вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Воспоминания" - Андрей ТОВМАСЯН

24.06.2006 Андрей Товмасян Статья опубликована в номере №3 (3).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

 

Андрей Товмасян

Андрей Товмасян — один из величайших артистов джаза. Молодежи его имя уже почти ни о чем не говорит, но тридцать лет назад это был настоящий прорыв. Мы, музыканты и провозвестники джаза, сами не поняли этого. Когда в начале 60-х годов звезда Товмасяна стремительно всходила на нашем черном джазовом небе. Ему не было двадцати и он был необыкновенно талантлив.

Андрей стал сенсацией фестивалей в Тарту, Ленинграде и Москве. Он был в первой советской горстке джаза, робко вывезенной в Варшаву (заграница!), и тут же олицетворил собою пробившееся сквозь сталинский асфальт новое поколение. Его "Господин Великий Новгород" с колокольными звонами в начале и в конце стал козырем в защите джаза, слава этой действительно живописной вещи, может быть, даже заслонила самого автора. Так бывает.

Андрей сочинял и другие пьесы. Но главное — чистейший фирменный американский джаз бил из его трубы фонтаном, и непонятно было, откуда что берется. Мы еще не могли себе представить, что где-то за пределами Америки может родиться джазовая личность, равновеликая тамошним корифеям, единственно населявшим наш джазовый пантеон.

Алексей Баташев
 

Джазовая информация о новых именах и событиях в нашем джазе тогда была весьма ограниченной, еще не выходило никаких записей наших музыкантов, пластинок, кассет, радиопередач типа 'Метронома", не было фактически и регулярных джаз-фестивалей. Через ежедневные программы Уиллиса Коновера мы даже больше знали о том, что творится в джазовом мире вообще, чем о том, что нового у себя дома. Поэтому настоящей сенсацией стала весть о том, как на международном фестивале джаза в Варшаве осенью 1962 г. какой-то талантливый московский трубач поразил всех слушателей своей блестящей игрой, которая показала, что он является одним из лучших музыкантов в Европе. Это был 20-летний Андрей Товмасян, восходящая "звезда" советского джаза. Так мы впервые услышали это имя.

Юрий Верменич
 

Когда совсем недавно я строил дачный домик и проводил проводку, и решил сделать побольше розеток, я поймал себя на мысли, что это Товмасян мне объяснил, почему лучше, когда много розеток. Когда я у него бывал, он тогда делал ремонт, и когда я спросил: "Зачем так много дырок?", он ответил: "Это для скрытых розеток. Я хочу, чтоб было так: в любом месте комнаты сунул, и врубился в ток". Я счастлив, что таких розеток много мне оставил Андрей и я, время от времени, могу в них "врубаться".

Олег Степурко


Но вернемся к фразировке Товмасяна. Она у него построена по принципу "оседлания" энергии граунд-бита (ритмической пульсации аккомпанемента); когда на длинной ноте накапливается энергия, как будто ритмический поток аккомпанемента, "упираясь" в длинную ноту, "закручивает" мелодическую пружину и, затем эта пружина "взрывается" восходящим пассажем.

Олег Степурко


Игра Андрея Товмасяна явилась мощнейшим стимулом для моих первых попыток окунуться в заповедный и таинственный омут под названием ДЖАЗ. Знаю точно, я не единственный, кого завораживала игра Андрея и не только завораживала, но и предопределила дальнейший путь в музыке.

Никогда не забуду мою первую "халтуру" с Товмасяном, на которую меня позвал барабанщик Миша Звездинский (в последствии автор нашумевшей песни "Поручик Голицын"). Помню как я, играя с Андреем, пытался с ходу повторять за ним некоторые его фразы. Видимо, у меня что-то получилось, так как я удостоился похвалы "мэтра" после его работы.

Владимир Данилин


Когда идет речь о джазе, люди понимают под этим словом различные музыкальные явления. Для моего поколения музыкантов и энтузиастов джаза — это, наряду с Армстронгом и Паркером у "них", Андрей Товмасян у "нас". И дело тут совсем не в "Господине Великом Новгороде" (есть у Андрея темы и получше). Достаточно было один раз услышать его трубу, чтобы стать поклонником этого музыканта навсегда. В его игре присутствовали качества, отличавшие музыку американских негров, — сочетание трагического начала и лирики, свободолюбие и духовность, пронзительная страстность и напор.

Валерий Котельников


В игре Товмасяна ассимилировалась манера американских трубачей Клиффорда Брауна и Ли Моргана. Он блестяще владел фразировкой офф-бит, и джазовыми приемами (такими, как штрих "тал-л-да", "проглоченные звуки", "тейч-штрих", "взлеты" по натуральному звукоряду и т.д.). Товмасян как бы "разговаривал" на трубе. Кроме того, его феноменальное гармоническое и мелодическое мышление приводило в восхищение поклонников джаза. Вся Москва как бы раскололась на два лагеря сторонников американского, традиционного джаза, знаменем которых был Товмасян, и поклонников новаций и экспериментов отечественного джаза, во главе которых стоял Герман Лукьянов. На бирже спор сторонников Товмасяна и Лукьянова достиг такого ажиотажа, что однажды между ними возникла драка. Сейчас трудно представить такой накал страстей вокруг джаза.

