вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Город на земле" (окончание) - Карен АГЕКЯН

09.08.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №2 (29).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5
Продолжение. Начало см. «АНИВ» № 6 (27) 2009 и № 1 (28) 2010



Как мы уже сказали, в условиях широкого распространения капитализма и «пробуждения» наций у центральной имперской власти, по сути дела, нет оптимальной политики. Вполне естественный выбор власти в пользу большинства, в пользу государствообразующей нации только усугубляет общую ситуацию, поскольку соединение противоположных принципов – имперского и национального – изначально обречено на неудачу. Поэтому власть одновременно ищет более широких коалиций, а значит, ей необходим общий принцип их выстраивания. Таким общим принципом в Российской империи конца XIX-начала XX века стала борьба против либерализма в самом широком смысле слова, против либеральной составляющей модернизации. Для успешного сплочения большинства не только в центральных губерниях, но и на окраинах либеральные тенденции необходимо было персонифицировать в фигуре «пришлого чужака», активно воспользовавшегося новыми возможностями, – в первую очередь в фигуре еврея. Во вторую очередь на эту роль годились другие «инородцы», чей активный элемент, мобильный и «рассеянный», с очевидностью выиграл от реформ 1860-1870-х годов. В Закавказье это касалось в первую очередь армянского населения двух главных имперских центров – Тифлиса и Баку.

Присоединение Закавказья к России в начале XIX века, конечно, улучшило положение армянского населения, но в целом порядок землевладения и привилегии знати были сохранены, что оставляло массы армянских крестьян в зависимости от многочисленных грузинских князей и мусульманских беков. Только после «великих реформ» 1860-1870-х годов, введенных в регионе с некоторым запозданием, такая зависимость была разрушена, в результате чего высвободилось огромное количество энергии, инициативы и предприимчивости армян. Нападая на реформы предшествующего царствования, редактор официального органа наместничества – газеты «Кавказ» В.Л. Величко прямо писал: «Одновременно (с началом реформ в Российской империи. – К.А.) открылся широчайший простор для развития и преуспеяния элемента, который и сам по себе нигде не имеет благотворного влияния на жизнь, а на Кавказе в особенности. (…) Речь идет о тех армянах-эксплуататорах, которые с шестидесятых годов особенно усердно и беспрепятственно принялись высасывать все соки из местного населения. (Обратим внимание на привычное противопоставление определений «армянский» и «местный». – К.А.) (…) Правовой порядок и всякие дальнейшие шаги по этому пути на Кавказе только армянам и полезны, так как многочисленные армяне-дельцы в течение многих веков практиковались в обходе каких угодно законов и властных распоряжений и в порабощении себе чужой воли (…) Все очутилось у них в кабале, не исключая большинства местных учреждений сверху донизу».

В переписке правления Земельного кредитного банка в Тифлисе читаем: «Если вначале деятельность армян признавалась полезной, поскольку они, будучи предприимчивее и энергичнее грузин Тифлисской губернии и развитее, нежели местное мусульманское население, немало способствовали расцвету торговли и промышленности в крае, то когда число армян достигло 20 процентов от всего населения Закавказья, развитие их деятельности больше не должно считаться желательным. Этот элемент, будучи сплоченным и действуя рука об руку, выказывает ощутимое превосходство над другими народами и угрожает в ближайшем будущем сосредоточить в своих руках всю торговлю и промышленность региона в ущерб интересам русского населения, число которого в Закавказье в 8 раз меньше армянского».

«Туземный» элемент «почвы» не просто оказался терпимым на местах – с ним власть очень часто готова была заключить неформальный тактический союз против общего врага, включить в свою коалицию. Изобразив одновременно и «смутьяна-революционера», и «эксплуататора» в образе «чужака», можно было попытаться сплотить под эгидой власти чиновника и «туземца», крестьянина и городского интеллигента, рабочего и «коренного» капиталиста.

Персонификация капитализма, либерализма и прочих отрицательных тенденций времени в фигуре «паразита-чужака» имела место и в других европейских и неевропейских странах и находила живой отклик в тех социальных и национальных сообществах, которые понесли потери от наступления новых времен, с трудом к ним приноравливались. Разница состояла в том, в какой мере эту идеологию брала на вооружение сама власть и насколько активно использовала ее в политике.

На тот момент в России существовали и другие антилиберальные идеологии – например, такая, где граница между «добром» и «злом» проводилась внутри русской нации. Два последних царя считали своей опорой именно крестьянство и все более негативно относились к городским элементам общества, «отчужденным от народа». Есть множество свидетельств того, что у Николая II сформировалось крайне негативное отношение даже к правительственной бюрократии и столичной знати. В своей работе «Николай II как русский националист» Сергей Подболотов пишет об увлечении императора публицистикой князя Мещерского, который вел в «Гражданине» свои рубрики – «Дневники», затем «Речи консерватора»: «Содержание, впрочем, оставалось примерно все то же – противопоставление городской, т.е. в интерпретации Мещерского бюрократической, либеральной, интеллигентской «псевдо-России» и сельской, православной, преданной царю Руси. В России, сокрушался автор, «стало как бы две России», страна «городских оазисов» и другая – «здравого смысла»; первая жила «теориями Западной Европы», зато вторая стремилась крепнуть в своих оригинальных началах. Населены они были «людьми, совершенно друг другу чуждыми» и даже противоположными в их отношении к добру и злу. «Крестьянская Россия за Христа, либеральная Россия гонит Его». Будучи враждебной народу, либеральная Россия стремилась «вести других по пути нового закабаления народа капитализму и еврейству…»

