть церковь, но это был один из редчайших случаев в жизни, когда строгая «аристократичность» моего воспитания отказывалась подчиняться уговорам, и мои «бедные» проводники, опустив руки, были вынуждены ожидать меня в монастырском саду целых два с половиной часа, прежде чем Божественная Литургия была завершена.

Поскольку задолго до посещения Св. Эчмиадзина я по праву считал Армянскую Церковь хранительницей непреходящих в духовно-культурном плане ценностей и традиций, то и выбор мой в ее пользу был изначально предопределен. Когда, вернувшись из Еревана, я заявил, что буду поступать в Духовную Академию, это вызвало неадекватно болезненную реакцию моих близких, но я не собирался и не мог отступать. Со мной почти перестали разговаривать, и в этой блокаде молчанием я прожил два месяца и не сдался. Вскоре я уже служил у алтаря церкви Св. Геворка, где находилась епархиальная резиденция армянского епископа Грузии. Служение в церкви позволяло мне чувствовать себя все более причастным священным традициям, а с другой стороны, обрести первые знания в литургике, которая вместе с грабаром стала наиболее почитаемой мною дисциплиной и духовным утешением.

Александр КананянВ итоге, сдав в конце августа 1991 года вступительные экзамены, я был зачислен на первый курс. На этих экзаменах меня чуть не подвело пение, так как, несмотря на мою большую любовь к музыке, у меня не было музыкального образования. Когда я не совсем правильно спел одну из предложенных мне мелодий, известный, ныне покойный, специалист по грабару и древнеармянскому церковному пению Хорен Палян, супруг знаменитой армянской певицы Лусине Закарян, стал упрекать меня в погрешностях исполнения. На мгновение мне показалось, что шансов быть зачисленным у меня нет. Но в тот критический момент редактор официального органа Эчмиадзинского католикосата, журнала «Эчмиадзин», ныне также покойный Ерванд Мелконян, уже успевший ознакомиться с моим сочинением на грабаре, посвященным тогдашнему президенту Грузии Звиаду Гамсахурдиа, что-то прошептал Хорену Паляну на ухо. Неожиданно Палян меняет тон голоса, на глазах у всей аудитории подходит ко мне и, крепко обняв, говорит мне множество очень лестных слов, от которых я еще больше смущаюсь. Не могу сказать, что мое общение с ним было частым, но, как ни странно, наши беседы всегда предваряли важные для меня в те годы события. Он был одним из лучших, так и не оцененных по достоинству знатоков грабара и шараканов. Его любовь к скончавшейся от преждевременной и неизлечимой болезни супруге, ради которой много лет назад он оставил сан, также была удивительно глубокой. Когда в 1992 году она скончалась от поразившей ее прежде срока неизлечимой болезни, Палян перенес утрату чрезвычайно тяжко. К годовщине ее смерти мы организовали посадку плодовых деревьев, а утром следующего дня обнаружили его, бессонно проведшего ночь, у саженцев, на каждом из которых была обвита лента с ее именем.

Не скрою, что главной причиной моего поступления в Духовную Академию было желание стать частью армянского национального института, важнейшего и древнейшего из всех существующих. К моменту поступления я, безусловно, уже был верующим человеком, но мое настоящее духовное становление произошло именно «под сенью» тысячесемисотлетних стен Эчмиадзинского монастыря. Невообразимо передать словами сложнейшую атмосферу этого места, где величайшая древность, благодать и священное величие пересекались с обычными человеческими взаимоотношениями в рамках присущих им красивых и не очень сторон. Духовная Академия стала для меня не только проводником в мир духовности и священного наследия предков, но и посредником приобщения к армянской реальности дня сегодняшнего. Это было место, где железная дисциплина и специфика общежития лишь умножали тягу к знаниям и крепили волю. Ежедневные многочасовые Богослужения, часы молчания, когда в почти священной тишине два с половиной часа подряд надо было углублять полученные во время лекций знания, понятие о личной и коллективной ответственности за нарушение строго прописанных правил – все это оставляло на человеке неизгладимую печать. Иное дело, как и в каком ракурсе он в последующей жизни за стенами монастыря стремился ее сохранить. Для меня Св. Эчмиадзин стал кульминацией и последним основополагающим звеном в моем формировании как человека и армянина. В связи с этим хочу особо отметить знаменательную роль отца (ныне епископа – настоятеля Ширакской епархии) Микаэля Аджапахяна, знания, благочестие и крепость воли которого в те годы стали для меня живым воплощением идеала армянского монаха, вардапета и священнослужителя. Епископа Микаэля хорошо помнят в Арцахе, где он сразу после рукоположения стал первым с момента нового освящения настоятелем Гандзасарского монастыря.