Олег Степурко




ВОСПОМИНАНИЯ. Отрывки из книги


Из главы ОТЕЦ

 

[…] Мой отец родился в 1905 году на озере Ван — за Араратом, в Турции. Про армян, рожденных близ озера Ван, с гордостью говорят "ванские" — это почетно, как, скажем, петербуржец. Отец попал в знаменитую резню армян турками в 1915 году и уцелел потому, что мать его переодела девочкой, а девочек турки не трогали. Они уничтожали только мужчин и мальчиков. Вся семья отца была уничтожена, чудом остался в живых его брат.

У отца была на лбу вмятина — его в детстве ударила лошадь копытом — так на всю жизнь он остался с этой вмятиной. Он рассказывал мне, что до революции работал пастухом, и хозяин ему платил один золотой в месяц. Отец не тратил эти монеты и позже, в голодное время, он на эти деньги помогал брату и знакомым.

Кажется в 1930 году, в Ереване он как-то попал под трамвай, но остался жив. Трамвай его протащил предохранительным щитком по рельсам, отец лежал в больнице, но все обошлось. Отец научил меня играть в нарды. Я выучил наизусть "шешу беш", "ду шеш" и другие персидские обозначения комбинаций чисел на костях. Отец всегда радовался, когда выигрывал "марс" — под сухую, и громко хлопал в ладоши.

К отцу часто приезжали в гости армяне из Еревана. Это были веселые добродушные люди. Они привозили нам в подарок огромные плетеные корзины с армянскими гостинцами. Там были сухофрукты, урюк, тут, кишмиш, пастех из сливового и виноградного сока — нечто вроде жвачки, фрукты: гранат, огромные яблоки апорт, груши, персики, абрикосы, виноград, хурму "королек", армянские сладости, чурчхелу, мандарины, апельсины, бастурму и суджух — род колбасы. Еще они привозили коньяк ереванского разлива. Я хорошо помню друзей отца. Они сидели за столом в большой комнате, пили коньяк, разговаривали, смеялись. О чем они говорили, над чем смеялись, я не знаю. Жалко, что я не знаю армянского языка. Когда я подходил к столу, они, отвернув кусочек скатерти, капали коньяком на уголок стола, я зажигал его спичкой и коньяк горел синим огнем, а я восхищался зрелищем. Мне было тогда 6 или 7 лет. Я никогда не забуду друзей отца и квартиру 51 с телефоном Б3-26-50. […]

 

Отец, Товмасян Егиазар Абрамович 1940 г.

[…] Отец одно время работал директором магазина "Армения" на углу Пушкинской площади и улицы Горького. Работал около трех лет, потом его посадили за взятки на 3 года. С работы отец приносил хорошую ветчину, сыр, копчености, а для себя и друзей — коньяки: "три звезды", "Двин", "Ереван" и другие. Пока отец работал в "Армении", мы питались очень хорошо. Он приносил продукты не только нам, но и соседу Пал Палычу.

Отец часто посылал моей матери различные суммы денег, то 200-300 рублей, то 500, когда как, но регулярно, каждый месяц. Деньги он посылал не по почте, а передавал через меня. У отца был книжный шкаф, забитый доверху книгами. Там были Джек Лондон, Бальзак, Мопассан, Дюма, Максим Горький, Алексей Толстой, Элиза Ожешко, Эльза Триоле, Брет Гарт, Майн Рид, Жюль Верн, Библиотека приключений, Конан Дойль, Эптон Синклер, Дрюон, Шехерезада в 8 томах — издание "Academia". Много было и литературы начала века, купленной в букинистических магазинах: Мережковский, Брюсов, Бальмонт, Федор Сологуб, Белый, Буренин и много еще чего... Были также и поэты-классики: Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Державин, граф Ал.Толстой, Фет и, конечно, много разной прозы: Гоголь, Замятин, Булгаков и т.д. На книги отец денег не жалел и постоянно подписывался на многотомные издания все новых и новых авторов, а также и на многие журналы […]

Отец приучил меня к пиву. Он приезжал ко мне в пионерлагерь "Кратово", где я играл горнистом и ездил бесплатно от Дома пионеров. В Доме пионеров меня научил играть на горне, а потом на трубе Даниил Матвеевич, это был хороший дядька, я его часто вспоминаю. Отец приезжал ко мне в пионерлагерь по воскресеньям, забирал меня, и мы шли на какую-нибудь лужайку, расстилали одеяло, отец открывал свой фибровый чемоданчик и доставал две бутылки пива, лук, укроп, огурцы, помидоры, черный хлеб, и мы пировали. Я уже говорил, но хочу еще раз сказать — хорошо, что отец рано приучил меня к пиву, так как я, попивая пивко, отдалил свой переход к крепким спиртным напиткам, которые исковеркали мне жизнь.


