вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Стратегия" - Рачья АРЗУМАНЯН

23.06.2010 Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №1 (28).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Предлагаем вниманию читателей статью Рачьи Арзуманяна, в сферу научных интересов которого входят проблемы теории стратегии, войны и национальной безопасности.


Тема военной культуры и стратегии воспринимается Армянством как достаточно абстрактная, оторванная от реалий текущей социальной и политической жизни, как тема для узких специалистов. Однако к планированию и проведению реальной армянской политики, исходящей из интересов Армении, невозможно подступиться, не сформулировав базисных ценностей Армянского мира. Каким образом Армения смотрит на мир, какими она видит свои роль и место в XXI веке? С одной стороны, столь тонкие процессы не терпят принуждения и не могут решаться ускоренными темпами. Армянство должно созреть для нового осмысления своего места в качественно меняющемся XXI веке. С другой стороны, сегодня никто не может однозначно утверждать, что старые и новые вызовы оставляют нам не обходимый для этого запас времени.

В этих условиях возможным выходом могла бы стать сознательная концентрация интеллектуального и духовного потенциала Армянства на проблеме видения Армении XXI века. Необходимость такой концентрации для осуществления прорыва в области национальной (американская терминология) или большой (европейская терминология) стратегии достаточно отчетливо осознавалась нациями с прочными традициями государственности. Относительно спокойные времена порой усыпляют бдительность элит, однако эпоха перемен немедленно высвечивает уязвимость народа перед лицом новых вызовов и угроз, если у него нет видения себя в наступающих временах, нет национальной стратегии.

Именно об этом, применительно к дезориентации США после победы в «холодной войне», говорит Джон Гаддис (John Gaddis), который совместно с Полом Кеннеди (Paul Kennedy) и Чарли Хиллом (Charlie Hill) организовал и последние 8 лет ведет курс национальной стратегии в Йельском университете. В лекции «Что такое грандстратегия?» («What Is Grand Strategy?») на конференции «Американская грандстратегия после войны» («American Grand Strategy after War») в феврале 2009 года Гаддис говорит о необходимости воспитывать способность концентрироваться для ответа на вызовы, требующие формулировки или адаптации национальной стратегии. Чтоб подчеркнуть жизненную важность данного процесса, он вспоминает известный афоризм Самуэля Джонсона (Dr. Samuel Johnson): «Опасность – школа обучения стратегии», «если человек знает, что через две недели будет повешен, он прекрасно концентрирует свой ум».

Надо согласиться, что это тот самый случай, когда Армянскому миру стоит прислушаться к мнению элит других народов. Армянство в XX веке через катастрофу Мец Егерна эмпирически приобрело бесценный опыт того, к чему приводят отсутствие видения будущего, непонимание грядущих времен и ориентированность только на настоящее и близкое будущее. Следуя совету авторитетных представителей стратегической мысли, Армянству необходимо начать концентрировать волю и интеллект на разработке национальной стратегии Армянского мира в XXI веке.

Это, в свою очередь, требует знакомства с мировой сокровищницей стратегической мысли, по скольку война и стратегия, меняя формы и способы своего проявления, сохраняют неизменной свою природу. Философские системы, теории и концепции, лежащие в основе современного понимания войны и стратегии, разрабатывались на протяжении тысячелетий и аккумулируют в себе опыт многих и многих поколений и народов. Новые теоретики войны и стратегии (стратегисты) обращаются к тысячелетнему наследию военной и стратегической мысли, пытаясь там найти ответы на новые вызовы, с которыми сталкивается общество в своем развитии. Понимание того, что военные идеи, идеи стратегии играют критически важную роль, а их недооценка или неправильная интерпретация может иметь катастрофические последствия для общества, существовало всегда. Как отмечает, например, Пол Херст (Paul Hirst) в монографии «Война и власть в XXI веке: Государство, военный конфликт и международная система» («War and Power in the 21st Century: The State, Military Conflict and the International System»), «война направляется идеями об использовании оружия и военных систем почти в той же мере, как и самими техническими и организационными изменениями. Идеи, таким образом, критически важны».

К сожалению, оформление армянского видения стратегии и войны в XXI веке сталкивается с рядом объективных трудностей. В основном, это связано с потерей армянским народом государственности и ее отсутствием на протяжении веков, что не могло не привести к постепенной деградации, а затем и практически полному прерыванию армянской военной традиции как социального явления, оформляемого и проявляемого в виде военного сословия или касты.

Без сомнения, страна, имевшая на протяжении многих веков до нашей эры статус ведущей державы, которая оформила Армянское Нагорье как политическую и социальную реальность, обладала соответствующей военной культурой и стратегией, элитой и традициями. Сохранение некоторых осколков государственности в ряде провинций, в частности в Арцахе, помогло сохранить в реликтовом состоянии ряд традиций. Можно даже говорить, что данный фактор сыграл определенную роль во время арцахского этапа национально-освободительного движения армянского народа 1988-1994 годов. Тем не менее этого недостаточно, чтобы можно было говорить об осознанной преемственности, восстановление которой – задача будущего. 


Военная культура и стратегия

Хотя стратегисты едины во мнении, что природа войны и стратегии универсальна и неизменна, тем не менее конкретная война является культурным феноменом, который зависит от контекста, от большого числа факторов и социальных норм, принятых в данном обществе. Война имеет несколько контекстов, важнейшими из которых являются технологический, социальный, политический, геополитический и культурный, причем серьезные исследователи и стратегисты всегда подчеркивали ключевую роль культуры.

Речь идет о широком понимании культуры как исторически сложившейся реальности, определяющей и направляющей все многообразные формы социальной активности общества, его знания и навыки, нормы и идеалы, идеи и верования, общественные цели и ценностные ориентации и т.д. В жизни народа культура играет примерно ту же роль, что и наследственная информация (ДНК, РНК) сложного организма. Она обеспечивает воспроизводство всего многообразия форм социальной жизни, характерных для определенного типа общества, его социальных связей и типов личностей – всего, что в конечном счете и составляет реальную ткань социальной жизни народа.