Вернемся к национальному вопросу на окраинах империи: был ли универсальным именно такой выбор власти на перепутьях модернизации – против «пришлого элемента» в пользу «людей почвы»? Нет, существовали и другие варианты имперской политики в национальном вопросе – в Польше и Финляндии борьба шла против «сепаратизма» самих поляков и финнов, в Украине – против «изобретения» украинской нации и т.д. Власть принимала в учет разные факторы, нередко корректировала свою политику в рамках «генеральной линии». Кроме того, сама власть не была единым монолитом – в работе Пола Верта «Глава Церкви, подданный императора», посвященной политике империи по отношению к Армянской Церкви вообще и эчмиадзинским католикосам в частности, рассматриваются постоянные споры и разногласия между МИД и МВД. В МИД стремились укрепить престиж католикоса, считая его инструментом влияния на армян Османской империи и Персии. В МВД в первую очередь рассматривали католикоса как подданного императора и стремились максимально ограничить его «особые права». Результирующая тенденция изменилась опять-таки с начала 1880-х годов и особенно с начала 1890-х: «…подозрения, что «сепаратистские» настроения армянского революционного движения распространяются с османских земель в Россию, усиливали негативные тенденции в отношении Петербурга к католикосу».

Борьба против «чужаков» как эксплуататоров и одновременно смутьянов-революционеров не стала повсеместно главным принципом просто потому, что мобильного «инородческого» элемента, успешно и массово воспользовавшегося новыми капиталистическими отношениями, было в империи не так уж много. Правда, патриоты-радикалы видели его повсюду. В своем труде «Русская армия», в главе «Переход богатств России в чужие руки. Наступление на русское племя инородцев и иноземцев», А.Н. Куропаткин (бывший военный министр, бывший главнокомандующий всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действующими против Японии, отставленный после поражения под Мукденом, но назначенный членом престижнейшего Государственного Совета) наряду с «иноземцами» перечисляет также главных внутренних «эксплуататоров ослабленного русского племени» – «евреи, а за ними следуют поляки и немцы». Армян он упоминает в ряду более малочисленных «эксплуататоров» наряду с латышами, эстонцами и финнами. С особой подозрительностью Куропаткин относится к мобильности торгово-предпринимательского элемента. Впрочем, такое отношение было достаточно распространено и имело давнюю историю.

В своей работе «Нации до национализма» Джон Армстронг пишет об «аграрном этосе» знати и крестьянства в христианских и, в меньшей степени, мусульманских странах, считая его «до начала индустриализации главным фактором усиления напряженности во многих модернизирующихся обществах. (...) Этот этос имел тенденцию стереотипизировать горожан, особенно чуждых по вере и внешнему виду, как паразитов. Такие стереотипы относились к немцам в Польше и Венгрии до того как здесь стали известны евреи, в Испании они были направлены против генуэзцев». Подобный этос был присущ и власти. Как правило, она относилась к торговле и предпринимательству как низкопробному, но полезному для процветания государства занятию, той сфере, куда вполне можно допускать поднаторевших в этом деле «чужаков», облагая их дополнительными поборами по сравнению с «коренными» или, наоборот, предоставляя временные льготы. Для империи такой элемент был особенно полезен в период политической, экономической и социальной интеграции присоединенного региона. Ей требовалась «смазка» для работы имперских механизмов на новых землях, и мобильный этнический элемент такую «смазку» обеспечивал. Именно этим продиктованы слова генерал-фельдмаршала графа Паскевича в письме 1831 года генералу Панкратьеву: «Армяне весьма способный к торговле народ и потому могущий быть полезным для империи».

До поры до времени в традиционных монархиях, где важнейшую роль играли отношения земельной собственности, фигуры купца, предпринимателя, ростовщика выглядели для власти и местных сословных элит чисто техническими элементами, которые могут быть использованы для различных нужд, но сами, постоянно конкурируя друг с другом, неспособны, в отличие, например, от дворян-землевладельцев, консолидированно действовать на политическом поле. Однако по мере экономического прогресса, особенно с развитием капитализма и началом индустриализации, торгово-предпринимательская сфера уже осознавалась как стратегически важная и центральной властью, и местными элитами. Как сказано в одной из административных записок по поводу открытия на Кавказе высшего учебного заведения (июль 1907 года), «ныне политическое влияние идет вслед и основывается на преобладании экономическом» – примеров такого образа мыслей можно привести великое множество.

Пока власть не видит за действиями экономических субъектов никакого интереса, кроме прибыли, у нее нет особых оснований для беспокойства. Однако вскоре оказывается, что по мере развития экономики объединение и кооперация частных капиталов становится столь же важным фактором, как конкуренция. Выясняется, что экономическая сфера представляет собой потенциально удобное поле, где собственный, отличный от государственного, политический интерес нации или этноса может соединиться с частными интересами ее (его) представителей в торгово-предпринимательском слое. Такое соединение, с одной стороны, может способствовать превращению множества отдельных экономических субъектов в неформальную, сплоченную этническим родством «корпорацию», с другой – позволяет этническому сообществу аккумулировать финансовый ресурс, потенциально конвертируемый в политической сфере. Позднее мы зададимся вопросом, насколько подобные опасения власти были оправданны по отношению к армянам, что позволит нам лучше понять судьбу армян в крупных городах империи…