Когда мне было 10-12 лет, отец часто водил меня в ресторан. Ходили мы в Дом актера ("ДА"), отец шутил: "В "ДА" — вкусная еда". Гардеробщики его хорошо знали и пропускали без специального удостоверения. Он всегда щедро давал им на чай, как и официантам. Бывали и в ЦДРИ на втором этаже. Отца хорошо знали и там, мы проходили тоже без пропуска. Отец брал мне заливное из рыбы, паштет из печенки, салат, бульон с пирожком, бутылку Жигулевского или Рижского пива и харчо. Себе брал 100 грамм водки и то же самое.

Когда я стал играть на трубе в Доме пионеров и довольно скоро научился играть первые несложные эстрадно-джазовые мелодии и песенки, я стал ощущать острую нехватку профессионального инструмента. Педальная труба из Дома пионеров меня уже не устраивала, я мечтал о настоящей джазовой помповой трубе. Надо сказать, что в то время достать хороший инструмент было тяжело. Тот из трубачей, кто имел старенькую помповую ленинградскую трубу, считал себя счастливчиком. Отец пошел мне навстречу. Он поехал на Неглинную в музыкальный магазин, поговорил с директором и, дав ему 250 рублей, просил позвонить, когда будет завоз немецких инструментов.

Люций Варганов, Андрей Товмасян, Валерий Багирян, фестиваь Джаз-68, Москва.

Не прошло и двух месяцев, как раздался заветный звонок, и мы с отцом поехали за трубой. Директор показал нам две модели немецкой трубы фирмы "Вельхланг" (Weltklang — ред.) — за 900 и за 1100 рублей. Отец купил мне самую дорогую модель. Я был счастлив. Припоминаю, что эта труба была без футляра, тогда отец купил еще и трубу "Вельхланг" за 900 рублей, которая была с футляром. Дома я переложил свою новую трубу в футляр, а лишнюю трубу мне помог продать мой учитель из Дома пионеров Даниил Матвеевич. Буквально на следующий день позвонил какой-то человек от Даниила Матвеевича и, приехав к нам, купил мою лишнюю трубу без футляра за 900 рублей. Ему повезло. Еще бы! С инструментами, повторяю, было тяжело, их доставали по блату и с большой приплатой. Приплата за мой "Вельхланг" была 250 рублей, это почти четверть стоимости самого инструмента. Я буквально сразу ощутил разницу между моей педальной трубой из Дома пионеров и настоящим новеньким профессиональным инструментом. Мне было тогда 16 лет. Я обязан отцу за трубу по гроб жизни.

Когда в журнале "Юность" вышла статья Олега Михайлова и Алексея Баташева "Своим путем", мой бедный отец был в заключении. Как только мне в руки попал экземпляр этого журнала со статьей обо мне и с моим фото, я немедленно послал этот журнал ценной бандеролью отцу в лагерь.

Вскоре я получил от отца письмо, где он писал мне, что очень рад за меня, и что, когда он читал эту статью, плакал от счастья. Еще он писал, что, когда покупал мне трубу, думал, что это мое очередное, пусть и дорогое, увлечение, нечто вроде собирания марок или открыток. Писал, что и предположить не мог, что это что-то серьезное, что мое музыкальное увлечение сможет привести когда-нибудь к столь ощутимым результатам. Отец писал, что он работал когда-то в издательстве "Детгиз", всю жизнь не жалел денег на книги, и вот теперь он держит в руках этот листок со статьей обо мне, моим фото, и там написано "играет Андрей Товмасян" — он не верит своим глазам — это чудо! В письмо отец вложил статью "Своим путем", аккуратно переснятую лагерным фотографом.

 

Из главы ВАРШАВА
 

Данилин, Товмасян, Родионов, начало 70-х.

Когда я исполнил на фестивале "Джаз-62" "Господин Великий Новгород" и занял первые места, как трубач, как импровизатор и как композитор, нас послали в Варшаву на фестиваль "Jazz Jamboree 62". Состав был такой: я, Вадим Сакун, Николай Громин, Алексей Козлов, Игорь Берукштис, Валерий Буланов, Анатолий Кащеев и сопровождающие нас члены делегации: Арно Бабаджанян, Нина Завадская, Александр Медведев и Паша Пластилин. […]

В Варшаве мы выступили с успехом. Всем понравился мой "Новгород" и моя игра на трубе. Там мы записали две маленькие пластинки, которые назывались "Секстет Вадима Сакуна".

