вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Современная религиозность в Армении" (продолжение) - Интервью с Юлией АНТОНЯН

23.06.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №1 (28).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Одзун. Так называемый “Тан сурб”, то есть домашнее святилище.Интервью с антропологом, кандидатом наук Юлией Антонян (Ереванский государственный университет)

Продолжение. Начало читайте в «АНИВ» № 6 (27) 2009
 

Նորօրյա աղոթք

Արդեն 10 տարի, 110 տարի, 1010 տարի
Ես վախենում եմ,
Շատ եմ վախենում,
Բյուրավոր ու բու'թ հավատացյալից,
Բյուրատեսք ու սու'տ հավատացյալից:
Եթե Աստված եք՝
Փչեցեք, նրանց բոլոր մոմերը,
Մարեցե'ք, նրանց ջահերն այլազան,
Որ եղիցե...լույ՜ ս:
Եվ ո'չ մի գավթում մի' ընդունեցեք
Նրանց մատաղը,
Որ իրենցը չէ, այլ գողացված է,
Մերժեցե'ք նրանց զո'հն
էլ խոստացյալ,
Որ...զոհ չգնա ինքը հավատը՝
Մաքուր՜ -վսեմ՜ ը,
Անկեղծ՜ -անսուտ՜ ը:
ՈՒ թե Աստված եք՝
Ամուր փակեցեք ձեր ականջնե'րն էլ
Նրանց սողոսկուն աղոթքի դիմաց՝
Անգիր՜ -ինքնահոս՜ -հաշվեկշռված՜ աղոթքների,
Որով խաբում են ո'չ իրենց,
Այլ ձեզ
Եվ բավական՜ է-հասկացեք՜ ընդմիշտ,
Որ Աստծուն նույնիսկ հայհոյողները
Շատ՜ ավելի են գերադասելի,
Վանսզի նրանց բարկացրել է ինքը հավատը՝
Խոցված՜ -արյունոտ՜ ,
Այրվող՜ -ապտակվա'ծ,
Ցաված՜ -ճչացո'ղ,
Մանուկ հավատը,
Որ հայր դառնալու համար է ծնվել:
ՈՒ, եթե Հայր եք՝
Մի' թողեք,
Որ սուտ հավատացյալներն սպանեն նրան:
-Ինչքան էլ ծանր է մանուկ թաղելը,
Մանուկ պահելը ծանր է ավելի...


Молитва наших дней

Уже 10 лет, 110 лет, 1010 лет
Я боюсь,
Очень боюсь
Бесчисленного и тупого верующего,
Многоликого и фальшивого верующего.
Если вы – Бог,
Задуйте все их свечи,
Погасите разнообразные лампады их,
И да будет… свет!
И ни в каком притворе не принимайте
Их матах,
Который они украли,
Отвергните и обещанную ими жертву,
Чтобы… не стала жертвой сама вера,
Чистая-величественная,
Искренняя-неподдельная.
И если вы – Бог,
Наглухо закройте и уши ваши
Перед их скользкой молитвой,
Перед заученными, текущими сами собой, расчетливо взвешенными молитвами,
Которыми они обманывают не самих себя,
Но вас,
И хватит уж, поймите навсегда,
Что для Бога даже хулители
Намного предпочтительнее,
Ибо их разгневала сама вера,
Кровоточащая от ран,
Горящая от пощечин,
Кричащая от боли Вера-младенец,
Рожденный, чтобы стать отцом.
И если вы сами – Отец,
Не допустите,
Чтобы лжеверующие убили бы ее.
Насколько тяжело хоронить младенца,
Но растить младенца еще труднее…
 

Карен Агекян. Если отвлечься от поэтических достоинств стихотворения Севака, его можно отнести к богатой мировой литературной традиции обличения религиозного фарисейства, которая началась уже с самого Евангелия, чтобы затем продолжиться во множестве произведений религиозной и светской литературы. Однако в стихотворении есть важные для нашей темы смысловые особенности.

Тема фарисейства актуальна для доминирующих в обществе верований и официозных культов. Она актуальна по отношению к тому, что осуществляется систематически и публично, что демонстрируется как правильное, достойное поведение. Во времена Севака христианство в Армении никак не занимало такого места. Мне представляется, что поэт говорит скорее о «коммунистической вере», применяя к ней христианские метафоры, говорит о ритуальных речах, текстах, словах, потерявших всякое содержание. Расцвет творчества Севака пришелся на конец 50-х – 60-е годы, когда в советской литературе и публицистике была популярна тема возвращения к истинному, изначальному коммунизму, очищенному от фальшивой догматики и ритуалов сталинского времени. Поскольку коммунистическая идеология претендовала занять в сознании место религии, в поэзии, более свободной и метафоричной, чем другие роды литературы, возникали религиозные образы, употреблялась религиозная лексика.