А теперь обратимся к любопытному документу – «Всеподданнейшему отчету о произведенной по Высочайшему повелению сенатором Кузминским ревизии города Баку и Бакинской губернии» с целью «выяснения действительных причин событий, происшедших в городе Баку 6-10 февраля 1905 года». Здесь легко найти узловую точку, определяющую трактовку событий: «…г. Баку, где мусульмане искони являются господствующим коренным населением, тогда как армяне стали в нем селиться со времени зарождения нефтяной промышленности, т.е. приблизительно с начала семидесятых годов; особенный наплыв их замечается в последние 10-15 лет». На первый взгляд, все выглядит логично. Тем не менее тенденциозность проявляется уже в том, что армянам противопоставлены «мусульмане», тогда как вражда возникла между армянами и «кавказскими татарами». Трюк с растворением в общей массе «мусульман» таких элементов тогдашнего городского населения, как персы, лезгины и собственно татары, понадобился, конечно, для более впечатляющей статистики. Она должна была продемонстрировать, во-первых, существенное преобладание «коренных» над армянами, во-вторых, социальное неравенство, сложившееся в пользу последних. Если сравнить данные Кузминского с той имперской статистикой, где «кавказские татары» выделены из общего числа мусульман, мы увидим принципиальную разницу: в частности, по переписям разных лет, разница между «кавказскими татарами» и русскими в Баку в конце XIX-начале XX века составляет всего 2-3% (соответственно 36-38% и 34-35% ). В серьезном документе, предназначенном для представления самому императору, посвященном острой ситуации в важнейшем для империи стратегическом городе, главном центре мировой нефтедобычи и нефтепромышленности, имеют место вопиющие нестыковки. На 23-й странице отчета читаем: «в настоящее время они (армяне в Баку. – К.А.) составляют всего 15% городского населения, в то время как густота мусульман выражена в 60%». На странице 79-й читаем: «в общем, все население города Баку, считая коренное и временное население, распределяется нижеследующим образом: мусульман – 43%, русских – 29%, армян – 21%». Может быть, на 23-й странице «случайно» забыли указать, что речь идет о «коренном населении»? Но на 79-й странице в составе «коренного населения», подсчитанного по достаточно субъективным критериям, русские и армяне почему-то объединены вместе – их 37,5%, по 14,5 тыс. человек тех и других. Разделив цифру 37,5% на 2, все равно получаем 18,75%, но никак не 15% армян в Баку. И это не единственное противоречие в объемистом отчете.

Однако фокусы с цифрами на самом деле играют второстепенную роль. Ключевой трюк с наихудшими последствиями для самой же империи проделан властью с самим понятием «коренное население». В первой части статьи («АНИВ» № 27) уже указывалось, что, в отличие от сельской местности, от «почвы», город «гораздо сильнее меняет свое лицо после каждого очередного завоевания, каждого очередного рывка экономического прогресса». Говоря о городе, мы обычно рассматриваем его как органическую сущность – по аналогии с живым существом, которое сохраняет свою индивидуальность, несмотря на любые изменения. Но город, полис – это сущность прежде всего политическая. И перемены с городом иногда бывают настолько кардинальными, что ограничивают применение органической метафоры, заставляют нас говорить о другом городе под прежним названием. Это происходит в разных случаях, например, при истреблении или изгнании существенной части жителей по определенному признаку: после 1915-1920-х годов кардинально изменились не просто облик, а сама суть Вана, Карса, других городов Армении. В иных случаях в город приходит новая государственная власть, и он переживает бурный рост на совершенно новых принципах – например, в рамках колониальной или имперской политики.

Население города можно считать по-разному в зависимости от того, какую территорию к нему относить. По данным отчета, в Баку на момент ревизии под руководством сенатора Кузминского насчитывалось 266 тыс. жителей – выходит, за пятьдесят лет население города выросло почти в 32 раза. С учетом естественных темпов прироста населения, которые в любых, даже восточных, городах всегда ниже, чем в сельской местности, реальное коренное население к 1905 году вряд ли превышало 10% всех жителей. И территориально старый город остался маленьким архаичным фрагментом внутри нового российского имперского центра. В новый Баку переселялись не только армяне, но и «кавказские татары», русские, лезгины, персы и пр. По какому же критерию одну категорию новых жителей следовало считать пришлыми, а другую – местными? Ведь новые горожане из «кавказских татар» переселялись сюда необязательно из селений Апшеронского полуострова. Их путь мог быть более длинным, чем путь армян из Сюника, Арцаха или таких городов, как Елисаветполь (Гандзак, Гянджа). Каким образом в городе, где 90% населения относилось либо к приезжим, либо к бакинцам в первом поколении, вдруг стало возможным проводить разделение между местными и пришлыми уроженцами Восточного Закавказья? Армяне, безусловно, не имели оснований считать этот имперский город своим. Но с какой стати империя настаивала, что кавказские тюрки должны считаться здесь коренными жителями, пусть даже они владели землями на Апшеронском полуострове, пусть даже составляли некогда подавляющее большинство населения крохотного городишка, центра одного из мелких, подвластных Персии ханств? Насколько правомерно вообще говорить о коренном городском населении, когда на месте крохотного городишка в короткие сроки самой империей или, по крайней мере, в рамках имперского порядка выстраивается огромный, по меркам региона, крупнейший на всем Кавказе городской и промышленный центр? Все оправдывалось и объяснялось тактическими соображениями имперской политики.

Те немногие общественные деятели тюрок Кавказа, которые пытались пробудить в своих соотечественниках не фанатизм, а национальное самосознание, ясно отдавали себе отчет о положении дел. Вот что писал Гасан-бек Зардаби («Еще об отсталости восточного Закавказья», газета «Каспий», 1899 год): «На берегу Каспия, на сыпучем песке и ракушечнике стоял городок, сотни лет не ведавший, что творится на белом свете, мало кому известный (…) Почва и климат этого неприютного городка были до того непривлекательны и негостеприимны, что он служил местом ссылки. Но с 1872 года находившиеся на этом негостеприимном уголке казенные нефтяные промыслы были изъяты из откупного ведения и попали в частные руки. Загремели буровые, полилась нефть и затопила пески и камни, со дня образования не видевшие затопления даже дождевою водою (…) Этот возродившийся город Баку, ничего общего не имеющий с прежним негостеприимным городом, стал расти не по дням, и жизнь закипела». Отметим эти точные слова: «ничего общего не имеющий».