О моих воспоминаниях, связанных с жизнью в Духовной Академии, можно написать целую книгу. Как ни странно, многие подробности, важные и обыденные происшествия, переживания, мысли и разговоры продолжают жить во мне с яркостью и жизненностью красок, пронизанных благодатным влиянием священной мистики места. Как и в истории народа, события частной жизни в таких особых местах не могут справедливо делиться на важные и переходящие, основные и второстепенные. Из истории мы помним и придаем важность видимой кульминации тех или иных событий, но лишь проникновенный взгляд отрешенного от всего наносного разума способен узреть в малом и внешне малозаметном событии начало новой эпохи и становление силы, преобразующей порядок вещей и ход ожидаемых процессов в материальной вселенной. Так и в жизни каждого из нас.

Духовная Академия – особое место. Многие семинаристы на момент поступления не имели глубокой и сильной веры, но Академия преображала их. Случалось и обратное – не выдержав той или иной несправедливости или несоответствия возвышенных представлений о Церкви с реальностью ее человеческой составляющей, люди теряли веру и вырождались. Я видел множество падений и преображений, величие и нищету человеческой природы, живой и непосредственный контакт с традицией и чудовищность ее забвения одновременно. Там же я познакомился и с двумя архетипами Армянства – «героями» и «реалистами». Осознание этих феноменов помогает мне и сейчас, когда ежедневно и ежечасно приходится сталкиваться с их проявлениями в политическом и общественном поле.

Освобождение Шуши и Бердзора в Св. Эчмиадзине было по достоинству отпраздновано – торжественной Божественной Литургией и трехдневными каникулами по каждому из поводов. Тогда казалось, что борьба за освобождение Арцаха уже подходила к концу, была эйфория радости и гордости за мужество армянского воина. И когда занятия в Духовной Академии возобновились, то с кем, как ни с профессором истории, мы могли поделиться радостью этих побед. Но реакция этого человека, неплохого историка, специалиста по Анийскому царству, стала для нас шоком. Полным уверенности и одновременно грусти голосом он стал «объяснять» нам, что освобождение Шуши и Бердзора было величайшей ошибкой, что мы так и не научились внимать урокам истории, вновь возомнили себя сильными и посягнули на то, что для нас безвозвратно потеряно. «Турки были готовы оставить нам последний малый клочок нашей земли, – говорил он. – Но мы не вняли гласу разума, и ныне наказание наше неизбежно. Мы возжелали получить Арцах, но, не обретя его, потеряем Сюник, а может быть, и всю «советскую» Армению». Я не верил своим ушам, я отказывался верить тому, что слышал, но слова были сказаны публично – авторитетом «умудренного» историческим опытом своего народа человеком. Аудитория находилась в растерянности, и я в очередной раз «полез на рожон», доказывая, что наш преподаватель неправ и лишен разума. К чести этого человека, он не озлобился, «списав» мое возмущение на свойственную молодым годам эмоциональность и неспособность «мыслить трезво». Последний раз я встретил этого человека в 2003 году, за полтора года до его смерти. Он знал, где я живу, встретил меня с уважением и обсудил со мной кое-какие профессиональные вопросы. Он так и остался сломленным, но хорошим и полезным науке человеком. Он стал для меня квинтэссенцией архетипа «реалиста». Но и героев были не единицы – вера в победу, уверенность, что мы стали живыми свидетелями переломного момента армянской истории, не покидали нас никогда.