Тут надо пояснить. Дело в том, что после того, как я с успехом выступил в Москве на фестивале в "КМ" и взял все первые места, то ясно, что посылать в Варшаву нужно было меня. Но так как я в то время нигде не работал, вопрос о моей поездке заграницу повис в воздухе. Мол, тунеядец и т.д., и в Варшаву был дан звонок, мол, к вам едет секстет Вадима Сакуна. И когда позже со скрипом — за меня ходатайствовали все — меня все же выпустили, то название ансамбля уже было в рекламах фестиваля, а иначе этот ансамбль назывался бы совсем не так — соответственно "секстет Андрея Товмасяна".

В Варшаве мы часто играли на Jam Session. Мне довелось играть с прекрасными польскими музыкантами и со знаменитым американским трубачом Доном Эллисом. Дону Эллису, как ни странно, понравилась моя игра на трубе, хотя по высоким меркам я играл тогда плохо. Жаль, что Дон Эллис не слышал меня в 70-е годы. Тем не менее, Дон Эллис в 62-ом году сказал: "Товмасян, пожалуй, один из лучших трубачей Европы". 


Я уж не знаю, с кем именно Дон Эллис меня сравнивал. Эти слова Дон Эллиса приведены в книге А.Н. Баташева "Советский джаз". Еще Дон Эллис сказал о всех нас: "Русские хорошо чувствуют климат блюза". Когда мы записали две пластинки, нам полагался гонорар в польской валюте (злотые). Паша Пластилин — личность в штатском — поехал в посольство выбивать разрешение на получение денег, и нам со скрипом, по его словам, разрешили получить, но только половину заработанной нами суммы. Половину забрало посольство (!?), а остальную половину посольство велело разделить между всеми членами нашей делегации. И то хорошо! На эти крохи денег я купил себе у местных музыкантов несколько джазовых пластинок и журналов "Down Beat" и, совершенно по-ребячьи зачем-то, игральные английские карты, в которые я играл всю жизнь лишь летом на пляже в "дурака". Еще купил детский игрушечный вэстерновский кольт, который до сих пор сохранился у меня, как память о поездке в Варшаву.
 

Из главы ПОЖАР В "РОССИИ"
 

Когда случился пожар в "России", Саша Родионов с нами не работал, — я работал на 21-ом этаже в оркестре Володи Романова с Данилиным, Ваней Васениным, Ниной Шиловской (певицей). Пожар случился в конце февраля, примерно 27-28 числа (точно не помню). Акция была хорошо спланирована. Неизвестно, кто просыпал все дорожки (паласы) в коридорах на 3-ем, 5-ом и 7-ом этажах каким-то горючим порошком, наподобие напалма.

После того, как мы отыграли второе отделение около десяти вечера и Нина спела "Если солнце светит — это очень хорошо", мы пошли в буфет на отдых. Я по совместительству был "инспектор" и раздал всем получку без росписей в ведомости, мол, распишетесь потом... (Ване Васенину расписаться, увы, не пришлось!).

Сначала стал распространяться запах гари и все стали чуметь — я решил, что это что-то пригорело на кухне, но дым и гарь усиливались. После этого Володя Данилин прибежал и сказал мне:

— Товмося, мы горим!Товмасян с Джо Ньюменом Дома у Товмасяна. 1975 г.

Я поглядел в окно и увидел, как из окон 3-го, 5-го и 7-го этажей вырываются языки пламени, и обезумевшие люди выбрасываются из окон или висят на простынях. Постепенно пламя охватывало все более высокие этажи и пошло в надстройку — загорелся 11-й этаж. За два часа пламя добралось до 16-го этажа и стало подбираться к нам на 21-й.

Стала нарастать паника. Метрдотель поставил в дверях швейцара и приказал тому никого не выпускать к лифтам и на лестницу — оттуда валил густой едкий дым. Все, кто успел до этого прошмыгнуть в лифты и на лестницу, погибли. Лифты остановились, так как отключили электричество, — все, кто был в лифтах, задохнулись. Дыма стало настолько много, что мы стали задыхаться, кто-то пытался разбить высокие мощные окна на 21-ом этаже. Помню, как уборщица кричала:

— Перестаньте хулиганить!

Но потом все-таки окна стали бить, и я тоже попытался разбить окно креслом, но окно (стекло) спружинило и кресло отскочило. Когда стекла перебили, пошел воздух. Стали срывать ковры и выкидывать в окно, чтобы когда подойдет огонь, нечему было гореть. Пытались связать шторы и, привязав к ним кресло, опустить вниз записку, чтобы прислали веревочную лестницу, но это было нереально — 21-й этаж! Когда кресло спустили вниз, из нижних этажей, где уже огонь бушевал, за него цеплялись руки людей.

Мы видели, как внизу все было оцеплено солдатами, от Мавзолея на 21 этаж и вообще на весь пожар были направлены прожекторы. Люди внизу казались муравьями.На джеме с Валерием Пономаревым и Виталием Клейнотом.

В пожарном кране некоторое время была вода, потом она кончилась. Успели всего лишь намочить пол. Паника была страшная. Кто-то пил, кто-то кричал, а нам с Данилой нельзя было даже выпить, так как мы лечились с ним в то время от алкогольной зависимости. Я попытался выброситься в окно и разбежался, но когда я стоял на разбитом окне, я отходил назад, говоря про себя:

— Вот будет огонь, тогда выброшусь.