Профессор Рахман Бадалов (один из нескольких специалистов, которые в сегодняшнем Азербайджане занимаются в какой-то степени наукой, а не только антиармянской пропагандой) в своей работе «Баку: город и страна» совершенно однозначно утверждает: «Во-первых, Баку к началу XIX века не обладал ясно выраженными урбанистическими признаками, если исходить из критериев того времени. Во-вторых, Баку в этот исторический период невозможно идентифицировать со страной, столицей которой он впоследствии станет». То есть до российского завоевания Баку с большой натяжкой мог считаться городом и никоим образом не мог считаться центром по отношению к обширным территориям и их населению, из которых большевики, в попытках разжечь революцию на Востоке, впоследствии скроили советский Азербайджан. Далее Р. Бадалов пишет: «К моменту завоевания Бакинского ханства Россией местное население ни о какой национальной (этнической) идентичности и не помышляло. (…) Первые камеральные описания «податного» населения Баку вынудили исполнителей переписи определить какую-либо «идентичность» местных «туземцев». Они предпочли этноним – «персияне», а чуть позже – «татары». Не будем обвинять царских чиновников в неграмотности, ведь не исключено, что они обращались по этому поводу к местной знати, советовались с ней. Вместе с тем мы должны отдавать себе отчет, что в новейшей истории Азербайджана первоначальные поиски идентичности не были фактом национального самосознания, а были вызваны запросами имперского делопроизводства. (…) Можно ли сказать, что процесс поисков идентичности завершился до прихода Красной Армии? Вряд ли, тогда он только начинался. «Туземцам» еще предстояло перестать быть туземцами, т.е. не только самоопределиться, не только так или иначе назвать себя, но и постоянно жить через самоопределение и самоназвание».

Проводя политику торможения роста Армянства – наиболее динамично развивавшегося из сообществ региона, царская власть не только поощряла антиармянскую солидарность «кавказских татар», но и фактически стимулировала формирование их национальной идентичности, разжигала претензии считать себя коренным населением в новом городе, который был в чистом виде имперским продуктом. При этом она рассчитывала, что вследствие своей политической отсталости и полного отсутствия всех признаков современной нации тюрки Кавказа еще долго не создадут ей проблем, их агрессивность удастся направлять в «полезное» антиармянское русло. Но если февральские события 1905 года впрямую не ударили по жизненным интересам империи, то очередная погромная волна в сентябре привела к практически полной остановке нефтедобычи в Баку (главном в то время ее мировом центре) после разорения и поджогов нефтепромыслов толпами столь дорогого властям «коренного населения». Тут уже власти начали понимать, какого джинна они собственноручно выпустили из бутылки. Но загнать его обратно было уже невозможно. Хотя внешне порядок и спокойствие удалось восстановить, в массовом сознании кавказских тюрок уже укрепилась идея их особых прав на обширные территории Восточного Закавказья и на все, что было на них сделано и создано, в т.ч. на Баку и его нефтяную промышленность.

Нечто похожее имело место в Прибалтике, правда, по иному поводу, по отношению к немцам, которые оказали Российской империи огромные услуги в деле становления и модернизации и, по данным переписи, были самым образованным из народов государства (6,4% всего этноса и 19,1% среди балтийских немцев). Как пишет российский историк Алексей Миллер в книге «Империя Романовых и национализм»: «С этого момента (после объединения Германии в 1870 году. – К.А.) оказалась под вопросом лояльность Романовым всех немецких подданных империи, будь то немецкие дворяне Прибалтики, которые с XVIII века играли столь важную роль в управлении империей, или немецкие колонисты, сотни тысяч которых заселяли к тому времени стратегически важные районы империи, в т.ч. западные и южные ее окраины». В противовес немцам власть стала активным образом продвигать интересы «людей почвы» – эстонцев и латышей, опять-таки надеясь на то, что их национальное самосознание еще только формируется и агрессия еще долго будет направлена не против империи, а против «эксплуататоров». Вдобавок эстонцы под действием прозелитизма активно принимали православие, что давало надежду на их успешную ассимиляцию. «В 1850 г. в Ревеле, т.е. в Таллинне, в администрации служат 4 эстонца, это меньше 2% от общего числа администрации, – уточняет А. Миллер. – А в 80-е гг. (…) они уже составляют больше половины от всей администрации. Почему? Во-первых, уже возникло поколение эстонцев, которые выучились в русских гимназиях и, соответственно, могут служить в этой администрации. А во-вторых, это империя решила, что она будет их нанимать в противовес немцам…»

Конечно, процесс ассимиляции городов Прибалтики коренным населением так или иначе должен был начаться. Балтийские немцы не могли и дальше сохранять здесь то численное большинство, имущественное и образовательное превосходство, полное преобладание в социальной и административной сфере, какое сохранялось еще в первой половине XIX века. Однако власть в эпоху модернизации целенаправленно поощряла национализацию Ревеля (Таллинна) эстонцами и Риги – латышами. Статья американского исследователя Брэдли Вудворта так и называется: «Паттерны гражданского общества в модернизирующемся многоэтничном городе. Немецкий город в Российской империи становится эстонским». По приведенным в ней данным, с 1871 по 1913 год эстонское население увеличилось с 52% до 71%, немецкое – уменьшилось с 34% до 10%, не говоря уже о социальных изменениях – автор показывает, что именно в последние два десятилетия царской власти сформировался эстонский городской средний класс.