И еще один случай, который никак не мог быть простым совпадением. 28 марта 1993 года я и двое моих друзей – ныне hАйр Гевонд и Тер Гевонд – получили от смотрителя Академии разрешение совершить паломничество в Хор Вирап по случаю праздника Вхождения в темницу Св. Григория Просветителя. Мы шли пешком от Вагаршапата до Арташата и далее на Хор Вирап. Двигаясь по магистрали, мы встретили внушительную колонну военной техники и добровольцев. Внутреннее чувство подсказывало нам, что намечается что-то серьезное, и мы решили особо помолиться об успехе Армии Обороны Арцаха. К монастырю мы подошли затемно, врата монастырского комплекса были уже давно закрыты. Мы остались ночевать на его ступенях, но ранний весенний холод не позволял нам надолго погружаться в сон. К утру, на самой заре, из-за реки Аракс, которая ныне еще разделяет Армению свободную от Армении плененной, послышался протяжный вопль муэдзина. Курдская деревня была прямо за рекой, и призыв к утреннему намазу был отчетливо и внятно слышен. Мы не могли просто сидеть и слушать, как у священного подножия горы Масис воспевал хвалу своему богу враг, повергший в прах большую часть нашей Родины. И взойдя на холм, что за монастырем, мы втроем во весь голос стали петь великий гимн Нерсеса Шнорали «Аравот лусо» – «Утро света». Уже после Божественной Литургии жители соседнего армянского села Лусарат обсуждали, как ранним утром ставший за десятилетия обыденным вопль муэдзина был подавлен невесть откуда прозвучавшим пением древнеармянских священных шараканов.

Паломничество удалось на славу, но истинным упоением и радостью стала весть, полученная нами по возвращении в Академию. 29 марта, в ночь, проведенную нами у врат Хорвирапского монастыря, был освобожден Дадиванк – одна из величайших святынь, расположенная у географических врат Карвачара, а 3 апреля армянский триколор с белой изрезанной линией – флаг Арцахской республики – уже вился над самим райцентром. «Богохранимая страна Цар» (одно из древних названий края) в три дня была возвращена Армянству, на сей раз – доколе стоит мир.

В Духовной Академии Св. Эчмиадзина я проучился всего три года, но, как я уже говорил, это были три важнейших года моей жизни. Уезжая для продолжения учебы в Рим, я уже имел право считать себя армянином в рамках тех жестких параметров, которые я сам для себя прописал, когда еще только начинал изучать родной язык. Эчмиадзинское образование сделало меня в полной мере армяноязычным. Еще четыре года назад я не мог даже поздороваться по-армянски, а теперь писал на трех из четырех армянских языков и все экзамены по языку и литературе умудрился сдать на «отлично». Так что же заставило меня прервать учебу в Духовной Академии и как я оказался в Риме, получив возможность четыре года обучаться в двух лучших ватиканских университетах «вечного» города? Как ни странно, история моего пребывания в Риме не менее провиденциальна, чем моя учеба в Св. Эчмиадзине. Осенью 1992 года в резиденции у католикоса всех армян Вазгена I появилось лицо, вызвавшее неподдельный интерес. Речь идет об архиепископе Нерсесе Тер-Нерсисяне, известном и ученейшем из Венецианских Мхитаристов, настоятеле ордена более двух десятилетий. Этот человек мог по праву считаться последним из носителей знаний и традиций армянской учености сей некогда великой монашеской братии, основанной в начале XVIII века Мхитаром Себастаци. Я не стремился обязательно с ним познакомиться, хоть и рассматривался семинарской братией как филокатолик, усердно изучавший латинский вместо древнегреческого и не объятый ненавистью к Латинскому Западу. Однако архиепископ сам вскоре прослышал, что в Духовной Академии есть некто, кто умеет писать длинные тексты на неплохом грабаре, и высказал желание со мной познакомиться. После нескольких обстоятельных бесед он дипломатично намекнул о «многообещающей желательности» моего перехода к Мхитаристам, но я ответил ему мягким отказом, который, тем не менее, его огорчил. Однако через какое-то время он сделал мне иное, менее обязывающее предложение, от которого я не счел правильным отказаться. Речь шла о возможности учебы в одном из ватиканских университетов в рамках специальной программы конгрегации Восточных Церквей.