Попытки понять окружающую военную и политическую реальность, необходимость изучения противника, должны дополняться познанием своего общества. Такое познание является важнейшим элементом победы – истина, сформулированная уже в Древнем Китае. Суньцзы писал: «Если знаешь его (противника) и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение». Чтобы «узнать себя», политический деятель, военный обязан знать стратегическую культуру своего народа.

Колин Грей (Colin S. Gray) в своей фундаментальной монографии «Современная стратегия» («Modern Strategy») посвящает целую главу стратегической культуре как контексту, в котором происходят выработка и принятие стратегических решений. Стратегическая культура, являясь частью общей культуры, включает в себя географию, историю, традиции, ценности, паттерны поведения, привычки, достижения и неудачи народа, его способность адаптироваться к складывающейся обстановке, решать проблемы, справляться с возникающими угрозами, применять силу, давая ответы на вопросы, почему, когда и как народ и его вооруженные силы ведут войну.

Культура по своей природе более инерционна, нежели политика и экономика. Отражая глубинные паттерны социального поведения, она является первичной по отношению к политике и войне. Это означает, что способность общества адаптироваться к коренным изменениям оказывается ограниченной лабильностью его культуры. Проекты непосредственного воздействия на культуру во все времена относились к утопиям, и призывы «трансформировать культуру» следует признать неадекватными. Колин Грей говорит об условияхподготовки будущих стратегов:

«Стратегическое образование должно включать образование, известное нам сегодня как гуманитарное. В общем смысле, такому теоретику стратегии представляется, что существуют, по крайней мере, некоторые (но только некоторые) значимые корреляции в истории между наличием хорошего образования и выдающимся мастерством на высших уровнях стратегии. Узкой военной компетентности может быть достаточно, но по ряду веских причин такой военный человек может оказаться под тяжелым грузом неадекватности. Говоря точнее, стратегист не имеет другого выбора, кроме как взаимодействовать (сноситься) с политическим миром, с той областью, откуда проистекает руководство политикой».

Колин Грей ссылается на Самуэля Хантингтона и его известную работу «Военный и государство: теория и политика военногражданских отношений» («The Soldier and the State: The Theory and Politics of Civil Military Relations»), в которой автор говорит о том, что высокопоставленный военный должен уметь объяснить текущую и возможную будущую военную ситуацию и картину профессиональным политикам и гражданским лицам способом, который те будут в состоянии постигнуть.

Хотя принято проводить различия в видении войны и стратегии у различных европейских государств и США, тем не менее они находятся в общем контексте западной военной культуры. Разрабатывая собственные доктрину и стратегию, военный истеблишмент каждой из стран Запада достаточно схоже реагирует на вызовы в области геополитики, политики и военной сферы. Как пишет Барри Позен (Barry Posen) в монографии «Источники военной доктрины: Франция, Германия и Британия между мировыми войнами» («The Sources of Military Doctrine: France, Germany and Britain between the World Wars»), основной целью войны для западных обществ по прежнему остается разгром вооруженных сил противника, и если данная цель сегодня открыто не артикулируется, то она присутствует, в той или иной форме, в мышлении, образовании и пр. Западная военная культура рассматривает факт разгрома вооруженных сил противника, захват его столицы как признак окончания войны и начала процесса послевоенного урегулирования.

Серьезные дискуссии вокруг американского видения войны начались в начале 70х годов XX века после публикации монографии Рассела Уигли «Американское видение войны» («The American Way of War»). Исследовав войны на протяжении американской истории, Уигли пришел к выводу, что США придерживаются стратегии нанесения сокрушительного военного поражения противнику через его изнурение или уничтожение. Результаты, полученные Уигли в рамках исследования американской истории, в целом применимы ко всей западной военной культуре. Очевидно, что пока что рано говорить об армянском видении во йны, однако анализ результатов арцахской войны 1988-1994 гг. показывает, что Армения остается в рамках западного видения войны и культуры, что не могло не привести к объективным для данного пути проблемам поствоенного периода.

Выделение стратегии в отдельную реальность, современное понимание стратегии – достаточно молодой феномен. Как пишет историк Джереми Блек (Jeremy Black), еще в конце XVIII века в западном мышлении политика и стратегия не разделялись, но поглощали друг друга, формируя единое целое. Стратегия не выделялась как функция, отличная от искусства государственного управления. Государство не имело постоянных или временных учебных заведений и даже военных штабов, имеющих «стратегическую» повестку.

В XXI веке стратегия – это не политика и не война, а скорее мост между ними. На стратегическом уровне военные победыбессмысленны, пока они не преследуют цели, которые, согласно Клаузевицу, определяет сфера политики. «Для того чтобы довести всю войну или хотя бы большой ее отрезок, называемый походом, до блестящего конца, необходимо глубоко вникнуть в высшие государственные соотношения», – пишет он. На этом уровне «стратегия и политика сливаются воедино, и полководец делается одновременно и государственным человеком». «Для незашоренного взора разницы между стратегией и политикой нет, – писал Уинстон Черчилль, усваивая во время Первой мировой войны уроки Клаузевица. – С некоторой высоты видно, что истинная политика и стратегия суть одно и то же».