Ситуация в городском совете будущей столицы Эстонии была поразительно сходной с ситуацией в Тифлисе. В 1880-1890-е годы под покровительством власти в Тифлисе против армянского большинства в городском совете сформировался грузино-русский союз, при этом главными борцами с «армянским засильем» были главноначальствующие на Кавказе – Шереметев (1890-1896) и особенно князь Голицын (1896-1904). Точно так же еще в 1878 году в Ревеле (Таллинне) власть содействовала формированию эстонско-русского союза против немецкого большинства в городском совете, при этом главным борцом с «немецким засильем», который вызывал своим рвением даже неудовольствие Санкт-Петербурга, был губернатор Эстляндии князь С.В. Шаховской (1885-1894). Характерны слова князя Шаховского в одном из писем лифляндскому коллеге М.А. Зиновьеву о том, что немецкая палка и кнут мешают единению эстонцев и латышей с Россией. Казалось, было легко предугадать, что вместо слияния с государствообразующим народом эстонцы вскоре по той же схеме отнесут к числу «пришлых» и русских. Но именно тогда, когда империя стала представлять себя защитницей интересов прежде всего русского народа, власть де-факто стала своей тактической линией закладывать идеологические мины под будущую жизнь русского населения на окраинах государства.

Борьба с балтийскими немцами была борьбой с самым, пожалуй, консервативным и самым преданным монархии Романовых сообществом, которое еще в Средние века утвердилось на этой земле. Однако в эпоху модернизации более актуальными для власти стали иные критерии. Например, задачи культурной унификации: делопроизводство на немецком стало уже нетерпимым, а его переход на эстонский никому тогда не мог померещиться. Тема эксплуатации коренного населения «пришлым» этническим элементом зазвучала по отношению ко всем немецким подданным империи вообще. В патриотической публицистике их уже считали эксплуататорами не только прибалтийских народов, но и русских. Уже упомянутый отставной военный министр Куропаткин писал: «Эксплуатация немцами труда русского человека и естественных богатств русской земли все увеличивается. Надвигаясь на западные местности России, немцы распространяются и по другим окраинам России». В 1892 году законом были ограничены права российских граждан «немецкого происхождения» приобретать земли в Юго-Западном крае.

В 1905 году города Прибалтики стали регионом активнейшего стачечного движения, в Риге уже в январе произошли вооруженные столкновения с 73 человеческими жертвами. Коренные крестьяне стали создавать органы революционного самоуправления, убив немало помещиков, разорив 563 немецких поместья – 38% всех земельных владений в южных областях с преимущественно латышским населением и 19% – в северных, с преимущественно эстонским населением. Это движение было направлено и против имперских властей, поэтому правительству пришлось вводить военное положение и срочно возвращаться к сотрудничеству с элитами балтийских немцев.

Конечно, армяне Тифлиса и Баку сильно отличались от немцев Риги и Ревеля, грузины и кавказские татары имели мало общего с эстонцами и латышами. Но в рамках городской жизни есть важные аналогии между распределением «ролей» и «пьесами» в Прибалтике и Закавказье, где власть пыталась выступать в качестве режиссера.

В отчете по ревизии сенатора Кузминского делается такой, мягко говоря, очень смелый вывод: «В области денежных и торгово-промышленных отношений армяне, ставши в значительном числе крупными капиталистами, заняли в последние годы в г. Баку господствующее положение и подчинили своему влиянию местное мусульманское население. Создавшаяся этим путем материальная зависимость и достаточно ярко выраженные поползновения к систематическому порабощению в экономическом и промышленном отношении не могли не вызвать сильного озлобления мусульман против армян, а также решительного с их стороны стремления вырваться из-под тяжелого и с каждым годом все более возраставшего непосильного гнета, оказываемого пришлым и чуждым им по национальности и вере армянским населением». В дальнейшем мы увидим, что данные самого же отчета не давали никаких оснований говорить о каком-либо «гнете». Приведенный в отчете анализ экономической жизни города опровергал подобные формулировки. Мы еще рассмотрим этот вопрос подробнее, а пока укажем на следующую статистику, приведенную в этом любопытном документе: число недвижимых имуществ: мусульмане – 6 279 (1898 г.) и 6 600 (1905 г.); армяне – 778 (1898 г.) и 842 (1905 г.), ценность недвижимых имуществ (данные по 1898 и 1905 гг.): мусульмане – 10,9 и 15,8 (рост 45,1%), армяне – 11,6 и 17,4 (рост 50, 3%), ценность недвижимых имуществ в процентах: мусульмане – 35,2% и 33,9%; армяне – 37,5% и 37,3%; с учетом коллективной собственности (не самый простой и однозначный подсчет, но доверимся его результатам): мусульмане – 36% и 34%; армяне – 41% и 43%.

Но эта объективная сторона вещей осталась в мелких подробностях документа, как и детали февральских событий, число и характер жертв с обеих сторон, которые однозначно позволяли квалифицировать произошедшее как попытку резни армян с разрозненными мелкими очагами армянской самообороны. Нужный политический вывод о «непосильном гнете», ставшем причиной «вооруженных столкновений», был известен еще до начала ревизии. Практические рекомендации центральной власти от имени местной, кавказской, озвучил в свое время Величко, редактор официозного «Кавказа»: «Ограничения прав некоторых групп населения полезны и необходимы в пестроплеменном государстве, но должны вытекать из бытовых условий, а не основываться на формальных признаках. Ограничивать нужно эксплуататоров, стачников, политиканов, людей кагального строя; таковыми же являются именно армяне, а не мусульмане».