Примечательно, что имеющиеся в Москве две японские спасательные машины, у которых лестницы доставали до 30-го этажа, в этот день были сломаны!

Свет погас. Телефоны были отключены. В первые минуты пожара некоторые успели позвонить домой — фраза:

— Мы горим!

В этой панике Ваня Васенин куда-то исчез. Позже мы узнали, что он успел, минуя швейцара, выскочить на задымленную лестницу и дым заставил его выпрыгнуть в окно — он упал на крышу 11-го этажа и погиб. Мы думали (когда спаслись), что Ваня успел выбежать и сидит где-то и пьет от счастья, так как он три дня не появлялся. Позже его жена Лена поехала по моргам и нашла его. Потом гроб с телом Вани стоял в МОМА, и был вечер памяти Васенина и большой джем сейшен, на котором играли Саша Родионов, Володя Данилин, я и очень много других музыкантов.

В этот день среди отдыхавших на 21-ом этаже был начальник местного (при "России") отделения КГБ. Он был очень бледен. Буфетчица закрыла буфет, спряталась в комнате метрдотеля вместе с кассиршей, и они сидели там, охраняя свою выручку. Там в то время уже лежал один человек, умерший от разрыва сердца.

Помню, как я смачивал в маленьком бассейне свой носовой платок и вытирал Нине лицо, утешал и приободрял ее, что все будет хорошо. Не буду описывать всякие драматические ситуации, скажу только, что около часа — полвторого ночи к нам пробрался на кошках весь в копоти пожарный и сказал, что скоро нас освободят. Это немного успокоило всех, хотя я не верил в это! Но спустя некоторое время, пожарные действительно появились, и нас вывели по задымленной лестнице (дыма уже было меньше) на крышу 11-го этажа и провели по крыше в другой конец здания — там мы вышли на улицу. Помню, когда нас выводили, то я даже не хотел брать трубу, но Володя Данилин вынес мне ее и спас таким образом мне мою трубу.

Выводили нас с мокрыми платками на лицах (от дыма). Я был без пальто и шапки. Володя Романов не пошел вниз и остался (в моем свитере) помогать пожарным. Когда нас выводили, начальник местного КГБ (друг Романова) дал мне мохеровый шарф, чтобы я не замерз. Позже я вернул ему этот шарф, отдав его Романову, чтобы тот передал его своему другу.

Внизу у Данилина была машина, и мы — я, Данила и Нина Шиловская — поехали ко мне домой. У меня дома была бутылка водки. Нам пить было нельзя, а Нина выпила всю бутылку и не захмелела, настолько сильно было возбуждение! Потом Нина позвонила своей подруге и уехала к ней, а мы с Данилой сидели всю ночь и разговаривали. В шесть утра включили Би-Би-Си — там сказали: "В Москве горит гостиница "Россия", много жертв!"

 

Из главы ЗОЛОТАЯ ТРУБА
 

"Золотую" трубу (ВАСН-STRADIVARIUS ML 21744) я купил у Миши Авакова, трубача из Баку. Ему эту трубу прислали из Штатов богатые родственники, но он собирался купить себе квартиру и, нуждаясь в деньгах, решил продать этот уникальный инструмент. На трубу у меня давно лежали деньги на сберкнижке — 1000 рублей, которые я долго собирал.

Он позвонил мне, я поехал к нему в гостиницу и купил эту трубу за 1000 рублей. Мы с ним распили 2 бутылки коньяка, и Миша дал мне в придачу пузырек с маслом "Valve Oil" и, кстати, редкий рецепт, как самому варить масло для трубы из керосина. Этот рецепт сохранился у меня до сих пор, но я масло никогда не варил. Я долго пользовался Мишиным маслом.Джаз-оркестр Олега Лунстрема, солист Андрей Товмасян 1984 г.

Когда у меня сломались, пришли в негодность пружины в трубе, трубач Коля Брызгунов, впоследствии севший в тюрьму на 12 лет за спекуляцию золотом, познакомил меня с хорошим мастером, который работал в Большом театре и ремонтировал инструменты. Брал он дорого, но чинил капитально.

Когда у меня кончилось масло, мой друг Джон Гарви высылал и привозил мне много масла. Меня познакомила с ним Таня Латушкина, и вскоре мы с Джоном стали друзьями, хотя он был лет на 30 старше меня. Я был на концертах биг бэнда Иллинойского университета, которым он руководил. Он привозил мне много пластинок Клиффорда Брауна, Фэтса Наварро и много других, а также прислал очень хорошую книгу "Salvator Dali", о которой я мечтал.