Таким образом, относясь к высшим уровням войны и политики, будучи той самой средой, которая позволяет «сшить» пространство политики и войны в единое целое, стратегия играет ключевую роль в военной теории и качественно отличается от тактики. Согласно Клаузевицу тактика, которой офицер занимается значительную часть своей карьеры, может быть сведена к жестким, четким принципам. Поддерживая Клаузевица, Джон Сумида (John Sumida) – военный историк, исследующий его творчество, говорит, что если ум, настроенный на решение тактических проблем, будет применен без подготовки к стратегическим задачам, то «решение на стратегическом уровне, вероятнее всего, будет принято методом и порядком, имеющим потенциально гибельные последствия». Тактические проблемы – это «прирученные» проблемы, и они могут быть поняты прежде чем будет найдено решение. Также имеется шанс найти исторические прецеденты. Кроме того, есть уверенность, что решение существует, и оно четко может быть отличено от неправильных решений. Правильное решение может быть найдено методом проб и ошибок, и всегда имеется одно или более альтернативное решение. Стратегическая проблема – это «дикая» проблема, и она не может быть понята, пока не будет предложено решение. Более того, нет какойлибо гарантии, что решение будет найдено или вообще существует, даже если применяются «правильные» методы. Стратегическая проблема всегда нова и уникальна, и она не может быть решена итеративно методом проб и ошибок – у вас имеется только одна попытка и нет очевидных альтернативных решений.

Стратегические ошибки всегда очень дорого обходились воюющей стороне. Фельдмаршал Кейтель както заметил, что «ошибки в тактике и на оперативном уровне могут быть исправлены в течение текущей войны, в то время как ошибки в стратегии можно исправить только во время следующей». С высказыванием Кейтеля перекликаются оценки уже современного американского стратегиста и военного историка Уильямсона Мюррея (Williamson Murray): «Никакая операционная виртуозность не может возместить фундаментальные изъяны в политической и стратегической оценках. Не важно, политика формировала стратегию или стратегические императивы двигали политикой. В обоих случаях просчеты ведут к поражению, и любая комбинация политико-стратегической ошибки имеет разрушительные последствия даже для наций, которые закончили войну в составе победившей коалиции. Даже эффективная мобилизация национальной воли, живой силы, индустриальной мощи, национального богатства и технологических ноухау не может спасти воюющую сторону от горьких плодов (стратегических) ошибок». Именно поэтому гораздо важнее иметь корректные решения на политическом и стратегическом уровнях, чем на операционном и тактическом. Ошибки в операциях и тактике могут быть скорректированы, но политические и стратегические ошибки живут в веках».


Стратегические горизонты

Занимаясь стратегическими оценкой и планированием, важно понимать, что существуют различные типы стратегических горизонтов, определяющие, насколько далеко стратегист в состоянии прогнозировать развитие событий. Согласно Дэвиду Лейну и Роберту Максфилду (David Lane and Robert Maxfield “Strategy Under Complexity: Fostering Generative Relationships”), горизонты предсказания могут быть ясными, усложненными (complicated) и сложными (complex).

Для генерала XVIII века, готовящегося к сражению, день, местность и общая диспозиция войск – своих и противника – были ясными. Также был ясен план будущего сражения: когда, в какой последовательности будут двигаться его войска и каким может быть ответ противника. Хотя он не мог однозначно предсказать исход будущего сражения, тем не менее количество возможных сценариев развития ситуации было достаточно небольшим и прогнозируемым. Генерал знал точную дату окончания сражения – завтра битва будет или выиграна, или проиграна. Он также знал, что не в состоянии предсказать, какая сторона выиграет и какие из событий окажут решающее влияние на победу. Генерал XVIII века имел ясные горизонты предсказания.

Несколько другой была ситуация для отряда кавалеристов США в XIX веке, продвигающегося на Дикий Запад. Командир отряда не знал местность, и отряд мог наткнуться на большую реку или непроходимый каньон. Он также не знал, где отряд может встретить индейские племена, с которыми немедленно придется вступить в бой. Все, что было известно командиру достаточно четко, – это общее направление движения отряда, однако из-за большого числа неконтролируемых и непредсказуемых факторов он не был в состоянии предсказать и предугадать события завтрашнего дня. Как следствие, командир отряда должен был всегда находиться в состоянии полной боеготовности и отправлять вперед разведчиков, которые расширяли бы его собственный горизонт предсказания. Кроме того, командир имел относительно неопределенные временные горизонты, и его поход мог продолжаться дни или недели. Он знал, какие события могут иметь место, с какими препятствиями и противником может столкнуться отряд, но большое количество неизвестных факторов, их комбинация и взаимовлияние делали невозможным предсказание сроков завершения похода. Командир кавалерийского отряда имел усложненные горизонты предсказания.

И, наконец, совершенно иным было положение армянского политика во время арцахской войны 1991-1994 годов, когда не было никакой возможности понять, кто твои союзники и есть ли они. Как поведут себя Россия, Турция, Запад, Иран? Поможет ли международное сообщество остановить агрессию Азербайджана или позволит ему уничтожить арцахское армянство? Порой складывалось впечатление, что возникает понимание происходящего, но на самом деле оно оставалось далеким от реальности, так как на следующий день картина кардинальным образом менялась. Армянский политик имел неопределенный горизонт времени и даже не мог назвать всех акторов, имеющих возможности повлиять на исход противоборства. В отличие от командира кавалерийского отряда, задача которого заключалась в продвижении по фиксированной местности, состоящей из знакомых, но пока что непредсказуемых элементов, военно-политический ландшафт армянского политика был эластичным, непрерывно и быстро деформировался в ответ на воздействия, которые осуществлял он и другие акторы, иногда за тысячи километров от Арцаха. Его цель всегда находилась за пределом горизонта предвидения, и связь между тем, чего он хочет, и тем, куда он идет, всегда была тонкой и неопределенной. Горизонт предвидения армянского политика был сложным.

При сложных горизонтах предвидения сама структура мира, в котором оперируют акторы, оказывается подверженной изменениям, и какой может быть стратегия, когда «ваш мир активно строится, ты являешься частью строительной бригады и нет никакого проекта». На сегодняшний день стратегическая теория не в состоянии предложить адекватные методы для оперирования со сложными горизонтами и отсылает к гению, интуиции и опыту стратегиста, командующего и политика.