Совсем другой, но не менее любопытной, выглядит ситуация с Тифлисом. В отличие от Баку, этот город с давних времен был важным центром региона. Здесь нет оснований говорить о городе, выстроенном империей почти на пустом месте. Хотя все духовные и материальные достижения европейской цивилизации были принесены сюда имперской властью и подчиненным ей армянским в большинстве своем городовым управлением, здесь, в Тифлисе, традиции и преемственность были гораздо сильнее. Нет нужды очередной раз приводить свидетельства всех путешественников об армянском облике Тифлиса задолго до присоединения Грузии к Российской империи. Приведем более позднее мнение Г.В. Вейденбаума в «Путеводителе по Кавказу»: «…в этнографическом смысле Тифлис есть и, кажется, был с отдаленных времен городом армянским. Грузины жили в нем только по служебным обязанностям: это были военачальники и придворные чины, жившие каждый со своим обширным штатом, дворяне различных степеней, домашняя прислуга и крестьяне, занимавшиеся обработкой садов своих господ. Они были только временными и случайными обывателями города. Главная оседлость их находилась в родовых вотчинах. Собственно же горожане или так называемые «мокалаки» (по-грузински – «житель города»), т.е. ремесленники всякого рода и торговцы, были армяне, которые в общей цифре тифлисского населения всегда составляли большинство. Это численное преобладание армян над грузинами в составе городского населения, обусловленное различием характеров обоих народов и их исторических судеб, проявляется во всех немногочисленных городах Грузии. Грузины никогда не имели склонности к городской жизни и связанным с нею занятиям. Феодальный строй, имевший последствием слабость центральной власти, обязывал грузинских тавадов (князей) жить в своих наследственных имениях, среди подвластных и зависимых, в постоянной готовности к борьбе с неприятным соседом или внешним врагом. (…) Несмотря на выгоды и преимущества звания мокалаков, грузины не причислялись к нему. Только по введении русского управления было приписано к этому сословию одно грузинское семейство».

Рост Тифлиса на протяжении всего XIX и начала XX века привел к уменьшению уровня армянского численного преобладания: вначале за счет резкого прироста русского населения, затем – по мере постепенного увеличения грузинского. В отчете о ревизии сенатора Кузминского о Тифлисе не поленились упомянуть для полноты картины «армянского засилья»: «Составляя хотя и некоренное население, но все же давно живя в Тифлисе, армяне в общей массе местного населения играют более заметную роль, чем в Баку…» и т.д. Но что давало основания имперской власти считать коренным жителем Тифлиса новоиспеченного горожанина-грузина по сравнению с «пришлыми» армянами – тифлисцами в десятом поколении? Те же самые тактические соображения текущей политики, которые действовали и в Ревеле, и в Риге, и в Баку. В случае Тифлиса волей-неволей приходилось ссылаться на грузинских царей – тем самым имперская власть и здесь поощряла претензии, опасные в первую очередь для нее самой. Политические последствия таких претензий не заставили себя долго ждать.

Любопытно, что нигде, в т.ч. в Ереване или Александрополе, Карсе или Нахичеване, власть не считала нужным негативно оценивать присутствие каких-то пришлых этнических групп во имя поддержки армянского населения, которое по ее же собственной логике должно было бы считаться здесь коренным. Мало того, само армянское большинство не апеллировало к власти с такими требованиями. Наоборот, от элит грузин и кавказских тюрок, с трудом адаптировавшихся к новым временам, цеплявшихся за нормы сословного докапиталистического общества, «наверх» шли постоянные импульсы антиармянского негатива. Далее через кавказскую администрацию они поступали в Санкт-Петербург – не только в высшие инстанции, но и в центральную печать. По мере движения к Центру и обратно агрессивные эмоции недовольства превращались в идеологию, обретали язык. Получив обратно свой бессвязно-эмоциональный «мессидж» в оформленном виде, местные грузинские и тюркские элиты могли уже более внятно обосновывать и свое недовольство, и свои претензии, грамотнее вести антиармянскую кампанию, но самое главное – легитимизировать особый привилегированный статус своих национальных сообществ не только на «земле», но и в важнейших городах, которые были выстроены в качестве имперских (Баку) или приобрели имперский статус (Тифлис).

У империи действительно не было выигрышной стратегии, но власть не смогла даже провести в своей политике линию «наименьшего» зла. Она ошибочно объединила два разных «поля» – противодействие тенденциям либерализма и капиталистического рынка и борьбу в национальном вопросе. Персонифицировав негативные тенденции первого «поля» в фигурах «инородцев», чаще всего евреев и армян («В русской националистической печати развернулась полемика, по ходу которой армян, приравнивая их к евреям, клеймили как паразитов-эксплуататоров и как предателей, нелояльных к России», – пишет Каппелер), она пыталась везде представить себя защитницей интересов большинства, но не добилась сплочения основной массы населения империи. Близоруко актуализируя тему «эксплуатации» и «угнетения» одними «племенами» других, власть только подбросила свою вязанку хвороста в разгоравшееся пламя классовой борьбы. Власти не удалось заставить массы поверить в свою роль поборницы социальной справедливости и защитницы эксплуатируемых, поскольку она пыталась совместить несовместимое – одновременно стать народной и сохранить свой сословный характер.

Пробуждение национального самосознания у всех народов империи, включая русский, диктовалось самой эпохой. Как мы можем судить сегодня, зная ход истории, численно преобладающий на «почве» этнический элемент в абсолютном большинстве случаев рано или поздно национализирует и ассимилирует город, если только его преобладание не устраняется именно там, на «почве». Однако противопоставление властью «коренных» и «пришлых» в имперских городах, актуализация ею этнической темы тоже были близорукой политикой, которая стимулировала разрушительные для империи процессы, основательно подлив масла в еще слабый огонь пробуждающихся национальных претензий на собственные территории и собственные столицы.