Мы часто встречались с Джоном у меня на Новослободской, два раза вместе встречали Новый год, и он много фотографировал меня, себя и моих друзей. Плов для угощения мастерски готовил Леня Эзов. Мы застольничали. Разговор переводила Ольга. Сам Джон Гарви жил в гостинице и жаловался, что иностранцев заставляют жить в гостинице и сдирают с них шкуру в смысле интуристовской оплаты. У Джона был маленький словарь и он кое-как объяснялся с нами, когда не было Ольги. О джазе мы могли говорить при помощи напевок и слушая вместе музыку. Гарви как-то рассказал несколько американских анекдотов. Один был смешной — музыкальный. Остальные мы не поняли!

О Гарви я всегда вспоминаю тепло. Если бы не он, у меня не было бы столько Клиффорда Брауна и Фэтса Наварро. Говорят, что он уже умер. Никто толком ничего не знает.


Из главы ПОРТ "НАХОДКА"

 

Когда я работал в порту "Находка" в ресторане "Восход" с Володей Окольздаевым — кларнет, Леней Эзовым — контрабас, Виталием Кравченко — фортепьано и Борисом Масленниковым — ударные (я еще расскажу об этом ударнике-стукаче), мы с Володей Окольздаевым подрабатывали мелкой спекуляцией. Мы покупали у иностранных и наших моряков шмотки. Мы жили в гостинице при ресторане и к нам ходили буквально толпы, как наших матросов, так и моряков-иностранцев. Мы покупали у них все — куртки, рубашки, ремни, шторы, носки, браслеты, часы, обувь и т.д.

Мы не знали, что за нами следит местное КГБ, — они думали, что мы шпионы (шел 1964 год), — и все "походы" к нам они фотографировали. Через 2-3 месяца, когда КГБ убедилось, что это просто фарцовка, а не шпионаж, они передали огромную папку с этими фото в отделение милиции и нас арестовали.

Изъяснялись мы с иностранными матросами жестами, так как по-английски ни я, ни Володя не понимали. Мы знали только несколько фраз:

"Сколько стоит", "Это очень дорого" и т.п. Часть вещей мы оставляли себе, я оставил себе японские шторы, которые отослал в Москву матери, и кое-что из одежды — рубашки, носки, пару курток и часы, которые у меня при аресте конфисковали. Остальные вещи мы сбывали официанткам, накинув 10-20-30 рублей. Свитер и куртку я потом, через год, подарил своему отчиму, а другой свитер — отцу, когда в 1966 году приезжал к нему в Лусакерт.

Так вот. Кроме спекуляции, мы
приторговывали водкой — так делали все музыканты, кто работал и раньше до нас, — которую мы покупали в магазине по 2,87. Вечером, когда ресторан закрывался, мы курсировали около входа, подъезжали поздние посетители, но швейцар никого уже не пускал в ресторан. Подъезжавшие спрашивали нас — ребята, мол, нельзя ли достать водки, — и мы продавали им водку дороже, чем покупали сами. При этом один договаривался, а другой приносил водку.

Еще мы покупали куртки в магазине, переклеивали "лейблы", а потом продавали официанткам. Странно, что официантки охотно покупали эти куртки, лишь бы был иностранный ярлык, хотя куртки эти висели, сколько хочешь, в магазине. В магазинах в Находке часто "выбрасывали" икру, крабы. Местные жители не покупали эти деликатесы, а я и Володя покупали их и отсылали своим родным, я — в Москву, а Володя — в Симферополь (он был родом оттуда).

Деньги, которые мы зарабатывали в ресторане (оклад плюс чаевые), мы держали в карманах, а не на сберкнижке. Когда меня арестовали, при мне была довольно значительная сумма, около 1500 рублей, но я разыграл комедию (сквозь слезы), что меня тошнит и рвет, и меня препроводили в туалет деревенского типа, где я утопил эти деньги. В итоге, у меня при аресте нашли мелочь. Это помогло мне избавиться от 2-ой части статьи 154 (больше 200 рублей — спекуляция в крупных размерах), и мне инкриминировали только статью 154(1). […]

 

С Тедом Джонсом на джеме во "Временах года" 1972 г.

Мой отец, как только узнал от моей матери о моем аресте, немедленно прилетел в Находку, а это далеко от Еревана и очень дорого, и нанял мне хорошего адвоката, женщину — ее фамилия Суперфинн, привез ей много вырезок из газет и журналов, где было написано, что я — известный музыкант, композитор, автор знаменитой пьесы "Господин Великий Новгород" и т.д., и, разумеется, хорошо заплатил ей вперед! Эта женщина, дай Бог ей здоровья, свела мне костинскую статью 154(2) на 154(1) — от 0 до 2-х лет тюрьмы — и сумела мне "отсудить" мою трубу с такой формулировкой: "Прошу исключить из предметов конфискации инструмент трубу, как необходимую для дальнейших занятий осужденного". Отец также привез выписку из моей сберкнижки, где было написано, что сумма 1000 рублей была скоплена мной еще до 1964 года и, следовательно, труба моя была приобретена мной не на "преступные деньги".