 

Дискурсы высшего политического и военного руководства государства

Важнейшим элементом стратегического планирования являются дискурсы внутри круга высшего политического и военного руководства страны. Они позволяют оформить отношения между политическими и стратегическими целями, национальной мощью государства и целями/задачами военных кампаний, через которые планируется достигать намеченных целей. Элиот Коэн (Eliot A. Cohen) в монографии «Верховное командование: военный, государственный деятель и руководство в военное время» («Supreme Command: Soldiers, Statesman and Leadership in Wartime») говорит о том, что такие дискурсы никогда не были легкими и безболезненными, и нет каких-либо причин думать, что они станут таковыми в будущем. Более того, история свидетельству ет не только о многообразной и сложной природе дискурсов, но и о критической роли времени, в течение которого происходит обоюдное уточнение видения ситуации ее участниками. Тем не менее это единственный путь соединения политики, стратегии и военных целей, достижение которых должна обеспечить военная мощь. Помимо дискурсов внутри высшего политического и военного руководства страны инициируются также иные дискурсы: между командующим и его штабом – помогают оформить намерение командующего; внутри коалиции союзников – разъясняют цели будущей кампании; в общественном поле – воздействуют на общественное мнение как внутри страны, так и на международной арене с целью подготовить его к проведению будущей кампании.

Все сказанное выше призвано продемонстрировать критическую важность знакомства хотя бы с основными элементами стратегии, умения смотреть на мир, в том числе и через призму стратегического мышления. Ниже мы постараемся рассмотреть вкратце некоторые из важнейших элементов стратегии, находя отклики и созвучия в работах стратегистов нового времени и военной и стратегической мысли Древнего Китая.

Продолжение следует.



Тема военной стратегии для армянского читателя во многом пока еще terra incognita, поэтому уже первая часть статьи вызывает желание подробнее расспросить автора о некоторых ключевых, на наш взгляд, аспектах.

Карен Агекян: Как понимает военную традицию наука о войне? С одной стороны, традиция есть память о прошлых победах и героях (например, среди названий армянских добровольческих отрядов в Арцахе были и такие: «Тигран Мец», «Ашот Еркат», «Андраник Зоравар», знаем мы и о символике военных наград). С другой стороны, под традицией понимают систему навыков, знаний, принципов. Насколько могут быть актуальны сегодня военные традиции времен Тиграна Великого, Аварайра, победоносных сражений воинства Киликийской Армении, отделенные от нас множеством веков? Этот вопрос касается не только нашего народа, но и любого другого, прошедшего в истории долгий путь.

Рачья Арзуманян: Говоря о «военной науке», «науке о войне», надо отдавать себе отчет, что речь идет не о науке в привычном смысле данного слова. С одной стороны, это жесткая формализованная дисциплина, применяющая методы точных наук, предполагающая использование научной методологии, планирования в широком смысле слова. Да, война – это реальность, требующая широкого использования количественных оценок и расчетов, без которых говорить об успешном проведении военных действий не приходится. В этом смысле мы можем и должны говорить о военной науке, «науке побеждать».

С другой стороны, война это не только наука, но и искусство, и не случайно говорят об «искусстве войны». Необходимость относиться к войне как искусству во многом связана с невозможностью исключить из нее субъективный фактор – человека, через исключение которого было выстроено здание точных наук. Как и в искусстве, в центре войны находятся человек, его воля, разум, его эмоции – ярость, гнев, радость. Это неотъемлемые составляющие войны, военного противоборства, формирующие неизменную природу войны. Таким образом, пытаясь найти более адекватное определение, можно сказать, что война – это искусство, широко использующее и применяющее научные методы и технологии.

Многоликость войны, которая одновременно является и наукой, и искусством, и философией, с одной стороны, затрудняет ее познание, так как исследователь и практик должен принимать во внимание и учитывать все аспекты и все ипостаси войны, не имея права упрощать или не учитывать тот или иной аспект противоборства. С другой стороны, такой мощный базис упрощает понимание войны, поскольку есть возможность опереться на многовековые и тысячелетние базисы культуры, философии. Фундамент военной науки оказывается мощным, не требующим дополнительных усилий по ее созданию.

Сложность и многогранность войны как социального явления заставляют говорить о такой же сложной военной традиции. Более того, будет правильнее говорить о взаимодействии двух сложных реальностей – Войны и Традиции. Говоря о тех или иных аспектах военной традиции, надо понимать, что это всего лишь частные ответы, через которые очень сложно пробиться к природе войны и военной Традиции как некоей целостности. Да, есть военная традиция, отраженная в ритуалах, одежде, музыке и пр., есть традиции, отражающие боевой опыт народа. Однако надо понимать, что все это всего лишь отблески и отражения некоторой целостности, живой реальности – военной Традиции народа, которая живет и развивается по своим законам.

Каким законам подчиняется развитие военной Традиции народа – это вопросы, которые относятся к разряду вечных, и каждая эпоха заставляет нас открывать эти истины заново. Как преломляется память о былых победах, каким образом они откликаются в душах армянских воинов XXI века – это очень и очень тонкие вопросы и темы, ждущие своих исследователей, поэтов, ученых и философов. Во всяком случае, приведенные примеры названий армянских фидаинских отрядов показывают, что можно и нужно говорить о живой преемственности, связи, которая соединяет в единую цепь все поколения армянских воинов. Насколько данная цепь может быть «формализована», сведена к ритуалу и осмысленной преемственности – это уже другие вопросы.

Еще раз повторю: вопрос в том, как относиться к термину «военная традиция». Если как к набору военных ритуалов, обрядов и т.д., то есть как к форме, чему-то внешнему, тогда военные традиции времен Тиграна Великого, естественно, неактуальны, так как они уже стали частью истории. Но если относиться к Традиции как живой сущности, состоянию армянского боевого духа, победы Тиграна Великого становятся не только частью армянской истории, но и реальностью, которая живет в душе армянского воина.