Конечно, здесь ни в коем случае не проводится идея о том, что легитимное право на территорию имеют только существующие государства, но не нации – такая тенденция доминирует в современных исторических и политических исследованиях в западной парадигме. С другой стороны, наивно считать, что срок исторической давности создает особую легитимность прав нации на землю, которые рано или поздно обязательно восторжествуют. История говорит о том, что территория, как и все иные ресурсы, была и по большому счету остается полем борьбы, и сколь угодно длительная материальная и духовная связь с землей ничего не гарантирует ни государству, ни народу. Эта связь всегда может быть насильственно прервана, попытки возобновить ее могут заканчиваться неудачно. Результат борьбы есть приговор истории, который никак не зависит от законности или беззаконности, справедливости или несправедливости действий сторон. Он определяется степенью мобилизации, напряжения сил, готовностью к жертвам во имя победы. Приговор этот временный и на новом этапе конфликта может измениться на противоположный. Только в контексте борьбы за политическую власть, мобилизации сил или накопления ресурсов для такой борьбы имеет смысл обращаться к теме легитимности своих прав.

Что касается крупных имперских центров за пределами Армении, ни численный, ни экономический, ни социальный вес, ни вековая укорененность, ни заслуги в развитии и процветании города, ни преобладание в выборных органах местного самоуправления, ни отсутствие у других этнических сообществ мотивированных прав на звание «коренных» горожан не могли изменить объективного факта диаспоричности армянского населения. Ситуацию могло бы коренным образом переломить только сочетание двух факторов: прочной армянской военно-политической власти и значительной армянской миграции на окружающую город «землю» – в первой части статьи мы уже приводили пример арменизации Киликии в период существования там Армянского государства. Ничего подобного на рубеже XIX-XX веков не было и не могло быть. Период модернизации, с одной стороны, создал условия для увеличения численности и социально-экономической значимости армянского населения в ряде крупных городов, с другой – способствовал восприятию этого процесса как нетерпимого для других – для этнических элементов «почвы» и власти.

Здесь к армянам оказались вполне применимы слова знаменитого автора «Наций и национализма» Эрнста Геллнера о «невыносимом положении» и «преследованиях» как судьбе «культурно выделенных, экономически преуспевающих и политически беззащитных сообществ в момент, когда эпоха таких специализированных сообществ и традиционной формы органического разделения труда подходит к концу». Политическая беззащитность есть результат отсутствия воли к самоорганизации и готовности к борьбе, отсутствия правильного видения окружающего мира и своего положения в нем. Стамбул и Измир в Османской империи, Тифлис и Баку в Российской империи и СССР должны были восприниматься Армянством как крупные очаги диаспоры – так же, как мы сегодня воспринимаем Бейрут или Алеппо. Ни в коем случае нельзя было обманываться отсутствием границ, общим гражданством, общими порядками и пр.

Главная причина всех армянских катастроф и потерь нового и новейшего времени заключалась в постепенном размытии границ своего и чужого по отношению к городам, земле и власти на этой земле. В самой способности армян относиться как к своему к тому, чем они не управляют, что они военно-политически не контролируют, охотно строить жизнь на фундаменте, полностью зависимом от чужой воли. При этом имела место искренняя вера в то, что для любой державы всегда и при всех обстоятельствах выгодно полное равноправие армян в ее границах, с сохранением особого религиозно-культурного облика нации, а собственную выгоду держава обязана осознать. Эта вера была связана с непониманием природы имперских государств, трагическим непониманием того, что периоды благоприятного или неблагоприятного отношения власти есть временная форма проявления неизменной сути вещей – полной зависимости национальной жизни, вплоть до физического выживания народа от чужой политической воли в рамках стратегии того уровня, где интересы Армянства не представляют собой сколько-нибудь значимого фактора.

Какие бы важные услуги ни оказало империи сообщество, являющееся в ней очевидным меньшинством, сколь долговременной ни была бы его лояльность, невозможно представить имперскую власть связанную некими обязательствами благодарности. Эта власть движима только принципом государственного интереса, raison d’etat, в противном случае такая конструкция, как империя, просто не сможет существовать. Даже неправильно понятый государственный интерес все равно не будет в такой же степени катастрофичным, как политика, основанная на иных принципах. Если империя Романовых на определенном этапе пожертвовала интересами российских немцев – нации, чьи представители сыграли вторую по значимости после русских роль в становлении империи, о чем можно говорить применительно к армянам? Государство таких масштабов смотрит на любые сообщества – будь то этнические или социальные – сугубо функционально, как на часть организма, которая должна выполнять определенную работу на отведенном ей месте. То, что с точки зрения нации является пробуждением и подъемом, имперское государство воспринимает как непропорциональный рост какого-то органа или ткани, который(ая) противоестественным образом пытается обрести собственную волю и другие свойства, присущие только целому организму, стремится выполнять какие-то новые, не закрепленные за ним (ней) в организме функции. Это, естественно, оценивается как болезнь, принимаются меры по «лечению». В эпоху модернизации, «когда эпоха таких специализированных сообществ и традиционной формы органического разделения труда подходит к концу», имперскому государству важнее не этническая специализация, а унификация граждан. Сообщество не должно выделять себя нигде, за исключением сугубо бытовой сферы, а в остальном – сплавляться в единое целое с большинством. В таких случаях даже естественную для нации заботу о сохранении языка, культуры, веры государство (если продолжать биологическую аналогию) считает неким хроническим воспалением участка кожного покрова, который в здоровом организме везде на теле имеет одинаковые свойства. Государства имперского типа неизбежно начинают проводить такую политику, как и нации (в т.ч. и государствообразующая) со временем неизбежно отделяют собственные интересы от интересов общего государства.