Как ни странно, эта законная выписка из сберкнижки не подействовала на решение суда, и только хитрое крючкотворство Суперфинн, что, мол, "для дальнейших занятий осужденного", — только эта фраза решила исход. Трубу мне отсудила именно она, Суперфинн. И благодаря ей мне дали всего один год.

 

Из главы ТЮРЬМЫ
 

Когда нас судили, суд был показательным. Состоялся он в Находке в конце апреля, перед праздником 1-го Мая. Официантки таскали нам в КПЗ продукты — в основном, борщи и бефстроганов из ресторана. Через пару дней после суда нас из КПЗ повезли в машине на вокзал. Там нами набили "столыпин" и повезли во Владик (Владивосток) в тюрьму на Партизанскую, где в 1938 году сидел Осип Мандельштам!

С Беном Райли на джеме во Временах года 1973 г.

"Столыпин" устроен так. Это обычный плацкартный вагон с жесткими купе, с полками в три ряда (я лег на самом верху), вместо дверей в купе — "решки", мимо ходят охранники, они же водят в туалет. Охранники — добродушные молодые ребята, солдаты на срочной службе. Кормили: утром — пайка черного и сахар, в обед — баланда и селедка, вечером — чай. Я впервые видел, как опытные зэки чистят селедку. Они берут ее за жабры, ловко крутят и через секунду — селедка очищена. Те осужденные, кто смог припрятать деньги (это довольно трудно, но опытные ухитрялись), давали солдатам 10 рублей, и те приносили бутылку водки, остальное брали себе. Приносили и чай за деньги. Шмонов в "столыпине" не было, во всяком случае, когда я ехал во Владик.

Когда через сутки мы прибыли во Владик, нас всех на "воронке" привезли в тюрьму. Сначала поместили в "отстойник" — это огромная комната, типа вокзальной, там разыгрывались ужасные сцены между подельниками — кто что сказал на допросе, кто кого продал и т.д. У меня с собой был флакон жидкости "для освежения рта" на спирту, его выпросил у меня один осужденный и тут же выпил весь флакон. Многие варили "чифир" в алюминиевых кружках на пламени из скрученных газет, зажав кружку между водопроводным стояком и стенкой. Некоторых (особо!) помещали в бокс — "стаканчик". Это узкая клеть, где нельзя присесть, а можно лишь стоять. В "стаканчик" обычно помещают тех, кого хотят изолировать от еще не осужденных подельников, чтобы они не смогли договориться между собой о том, какие давать показания на допросах. Солженицын описал в "Архипелаге Гулаг", как кто-то придумал спать в "стаканчике" стоя, опершись на плечо.

Потом нас развели по камерам. Нас с Окольздаевым Володей поместили, разумеется, в разные, как и всех подельников, хотя мы уже были осуждены. Меня поместили в 4-местную камеру, довольно сносную после КПЗ. Нас в камере было четверо. Один старик без ноги с деревянным протезом, где у него был тайничок — бритвы, ножик, шприц, иголки и другие мелочи, уже был не с первой ходкой. Он часто ночью курил махорку и приговаривал, вздыхая: "Охо-хо-хо, бл***!". В камере я спал на верхних нарах, старик — внизу. Еще в камере был молодой мужик тоже не с первой ходкой и еще один, не помню, кто.

На нарах были матрац, одеяло и подушка. В камере было радио, которое врубали в 6 утра и вырубали в отбой в 10 вечера. В камеру приносили газеты: свежие — почитать, а одну старую — на самокрутки. Приносили через день станок для бритья со старой бритвой, мыло и зеркальце, — потом отбирали. Как-то принесли газету со статьей Татьяны Тэсс "Золотая труба", где описывались наши похождения с Окольздаевым.

Там были такие строки: "Записные книжки есть у каждого человека, кто — записывает стихи, кто — "крылатые" слова, а книжки Товмасяна и Окольздаева испещрены надписями: сентябрь — 800 рублей, октябрь — 900 рублей и т.д.". Кончалась статья так: "И мы хотим, чтобы никакая труба, даже если она золотая, не издавала отрыжки мерзкого прошлого". После этой статьи на меня глядели, как на героя, и в тюрьме, и в лагере. Татьяна Тэсс своей статьей, где было много врак, сделала нас знаменитыми.

 

Из главы ЛАГЕРЯ
 

Везли нас в лагерь в "Гальонки" в "столыпине", а потом в воронке, тесно набитом. Мы все сидели в тесной клетушке, а некоторые (двое-трое) — в боксе воронка. В воронке я познакомился с Валерием Кантюковым, барабанщиком, который все время играл барабанными палочками по своим коленям. Я рассказал ему, что я известный джазовый трубач, композитор и т.д.