И тогда можно говорить о пути – пути армянского воина XXI века, который оказывается направленным как в будущее, к новым победам, так и в прошлое. Путь, на котором он должен вновь открывать для себя и у себя в душе славные победы предков, тем самым возвращая их к жизни, возрождая живую военную традицию – уже в новых формах, которые со временем отольются в новые военные ритуалы и церемонии. Если говорить о военной традиции как «системе навыков, знаний, принципов», то данный аспект в западной военной культуре отражается термином «видение войны» (the way of war), о котором говорится в статье. Это одни из самых тонких и фундаментальных моментов военной культуры народа. К сожалению, мы должны констатировать, что с прерыванием армянской государственности нами были утеряны и армянское видение войны, и армянский «путь» войны. Современная армянская армия в период своего становления опиралась на советское видение, – знания, принципы и навыки, наработанные в рамках советской военной науки и перенесенные советскими офицерами армянского происхождения на армянскую почву. Наличие данного базиса и таких офицеров позволило выстроить здание армянской армии с опорой на добротный «советский фундамент» со всеми его многочисленными плюсами и минусами. Другого фундамента для военного строительства не было и не мог- ло быть. Мы не имели ни возможности, ни права заниматься теоретическими поисками, выработкой теоретических концепций для претворения их в жизнь. Армения должна была победить в развязанной Азербайджаном войне, параллельно создавая политические и военные институты возрожденной государственности.

Военное строительство на чужом фундаменте создало определенные проблемы, так как он не во всем соответствовал нуждам Армении. В каких формах и каким образом надо подходить к изменению тех или иных принципов – строительных блоков, лежащих в основании здания военной организации армянской государственности, не подвергая его риску обрушения? Это ответственные вопросы, неправильное решение которых может поставить Армению на край гибели. Думаю, первым шагом на данном пути должно стать знакомство с видением войны другими народами – каким образом другие смотрят на сферу политики, стратегии, войны в XXI веке, как смотрели на нее в прежние эпохи. Параллельно Армянство обязано выстроить образ Армении, Армянского мира в новую эпоху.

К.А.: Какую роль играет в сохранении или прерывании военных традиций социальный фактор?

Р.А.: Военная традиция и война в целом, будучи специфической социальной активностью, подчиняются законам развития общества. Чтобы можно было говорить об осмысленной передаче, сохранении военной традиции, необходимо наличие социальной группы, являющейся ее носителем, – военной касты, сословия, в рамках которого сохраняется и передается данный опыт. Военное искусство и стратегия, а также их носители – военное сословие являются неотъемлемыми элементами государственной жизни. Потеря государственности неизбежно ведет к деградации и исчезновению военного сословия и вместе с ним военных традиций. Да, военное сословие народа может некоторое время продолжать жить после потери государственности, однако с прерыванием живой цепи поколений обрываются и военные традиции. В этом смысле можно говорить о трех-четырех поколениях, когда прерванная традиция может быть восстановлена без серьезных потерь. В условиях средневековья и феодальных отношений некоторые элементы армянской военной традиции сохранялись достаточно долго, но уже в реликтовом состоянии.

В случае потери государственности героическая история переплавляется и переходит в сферу символического, становится частью коллективной памяти народа. Героический эпос сменяется мистическим, живая реальность – символом и памятью. На смену Давиду Сасунскому приходит Мгер Младший, уходящий в камень, чтобы вернуться для новых времен. Каким образом происходит возвращение народа к активной социальной жизни, активному государственному строительству? Вероятно, это самые загадочные и важные вопросы армянского бытия.

К.А.: Вы пишете о том, что «серьезные исследователи и стратегисты всегда подчеркивали ключевую роль культуры». И далее уточняете, что термин «культура» должен при этом пониматься в широком смысле. Это очень важное уточнение, потому что в разных науках, у разных исследователей, а иногда даже у одного и того же автора значение этого термина постоянно «мерцает». В обществе под культурой, как правило, понимают проявления творческого начала, сумму художественных традиций разного уровня (от «высокой» культуры до «низкой»), либо в ином контексте – образ жизни человека или сообщества. В словаре Ожегова «культура» определяется как «совокупность достижений человечества в производственном, общественном и умственном отношении». Можно перечислить и несколько значений слова culture из толковых словарей английского языка: «образованность и вкус в искусстве, гуманитарных науках и общих аспектах наук о природе», «целостная система человеческих знаний, верований и поведения, которая зависит от способности к обучению и передаче знаний последующим поколениям», «обычные верования, социальные формы и особенности материальной жизни расовой, религиозной или социальной группы», «характерные черты повседневного существования (образа жизни), общие для людей по времени или месту жительства», «множество общих восприятий, ценностей, целей и практик, которые характеризуют учреждение или организацию», «множество ценностей, общепринятых правил и социальных практик, ассоциируемых с определенной сферой, деятельностью», «музыка, живопись, театр, литература и пр.».

Р.А.: Такого рода «мерцание» вполне объяснимо. В рамках затрагиваемой темы – стратегии и войны – культура рассматривается и оценивается как некая целостность, целостное явление. С одной стороны, она является атрибутом того или иного общества, с другой – формирует его. Такое понимание культуры присутствует, например, у Тойнби, Шпенглера, Броделя. Желание сузить данное понимание, свести его к частностям и формам, разложить культуру «по полочкам» создает эффект «мерцания». В этом случае попытки дать определение культуре хорошо демонстрирует известная метафора изучения слона множеством специалистов, у которых завязаны глаза. Каждый из них имеет возможность «ощупать» ту или иную часть животного и на основе этого дает свое определение, которое, естественно, будучи правильным в частностях, не позволяет схватить и познать Целое.