Я согласился и уже в июне 1994 года оказался в Риме, где сразу же был направлен в одну из школ итальянского языка. Неплохое знание латинского языка, самостоятельно изученного за время пребывания в Св. Эчмиадзине, сделало освоение итальянского в предписанных университетскими нормативами рамках делом нескольких недель. Это, в свою очередь, позволило мне выиграть время и совершить полезное путешествие в Ливан, где я не только познакомился с жизнью армянской общины, посетив Антилиас и Бзоммар (Զմառ), но и побывал в маронитских монастырях, которые произвели на меня гнетущее впечатление по причине почти тотального забвения собственного литургического языка вследствие «реформ», последовавших за Вторым Ватиканским собором 1962-1965 годов. Трагическая история этого периода церковной истории является темой для отдельного обстоятельного разговора и должна служить вящим предупреждением и окриком всем «обновленцам» Восточных Церквей, грезящих о «большей догматической открытости», упрощении Богослужения и его перевода на «понятные» верующим языки. Не могу не отметить, что лозунг о переводе богослужения на «доступный пониманию» язык является одним из самых коварных и убийственных для Церкви, веры, благочестия и сохранения традиций национальной духовности.

Моя жизнь в Риме прошла очень насыщенно и плодотворно, хотя в ней было меньше ореола мистики и исключительности, чем в Св. Эчмиадзине. «Вечный город» при всех своих святынях, библиотеках и университетах, памятниках культуры и искуства, фольклорном богатстве и колорите итальянской среды не был для меня Родиной, которая в моем сознании уже неразрывно ассоциировалась с Арменией и с которой я продолжал поддерживать тесную духовную и физическую связь, каждое лето приезжая для помощи в благотворительные детские лагеря.

Больше всего в Риме меня потрясли библиотеки. Даже самый малый Ватиканский университет или колледж обладал огромной по нашим меркам коллекцией книг. Я сразу же устроился добровольным помощником при библиотеке моего первого университета имени Св. Фомы Аквинского «Анджеликум», где я изучал философию. «Анджеликум» был университетом Доминиканского ордена, и я отдал ему предпочтение, поскольку он считался в определенной степени традиционно-ортодоксальным. Очень скоро мне пришлось убедиться, что его «традиционализм» также был относительным, однако главным обстоятельством, безусловно, оставалась библиотека.

Каждый день после обеда я получал от сотрудников список востребованной читателями литературы и в течение часа доставлял ее в читальный зал. Потом у меня оставались несколько часов фактически свободного времени и неограниченная возможность доступа к литературе. Хотя глаза мои разбегались, а дух по-детски леденел от сознания того, что даже тысячную часть этих книг мне не суждено прочесть, я сумел составить график целевого тематического чтения, благодаря которому за четыре года успел прочесть немало специальной литературы. Мне было безумно больно наблюдать, как сотни и тысячи прекрасных творений латинской патристики, богословских трактатов и анналов церковной истории за считанные годы отказа Церкви от латинского языка и Богослужебного наследия стали для тысяч студентов – будущих ведущих священнослужителей (именно они и получали в католическом мире направление на учебу в Рим) никчемным грузом, брошенным в полном забвении.

Но все же я жил в Риме – извлекаемые из-под библиотечной пыли древние книги, сама атмосфера древних сводов ватиканских университетов и монастырей стирали в моем восприятии временные рамки. Книга за книгой латинская, греческая и сирийская патристика, как в Эчмиадзине армянская, раскрывала передо мной великие богатства своей духовности. Я научился уважать и ценить по достоинству все апостольские христианские традиции и периодически посещал Богослужения всех этих церквей. Будучи столицей западного Христианства, Рим открыл мне и все богатства Христианства восточного. Я дружил с маронитами и халдеями, сиро-яковитами и коптами, священнослужителями из Египта, Индии и Эфиопии... Особо частыми эти контакты были в последний год моего пребывания в Италии, когда я специализировался по Христианскому Востоку в «Восточном Институте» – филиале крупнейшего папского университета Рима – «Грегорианум», принадлежащего иезуитам и курируемого орденом, к которому, несмотря на ряд друзей из этой среды, у меня было достаточно отрицательное отношение.

В Риме можно было достать грамматики почти всех языков древнего мира. Правильно распределяя время и посещая дополнительные курсы, я старался по мере возможности получить хотя бы поверхностные знания основных языков Христианского мира, что в определенной мере мне удалось. И сегодня привезенные из Рима книги продолжают оставаться гордостью моей личной библиотеки.