Если оценить с этой точки зрения развитие событий в крупных центрах российского Закавказья, мы увидим, что имперская власть, которая уже не имела выигрышной стратегии, вела политику, приносящую некоторые тактические выгоды, но стратегически усугубляющую ее положение. Инстинктивное поведение грузин и кавказских тюрок было наиболее адекватным: они оценивали все, находящееся на своей почве, в т.ч., естественно, и крупный имперский город, как объекты для полного – политического, социального, экономического, культурного – присвоения. Непосредственную угрозу они видели в росте влияния и значения армян и до поры до времени ради борьбы против армян апеллировали к империи, чью власть совершенно четко оценивали как чужую. Через короткий промежуток времени они уже апеллировали к военным противникам распавшейся империи Романовых– Германской и Османской империям, после победы стран Антанты – к коалиции победителей Германии и ее союзников. Еще через год-два для продвижения собственных национальных интересов были использованы злейшие враги Антанты – большевики с их идеологией. Со стороны это может показаться беспринципностью, но на деле – это естественный природный инстинкт, неуклонное следование «национальному интересу» в условиях этнической отсталости. Нормальная стратегия Армянства должна была бы заключаться в борьбе всеми доступными способами за развитие городов Армении и свое преобладание в этих городах. Вместо этого активный армянский элемент давно и привычно шел по пути наименьшего сопротивления, концентрируясь в наиболее благоприятных для жизни городских центрах за пределами Нагорья. В первую очередь в тех, куда можно было перебраться, не пересекая государственной границы. С середины XIX века эти центры, куда стекались выходцы из разных регионов Армении, стали воротами усвоения европейских идей о современной нации, с конца 1880-х годов – плацдармами национально-освободительного движения. Однако подавляющее большинство армянского населения таких городов исповедовали лояльность к империи (Российской или Османской) и местный городской патриотизм. Если вновь вернуться к случаю кавказских тюрок или грузин, которые считали своими соответственно имперские Баку и Тифлис, мы увидим принципиальную разницу.

Естественный инстинкт «своего» – это коллективный инстинкт собственности, он сопровождается стремлением к коллективному присвоению «объекта» и/или его удержанию, которое по-разному проявляется в зависимости от ситуации. Он не исключает потребительства, личного и семейного эгоизма, не предполагает необходимости подвижничества и геройства. Он долгое время может успешно действовать, не будучи связан с политическими организациями, открытыми лозунгами, организованной борьбой – такой инстинкт прежде всего постоянно создает фон в виде тысяч и тысяч повседневных бытовых микрособытий. Главное – в массе присутствует сознание справедливости своих привилегий в «собственном» городе по отношению к инонациональным элементам. Даже если национальное самосознание слабо, есть главное – чувство «своего».

Противоестественный инстинкт «своего» – это нечто совсем другое, это примитивный обывательский локальный патриотизм в условиях, когда коллективный инстинкт собственности разъеден и выхолощен. Когда связь «малой родины» или «своего города» не с армянским Отечеством, а с другой страной, другим государством принимается как само собой разумеющееся, такой «патриотизм» по месту жительства родственен привязанности домашнего животного к дому хозяина. Эта аналогия вполне совместима с полноценной армянской языковой, религиозной, культурной идентичностью, с университетским образованием и т.д. Такой человек готов принять чужую власть и чужое преобладание в «своем» городе, имея идеалом равноправие его жителей как частных лиц. Это типичная психология диаспоры, именно такая всегдашняя психология армян в Стамбуле и Тифлисе, Измире и Баку подтверждает их диаспоричность в этих городах. Диаспорное сообщество всегда обречено оставаться подчиненным меньшинством, даже если оно, как в случае Тифлиса на рубеже XIX-XX веков, веками имеет в городе численное превосходство, аккумулирует богатство, гораздо предприимчивее и просвещеннее соседей.

При таком вырождении коллективного инстинкта собственности всякое преследование национальных интересов противоречит стихийно воспроизводящемуся образу жизни городской диаспоры, становится «высоким» идеализмом, несовместимым с потребительством, требует индивидуального экзистенциального выбора, подвижничества и остается уделом немногих.

Вернемся к Геллнеру: «…политическое и военное бессилие этих групп (специализированных меньшинств. – К.А.) часто было следствием самого статуса меньшинства, рассеянного по многочисленным городским центрам и потому лишенного компактной и защищенной территориальной базы. Некоторые экономически процветающие группы такого рода имеют давние традиции рассеяния, урбанизации и пребывания в статусе меньшинства: это, бесспорно, относится к евреям, грекам, армянам и парсам. Другие группы оказались в таком же положении только в результате недавних миграций или открывшихся перед ними возможностей (…) Ужасающие и трагические последствия соединения в современных условиях экономического превосходства и культурной выделенности с политической и военной беспомощностью слишком хорошо известны, чтобы на них вновь останавливаться. Последствия могут быть разные, от геноцида до изгнания. (…)

Такие обстоятельства (притеснения и дискриминация в период модернизации. – К.А.) ставят меньшинство перед выбором (…) Оно может, например, ассимилироваться, и иногда именно это и случается со всем меньшинством или с довольно значительной его частью. Оно может, напротив, попытаться покончить со своей специализацией и со своим статусом меньшинства, создав собственное государство (…). Для рассредоточенного городского населения первоочередной проблемой является, конечно, обретение необходимой территориальной базы. (…) На что могла рассчитывать городская, профессионально специализированная и рассеянная группа, практически не имевшая сельских корней?»

На нашем примере мы видим, что в угрожающем положении оказались не только динамичные городские сообщества без опоры на «почву», но и «люди почвы» – патриархальное крестьянство, оторванное от национальных элит, от руководящей силы. Первейшая задача национально-освободительного движения состояла в восстановлении этих связей.

Продолжение следует.

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>