Позже, в лагере, этот Валерий играл у меня в самодеятельном джаз-оркестре. Я играл на трубе и аккордеоне (казенные инструменты), Кантюков — на плохонькой ударной установке, на гитаре играл Витя Светлов, на баяне — Виктор Коляда, шнырь в одной из лагерных бригад. Потом к нашему джазу присоединился Володя Окольздаев, которого по моей просьбе замполит вызвал письмом из Рабочего корпуса Владивостокской тюрьмы в наш лагерь.

Я учил их простеньким джазовым пьесам ("All of Me" и другим). Потом лагерный фотограф за 1 кг сахара снял нас всех вместе в музыкальной комнате. Это запрещено, но я сохранил эту редкую фотокарточку. Негатив, я помню, закатал в целлофан и, засунув эту "торпеду" в задний проход, вынес, когда освобождался.

Далее. Когда мы ехали в воронке в "Гальонки", 2-3 раза по дороге останавливались на территории других лагерей, чтобы справить нужду. Помню лагерь — цементный завод и еще какие-то. Наконец, нас привезли в "Гальонки". Мы пошли на склад сдавать вещи. У меня был огромный чемодан и пальто (свою меховую шапку я подарил кому-то в КПЗ). На складе у нас приняли вещи и временно поселили в холодном, не отапливаемом бараке. Когда сдавали вещи, у меня спрашивали — какая статья, какой срок. А один старик сказал про меня: "О, это крутой парень! У него, мол, труба из золота, и вообще они делали золото (?!)". Устные лагерные легенды — после статьи в газете.

Кантюкова Валеру по приезде в лагерь сразу отправили в карцер (за ним числилось еще 10 дней карцера). Он сидел в карцере и слушал, как я в первые же дни занимался на трубе в музыкальной комнате. Да, я еще вспомнил, что когда я сидел в КПЗ, нас вызывали ("дергали"), кроме допросов, еще и "печатать" — снимали отпечатки пальцев — мазали пальцы специальной черной краской и прикладывали пальцы к бумаге. Потом эти отпечатки передали в МУР на вечное хранение.

В лагере на следующий день меня и всех новых повели фотографировать. У меня вышло отвратительное фото — хмурый, отекший, надутый — в тюрьме все фото похожи друг на друга. Это называется на жаргоне "кобылка". На фото ни дать, ни взять, уголовная бандитская морда! Это фото при освобождении мне вклеили в паспорт, перепутав фамилию: вместо Товмасян — "Товмосьян", и в графе национальность написали "армян".

 

Из главы ДАНИЛИН — ПИАНИСТ. АККОМПАНЕМЕНТ.
 

Самым моим любимым пианистом был и остается по сей день, разумеется, Володя Данилин. И это при всем при том, что он не имел профессионального фортепьянного туше, как, скажем, Борис Фрумкин или Николай Капустин. Я на это не обращал и не обращаю до сих пор никакого внимания и полностью соглашаюсь с Крыловым: "По мне уж лучше пей — да дело разумей". Чтобы не было потом неправильного толкования приведенной мной крыловской цитаты, поясняю: Крылов противопоставлял пьянству — дело, а я туше — дело! Кажись, ясно. Но Володю это его "самодельное туше", по-моему, печалило, может быть я ошибаюсь, не знаю наверняка, да и виду Володя не подавал — кое в чем он был скрытен.

Когда я играл с ним, аккомпанемента лучше данилинского для меня просто не существовало. Володя понимал меня с ползвука. Чувствовал все мои задумки, мгновенно реагировал на необычные гармонические отклонения, трехтоновые замены, — без предварительного уговора, угадывал мои накалы, спады, и даже мои паузы. Я свингую, — сейчас же поддержка от него, я блюзую — опять помощь. Да, это был величайший, я не боюсь этого слова, аккомпанемент.

С аккомпанементом подобного высокого уровня мне довелось столкнуться всего несколько раз в жизни. Первый раз, когда на джем сейшн с музыкантами из оркестра Бенни Гудмена за фортепиано сидел Виктор Фелдман, и второй раз на джем сейшн в Спасо-Песковском переулке, в доме американского посла, когда мне посчастливилось сыграть две пьесы с Дюком Эллингтоном.

Помню, как я все не решался заиграть, медлил, смущался, в то время, как Дюк уже был окружен толпой московских джазменов, и меня силой вытолкнул к роялю Виталий Клейнот, приговаривая: "Давай, давай, а то он сейчас уйдет". Клейнот накануне был на первом джеме с Дюком Эллингтоном в Доме дружбы и уже уразумел, что Дюк играет около 15 минут, а потом уходит. Так что с титанами джаза мне повезло играть всего два раза в жизни. Две вещи с Дюком Эллингтоном и несколько пьес с Виктором Фелдманом. Позже и ранее я много участвовал в джем сейшенах с блестящими джазменами. С Бобом Джеймсом и Тутсом Тилемансом во "Временах года", но это уже все было не то. Хотя Боб Джеймс и Тутс Тилеманс — джазмены величайшего класса, звезды джаза, но для меня это не то, и все тут.

Товмасян с Оскаром Питерсоном, Москва 1974 г.

 

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>