Александр КананянДелясь воспоминаниями о годах моего пребывания в Риме, нельзя не обойти стороной мою дружбу с деятелями и подвижниками католического традиционализма. Я был искренне восхищен многими из этих людей, которые под чудовищным грузом наветов, дезинформации и мультимедийной травли, неся на себе крест ватиканского «отлучения», хранили и боролись за крупицы традиции и искомого латинского благочестия в уже безвозвратно обреченном нынешнем «цивилизационно-политическом» формате европейского сообщества. Их ревность, знание истории, благоговейное отношение к крови, пролитой моим народом за Христианство и право жить на родной земле, также послужили мне великим уроком. Я неделями жил в их монастырях, где и сейчас цикл дневных Богослужений начинается за три-четыре часа до восхода солнца и где все следует уставу и духу Церкви. Я понимаю, что все это может мало интересовать армянских читателей, но опыт борьбы этих людей, их стойкость в отстаивании истины вопреки конъюнктуре времени и навязываемым псевдоценностям были для меня премного поучительны. Воспоминания о них, духовный опыт, полученный от знакомства с их борьбой и жизнью, стали одной из дражайших крупиц, обретенных мною за годы учебы и путешествий по Европе.

Одним из самых сильных переживаний за время моего проживания в Италии была встреча с очень странным монахом-доминиканцем, специалистом по византийской церковной истории и архитектуре. Я познакомился с ним совершенно случайно, за несколько месяцев до возвращения в Армению и даже не запомнил его имени, хоть это и делает всю историю еще более преисполненной мистики. Он прослышал обо мне от моего профессора по психологии – отца Адальберто Кардоны-Гомеса – и выразил желание повидаться с «интересным» армянином. По его словам, в конце 1970-х он около пяти лет провел в горах Тавра и юго-западной Армении – в горных и ныне курдонаселенных диких областях Васпуракана, Мокка, Корчайка. Что он там делал, для меня так и осталось непонятным, да и не важным по определению. Потряс меня его рассказ. Как-то, вблизи от городишка Джуламерк («Челемерик»), его пригласили в гости в дом главного племенного авторитета селения – богатого курда по имени Мурад. За ужином, изъясняясь на ломаном курдском и турецком, которые доминиканец успел освоить за годы жизни в современной Турции, он произвел на умудренного годами и положением курда впечатление грамотного и заслуживающего доверия человека. За чаепитием Мурад приказал суетившимся вокруг него женщинам покинуть комнату и достал из закрытого на два замка сундука древнюю рукопись. По его словам, даже его сын, учившийся и проживавший в Амиде («Диарбекир»), не смог прочесть и понять написанного. Мурад признался, что рукопись была главной семейной святыней и передавалась только по мужской линии от отца к первенцу. Он не знал, что она могла означать, и неведение преследовало его все годы, с тех пор как она была вручена ему на хранение умиравшим от болезней отцом.

Доминиканец не знал армянского, но хорошо различал восточные письменности. Сомнений быть не могло – перед ним в богато инкрустированном кожаном переплете лежала средневековая армянская рукопись. Но сказать об этом знатному курду было делом чрезвычайно деликатным. В тех горах власть государства оставалась почти номинальной, люди там пропадали практически ежедневно, и племенные вожди зачастую самостоятельно вершили не только тяжбы, но и судьбы своих соплеменников. Однако доминиканец обладал недюжинным характером и посоветовал курду не ворошить память прошлого, которая могла причинить ему душевные страдания и боль. Еще более заинтригованный его словами, курд настаивал на «раскрытии тайны», обещая ему неприкосновенность, какой бы ни была сокрытая в реликвии правда.

Монах спросил, слышал ли он когда-нибудь о народе, в древности владевшем этой землей? Курд помрачнел, сказав, что в Джуламерке и вокруг было несколько ассирийских деревень, но они много веков назад пришли из долины и никогда не были большинством на здешней земле. Доминиканец сказал, что имеет в виду иной народ. Мурад помрачнел еще больше и сказал, что в глубокой древности здесь жил другой – проклятый Аллахом народ, окончательно истребленный в Ване в годы «старой большой войны», о которой ему рассказывали дед и отец. Тогда монах спросил, знает ли он имя того «проклятого Аллахом» народа? И Мурад, почти как заклинание, полушепотом произнес – «эрмени». Выдержав минуту молчания, доминиканец изрек: «Святыня, передаваемая в твоем роде от отца к сыну, и есть священное писание того народа. Если это книга твоих предков, значит, ты армянин!» Мурад взглянул на него полными яростью глазами, запретил говорить об этом кому-либо из домочадцев и где-либо в другом месте, намекая, что руки у него хоть старые, но все еще длинные...