К.А.: Проблема в том, что ориентированную на практику теорию стратегии очень часто необходимо адаптировать к иному уровню, пересказывать иным языком. На уровне адаптации всегда возможно искажение смысла, потому что получатель информации может по-своему понимать слова с «мерцающим» значением. Чем это конкретно грозит для нас? Во-первых, слово «культура» чаще всего подразумевает важную роль традиций, а мы, армяне, и так склонны преувеличивать значение традиций, отдаленных от нас множеством веков, подслащивая прошлым свое сегодняшнее отставание, сегодняшние проблемы. Во-вторых, культуру в смысле «художественного творчества» мы привычно считаем своей сильной стороной, в отличие от политики, экономики, социальной организации общества. Это естественным образом приводит к искушению преувеличивать значение именно такой, художественной, культуры в организации национальной жизни. Эти обстоятельства, на мой взгляд, нужно учитывать, говоря о важности национальной культуры для стратегии, всегда сопровождать это утверждение максимально возможным прояснением и уточнением смысла слов.

Р.А.: Важно, на мой взгляд, избежать своего рода игры, когда то или иное сложное явление пытаются «назвать», «объяснить» в рамках другого, не менее сложного. Нельзя становиться на путь попыток дать «точное» определение терминам «стратегия», «война », «культура» и т.д. Поиски такого определения, достижения целостного понимания в рамках того или иного определения сродни поиску «чаши Грааля» или получению «философского камня» в алхимических опытах. Единственная ценность такого рода усилий заключается в самом поиске, – пути, который позволяет ищущему лучше и глубже понять в первую очередь себя.

Стратегия – это не только наука, но и искусство – сложная реальность, требующая от каждого поколения адаптации ее форм и методов к контексту эпохи и состоянию народа. Да, природа войны и стратегии неизменны на протяжении последних тысячелетий, но это ни в коем случае не означает и не предполагает неизменности их форм. Такой подход может быть убийственным для народа, страны, и примеров этому в истории немало. Понимание культуры, войны, стратегии будет «мерцать» и изменяться от поколения к поколению, от войны к войне, и надо понять и принять это, но ни в коем случае не бороться, стремясь придерживаться решений и форм прошлого.

Сказанное справедливо и для другой «мерцающей реальности» – традиции. Речь будет идти о метафорах, аналогиях, интерпретациях и пр., помогающих исследователю в его поисках. Однако это будет личный и частный опыт, который можно обобщать и распространять на других только в определенных пределах. Каждая личность, каждый народ заново открывают то, что понимают под традицией, культурой, войной и стратегией, опираясь при этом на «культурный код», «код традиции», «код цивилизации» – называйте как хотите. Нам все равно не удастся выразить на каком-либо языке всей глубины и высоты такого рода явлений и понятий.

То есть говорить об искажении смысла не совсем корректно. Правильнее будет говорить о множестве форм и интерпретаций. Традиция, культура, война и стратегия предполагают и принуждают к адаптации форм при неизменности и постоянстве природы данных явлений. Можно ли говорить о о придании форме статуса постоянного, неизменного? Да, можно, и, скажем, в рамках китайского мира огромная роль принадлежит церемонии и ритуалу. Однако данный подход предполагает непрерывность государственной жизни, в рамках которой сохраняются и передаются такого рода знания. В армянском случае это оказалось невозможным.

Армянство действительно придает большое значение узко трактуемой культурной, художественной традиции и фольклору. Мотивы этого сложны и многогранны. Здесь можно разглядеть, например, стремление не потерять окончательно связь времен, не дать распасться Армянскому миру – инстинкты и поведение, выработанные на этапе отсутствия армянской государственности. Можно разглядеть стремление уклониться от новых вызовов, перед которым стоит Армянство в XXI веке, инстинктивное желание вернуться к привычным и окаменевшим формам, которые хорошо освоены и спасали в предыдущие эпохи. Однако это отдельная и большая тема.

В рамках данной дискуссии я хотел бы выделить неготовность и, может быть, даже страх Армянства перед возродившейся армянской государственностью. Вероятно, в течение многих веков отсутствия последней мы разучились понимать и даже инстинктивно чувствовать, насколько важными и определяющими являются такие сферы деятельности и институты, как политика, государство, дипломатия, армия (хотя важность последней начинает осознаваться). Как следствие, художественное творчество, бизнес и пр. рассматриваются как единственные формы значимой социальной активности. Мы сталкиваемся с вековыми и болезненными паттернами армянской социальной жизни, которые перестали соответствовать новым реалиям, в которых надо заниматься государственным строительством. Искусство, художественное творчество – это высшие уровни в цепи «социальной активности» общества, право на которые в XXI веке надо еще заслужить.

Жизнь государства и состояние армянской государственности, политика и национальная стратегия вновь становятся главными и решающими в судьбах Армянства и должны находиться в фокусе интеллектуальной и творческой жизни Армянского мира. Здесь направление главного удара, здесь сосредоточены и сконцентрированы все вековые проблемы армянской жизни, которые нам надо преодолевать. Не в сфере культурных традиций, творчества и пр., но в сфере государственного строительства – на первый взгляд, серых и унылых будней государственной жизни, формы которой так тяготят незрелые души «творческой интеллигенции». Однако, думаю, другого пути просто нет. Возрождение и рождение Армянского мира для XXI века возможно только на основе армянской государственности. Художественное творчество, поэзия, музыка и т.д. придут потом, после того как будут удержаны главные рубежи. Я позволю себе привести отрывок из широко цитируемого письма второго президента США Джона Адамса своей жене: «Я должен изучать политику и войну, чтобы мои сыновья имели возможность изучать математику и философию. Мои сыновья должны изучать математику и философию, географию, историю, судостроение, навигацию, коммерческое дело и сельское хозяй- ство, чтобы их дети были вправе изучать живопись, поэзию, музыку, архитектуру, скульптуру, декоративные ткани и фарфор». Армянство пока что должно завоевать право заниматься художественным творчеством в XXI веке, выстроив сильную, дееспособную и суверенную армянскую государственность, которую можно будет назвать Четвертой Республикой, разработав политику и стратегию Армянского мира в грядущей эпохе.

К.А.: В любом случае, даже если культуру понимают в широком смысле, говорят о более и менее развитых культурах. Казалось бы, в случае войны более развитые, сложные, структурированные культуры имеют преимущество. Однако на протяжении истории в войнах часто побеждали более простые, можно сказать, примитивные культуры. О «возрасте» культур и цивилизаций в XX веке в смысле «молодости», «зрелости» и «старости» писали очень много. Но «возраст» имеет отношение прежде всего к энергетике нации, так же как возраст человека говорит в первую очередь о его энергетике. Благодаря такой энергетике молодой человек с минимумом знаний и навыков может на том или ином «поле» победить умудренного опытом и культурой старика. Говоря о военных победах арабов, монголов, турок, заложивших основание империй, мы можем видеть в этом в том числе и следствие энергетики «молодости». Но что тогда означает тезис о ключевой роли культуры? Если культура имеет такое важное значение в войне, может быть, она влияет на способность к «омоложению»? Может быть, турецкая культура сыграла роль в том, что кемалистская Турция снова оказывается «молодой», как при первых султанах, а Греция со всеми ее вдохновляющими, военными, политическими, государственными, научными, художественными, культурными и прочими традициями античной Греции, эллинистической державы Александра Македонского, Византийской империи никак не может вернуть себе молодость? Может быть, культура важна как передаточное звено в цепи: энергетика «возраста» – культура – война?

Р.А.: К широко понимаемой культуре неприменимы сравнительная шкала и метрика. Нет и не может существовать эталона, при помощи которого можно было бы «измерять» и ранжировать культуры на примитивные или развитые. Что касается войны, это действительно сложное и многогранное явление социальной жизни, одним из основополагающих атрибутов которой является непредсказуемость. Война по своей природе непредсказуема, о чем будет далее сказано в статье. Можно и нужно пытаться «вычислить» некоторые законы и закономерности или применить метафору «молодости» и «энергетики». Однако надо понимать, что военное противоборство предполагает возможность любого исхода. «Старая» культура способна нанести поражение и подчинить молодую, молодая «дикая» цивилизация может нанести поражение сильной, умудренной и закаленной в боях. Здесь нет и не может быть законов.

Нет духовного, культурного, исторического детерминизма, который объяснил бы и оправдал, почему Турок в XIX-XX веках сумел одержать победу над Армянином на Армянском Нагорье, почему в XI-XV веках Грек проиграл и потерял Элладу, Малую Азию, Понт – всю империю. Нет и не может быть никакого обоснования неизбежности такого рода поражений на уровне вышних и тонких сфер. Более того, природа войны говорит о том, что шанс и возможности есть у каждой из сторон. Об этом же говорит и вся история Армянского мира, которая на протяжении последних тысячелетий находится вне логики «объективного» исторического процесса, что заставляло серьезных исследователей относить Армянство в отдельную нишу, страту реликтовых цивилизаций, не подчиняющихся «естественному» ходу истории.

К.А.: В войне, безусловно, важную роль играет множество факторов, в том числе психологические, идеологические, культурные, религиозные. Но не должна ли стратегическая теория стремиться максимально рационализировать эту роль? Не движемся ли мы по чреватому опасностями пути, когда хотим «узаконить» неопределимость базовых понятий, неприменимость «шкал и метрик», ссылаемся на тонкие сферы, приводим аналогии с алхимией и поисками «философского камня»? Дело в том, что в практических и теоретических вопросах люди нередко инструментализируют сферу сакрального, непознаваемого, чувствуя, что софистикой в сфере высокой духовности можно оправдать все что угодно, в том числе самое циничное предательство. Там, где есть «интересы», «выгоды», там неопределенность под ширмой «высоких материй» представляет собой отличную питательную почву для удобного истолкования с разворотом на все 360 градусов или просто для ошибки.

Можно с некоторой натяжкой считать древних прорицателей первыми стратегистами. Неправильное истолкование «воли богов», неверное предсказание результата военного похода влекли за собой не самые лучшие последствия, поэтому было желательно не ошибаться в прогнозах. Вспомним, как царь Лидии Крез перед началом войны с персидским царем Киром обратился за предсказанием и получил ответ: «Перейдя реку Галис, ты разрушишь великое царство». Сочтя прорицание благоприятным, он начал военные действия, но потерпел поражение. Однако царство действительно было разрушено. Таким образом, предсказание в любом случае должно было оправдаться.
Если вернуться к примеру алхимии, которая ушла в историю, уступив место химии... Не движется ли стратегия в том же направлении – рационализации всего, в том числе человеческого фактора? Понятно, что элемент случайности, неопределенности, хаоса и т.д. в случае войны неустраним. Но ведь и его можно относительно успешно рационализировать. Точно так же можно двигаться к рационализации в рамках изучения роли идеологии, индивидуальной и коллективной психологии. Мы как бы освещаем все больше и больше темноту непознанного и сокращаем сферу произвола и спекуляций относительного того, что остается «в темноте». Разве это не единственно верный путь, когда речь идет о жизни и смерти сотен тысяч и даже миллионов людей, о существовании государства, нации?

Р.А.: Это и есть одна из основных задач стратегической теории, теории войны и пр. – максимально рационализировать столь сложную реальность, как политика, война, стратегия. Выделить элементы и провести границы, разделив по мере возможности то, что поддается рациональной оценке, «измерению», а что принципиально невозможно измерить. Да, война сложна, непредсказуема, но в ней можно и нужно выделять составляющие, которые могут и должны быть просчитаны и измерены, о чем будет сказано далее.