Александр КананянВесь следующий день доминиканец просидел на старинных коврах в отведенной ему комнате, с беспокойством ожидая отмщения за раскрытую «страшную» тайну. Но вечером Мурад вновь пригласил его на ужин и поведал, что завтра отведет его в одно «особое» место. Ранним утром они оседлали лошадей и вдвоем стали взбираться по опасным тропам почти непроходимых ущелий Корчайка. В конце пути перед ними раскрылась пологая местность с развалинами монастырских построек и богатым кладбищем хачкаров и каменных стел раннего периода. Мурад рассказал, как в детстве неделями не возвращался домой, гоняя отары овец по горам, и случайно обнаружил это место. Вернувшись в деревню, он рассказал об этом отцу, но тот, ударив его, запретил ему говорить об увиденном. По словам курда, он тогда уже понял, что это место было святыней «проклятого народа» древности. Вложив перста в резьбу хачкаров, доминиканец ответил: «Да, это храм армянского и нашего Бога!»

Мои воспоминания о Европе связаны не только с университетской учебой и «катакомбным» общением с латинским традиционализмом. Когда в уже далеком 1990-м меня порицали за бессмысленную трату времени на изучение «никому не нужного» грабара, у меня не было аргументов «прикладного» характера, которые могли оправдать практическую целесообразность этого шага. Но в реальности именно грабару и латинскому я обязан большей частью своих достижений, которые и сейчас позволяют мне духовно и материально выживать в это непростое для Армении и мира время.

В Риме я был на особом счету у профессуры, поскольку все письменные экзамены и дипломную работу принципиально писал на латинском. На каждые каникулы университет организовывал для своих студентов поездки в различные города Италии и Европы. Но у студента из беднейшей в те годы Армении денег даже на одну поездку не могло скопиться по определению. К счастью, трое студентов, набравших наибольшее суммарное количество баллов, имели право путешествовать «за счет заведения». Поскольку знание латинского языка и философско-богословских трактатов в оригинале давало мне заметное преимущество над остальными, все эти годы я стабильно занимал второе по количеству баллов место и благодаря этому за четыре года объездил немалую часть Европы. Париж, Лион, Марсель, Авиньон, Вена, Зальцбург, Афины, не говоря уже о северной и центральной Италии, стали мне почти столь же родными, как и Рим.

Рос круг знакомств, появлялись все новые и новые друзья. И когда срок моей учебы подходил к концу, мысли о все той же «целесообразности» какое-то время пожить и заработать в Европе стали посещать меня все чаще и чаще. Я даже устроился работать переводчиком в одну из компаний, у которой был огромный торговый оборот со странами СНГ, а обещанная зарплата для «простого студента» выглядела более чем приличной. Да и сама работа была не очень обременительной: я сопровождал важных гостей, рассказывал им о красотах и культуре Рима, переводил их приватные переговоры и лишь изредка занимался волокитой письменных переводов. Но очень скоро я осознал простейшую истину – человек может оказаться слабее, чем ему кажется. Перспективы успеха в благополучной и прекрасной стране, где мой внешний вид, обретенное за годы университетской учебы безупречное знание языка и широкий круг знакомств позволяли мне рассчитывать на успех и стабильность, могли в один из дней надломить мою волю и не позволить мне осуществить то, к чему я стремился и ради чего жил все последние годы, – вернуться на Родину. Материальное благосостояние и отсутствие прямых обязанностей перед своей страной, где вой­на могла буквально вспыхнуть в любой из дней, способны были сыграть плохую службу. И я вновь принял жесткое решение – вернуться немедленно. Чемоданы были собраны всего за два дня. Со многими из друзей я попрощался уже по телефону из поезда, который вез меня в Вену, где я и должен был сесть на самолет. В Ереване я оказался ровно в день «ста дней» президентства Роберта Кочаряна. Был конец весны 1998 года, и Арцах ждал меня.

Окончание следует

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>