Более того, само проведение границы между познаваемым, измеряемым и иррациональным, принципиально непознаваемым, где начинают играть роль случай, человеческая воля, меняется от сражения к сражению, от эпохи к эпохе. То, что вчера считалось принципиально непознаваемым, в наше время пытаются подвергнуть просчету. Сегодня, например, западная военная наука пытается формализовать психологическую и когнитивную сферу противоборства. Предпринимаются попытки проводить операции, разворачивающиеся в информационном и когнитивном доменах войны. Однако важно понимать, что как бы далеко ни продвинулась теория, в любом случае останется область непознаваемого. Политика, война, стратегия в любом случае останутся алхимией, поиском «Чаши Грааля» – путем, по которому идут конкретный политик, полководец, стратег и социальная группа, сословие, элита народа. Да, алхимия ушла в историю, стала частью духовного наследия человечества, но на ее место пришли новые формы, в рамках которых человек идет по пути духовного, интеллектуального самосовершенствования, познания мира и себя.

Данный круг вопросов не имеет ничего общего с тем «жульничеством», о котором вы говорите. Это вопросы не столько адекватности, сколько ответственности элиты, ее зрелости, духовного и морального состояния. Если элита измельчала, «опаршивела» и готова поставить высшие национальные интересы ниже личных и низменных, тогда, естественно, возможны «пируэты», о которых вы пишете. На памяти нашего поколения мы могли не раз наблюдать, как люди диаметральным образом меняли точку зрения и свои рецепты в зависимости от «текущего момента», содействуя развалу глобальной сверхдержавы, Империи.

Проблема порядочности касты жрецов, оракула, императив «не обмани» выпукло показывают связь политики, войны, стратегии с неустранимым человеческим фактором. Всегда были, есть и останутся армяне, которые будут предпринимать все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы сохранить хотя бы кусочек Армении, как это делал Нжде, защищая Горную Армению. И, увы, будут и другие, которые в свое время вошли вместе с младотурками в список преступников, составленный для «Немезиса», или те, которые сегодня предложат не поднимать тему «Западной Армении» и всего, что с ней связано. Здесь нет места анализу, теории, науке, но только нравственной оценке, которую дают отдельный человек, элита, народ, История.

К.А.: Говоря о высшей сфере стратегии как «пути к совершенству», который невозможно до конца рационализировать, мы должны, с одной стороны, учитывать уровень личности, с другой – уровень государственный. Ведь «государь» у Сунь-Цзы или Макиавелли фактически персонифицирует государство. В чем великое преимущество государственности? Имея суверенную государственность, нация как раз и получает универсальное мерило, метрику, шкалу для оценки всего и вся, в том числе вопросов стратегии на разных уровнях и в разных сферах. Все, что увеличивает суверенитет, ресурсы, «активы», мощь, инструментарий государства и, соответственно, ослабляет и разлагает его реальных и потенциальных врагов, – хорошо. Все обратное – плохо. Поскольку сами понятия «хорошего» и «плохого» должны быть к чемуто привязаны, правильнее всего, наверное, исходить из ситуации «если завтра война».

На уровне государства, нации стратегические «десять заповедей», «философский камень» и прочие Абсолюты, на мой взгляд, сводятся к знаменитому в истории понятию государственного интереса и достаточно рационально конвертируются в реальные принципы, решения и шаги. Если же мы переходим на личностный уровень – вопросов веры, долга, мотивации, исполнения предписаний и т.д., здесь, действительно, все становится сложнее. То есть тяжело рационализируемой проблемой, строго говоря, является не вывод следствий из императива (главного безусловного принципа, предписания) стратегии, а встраивание в реальную войну, конфликт человеческой индивидуальности и человеческих сообществ.

Р.А.: Проблема в том, что в данном случае такое разделение и выделение ничего не дает. В таких явлениях, как государство, война и пр., невозможно разделить, с одной стороны, теорию и практику, с другой – конкретную личность, социальные группы, в которых эти теория и практика соединяются. При таком расчленении мы получаем совершено другую реальность, изучение которой может быть полезным, как полезны исследования в анатомическом зале, но это допустимо только до тех пор пока есть понимание, где заканчивается зал и начинается жизнь.

Да, государство, народ – некая цельность, целостность, подчиняющаяся определенным законам, но каким образом она складывается, каким образом во множество людей, собранных в одной точке пространства, можно вдохнуть социальную жизнь, получить общество, народ и государство, а не Франкенштейна? Как добиться возрождения армянского государства и армянской государственности, избежав ловушек и опасностей сползания к социальным химерам, которые, будучи жизнеспособными, могут быть уродливы и страшны? Это очень и очень сложно – сказать, сформулировать и тем более реализовать.

Упрощение невозможно и недопустимо, и теория войны, стратегии это четко понимает, включая человеческий фактор в качестве одного из основополагающих принципов. Человеческая личность не встраивается в войну, стратегию, но является одной из неотъемлемых ее частей, ипостасей. Невозможно мыслить и тем более осуществлять данные виды социальной деятельности, абстрагируясь и дистанцируясь от человека и всего того, что связано с ним.

Поэтому – да, на первый взгляд все представляется простым и ясным, и принципы, на которых выстраивается теория войны, стратегии, государственного строительства, представляются очевидными, о чем, собственно, вы и говорите, ссылаясь на государственный интерес и пр. Об этом говорят все классики военной мысли, сошлемся хотя бы на Клаузевица и его знаменитое: «Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности... Военная машина – армия и все, что к ней относится, – в основе своей чрезвычайно проста, и потому кажется, что ею легко управлять. Но вспомним, что ни одна из ее частей не сделана из целого куска; все решительно составлено из отдельных индивидов, из которых каждый испытывает трение по всем направлениям…» То есть трудности связаны с реализацией, претворением в жизнь теоретически безупречных принципов. Социальный организм сопротивляется внедрению того, что для него представляется чужеродным и неприемлемым. Он отталкивает, борется с нововведениями, и поэтому так трудны любые социальные реформы, тем более для такого старого народа, как армянский.

Продолжение следует.

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>