На мой взгляд, совершенно не случайно использование Севаком множественного числа вместо единственного при обращении к Богу. Он не говорит: «Если вы – Боги», у него сказано по-другому: «Если вы – Бог», «Если вы сами – Отец». И он говорит это не в порядке вежливого обращения на «вы». Он обращается к некоторому множеству, оказавшемуся на месте единого Бога. Не случайно он отсылает к прошлому – «10 лет, 110 лет, 1010 лет». Сами цифры совершенно условны, десятикратное увеличение означает принципиально разные эпохи – в религиозном смысле таких эпох в истории Армении действительно к тому моменту было всего три: дохристианское язычество (многобожие), христианская эпоха и советское время (когда место Бога заняли уже люди, «учителя и вожди»). Мне кажется, что Севак объединяет эти разные эпохи в том смысле, что вера и фарисейство имели место всегда, что друг другу противостоят не язычество-христианство-коммунизм, а «чистая- величественная, искренняя-неподдельная» вера и те «верующие», которые «бесчисленны и тупы, многолики и фальшивы». Но речь он, конечно, ведет прежде всего о современной ему эпохе, поскольку считает себя вправе разъяснять тем, «кто Бог»: «И хватит уж, поймите навсегда, что для Бога даже хулители намного предпочтительнее…» и т.д.

Отметим, что в стихотворении Севака нет ни одного слова, касающегося содержания веры, предмета веры. Думаю, такое представление было не редкостью не только в среде армянской советской интеллигенции, но и во всем советском обществе эпохи «оттепели». Оно характерно для глубоко секуляризированного общества, где вера оценивается уже не столько по тому, во что человек верит, сколько по «искренности», «чистоте» самой веры, по ее влиянию на его житейскую мораль. Хороший человек отличается от плохого тем, что искренне верит – хоть в Христа, хоть в коммунизм, в любовь до гроба, в судьбу или во что-то другое. 

Юлия Антонян. Ваша интерпретация Севака очень оригинальна, тем более что согласно ей Севак еще более оригинален, используя христианские, религиозные метафоры для размышлений о коммунистической «вере» (так же как когда-то Маяковский). В принципе, поднимая тему фарисейства, Севак мог иметь в виду что угодно: и коммунистические идеалы, превратившиеся в фарс, и национальную идею, загнанную в угол, зашоренную лозунгами о дружбе народов и всеобщем социалистическом счастье, и просто свою личную веру в человеческую справедливость, верность, дружбу, любовь, оплеванную, растоптанную лживостью, предательством, неискренностью, с чем хоть раз встречается, я думаю, каждый из нас в течение жизни. Просто в христианстве эта тема является базовой для основного евангельского мифа о смерти и возрождении Христа, и, пожалуй, нигде в похожих мифологических сюжетах так сильно не выделена нравственная составляющая. Не случайно, что даже указана конкретная цена попрания нравственных норм – эти пресловутые тридцать сребреников, тоже ставшие универсальной метафорой предательства. И, возможно, именно поэтому я бы вообще не стала рассматривать это стихотворение как какое-либо указание на степень секулярности или, напротив, религиозности советского армянского общества в 60-70-е годы. Хотя, с другой стороны, раз религиозная и, я думаю, все же именно христианская идея может стать метафорой такого широкого диапазона, значит, она все же сохранила свою абсолютную ценность в обществе. Это говорит о том, что религия просто изменила свою социальную форму, из общественного регулятора настроений и идей превратилась в глубоко индивидуальное переживание, связанное с личным опытом. Институциональное и идеологическое оформление такого переживания может иметь место, а может и нет, хотя формальное ощущение своей христианской идентичности у подавляющего большинства армян в советский период, как мы уже говорили (см. «Анив» №27), осмысливалось скорее в плане национальной принадлежности, чем сугубо конфессиональной.

Часовня Катогике в Ереване, одно из немногих церковных сооружений, уцелевших в центре города после антирелигиозной кампании 30-х годов

Возможно, именно эта «индивидуализация» религии вызвала готовность восприятия и принятия того разнообразия религиозных идей, которое вдруг появилось на постсоветском пространстве непосредственно перед и после развала Империи. С другой стороны, скорее всего, именно она же стала одной из причин распространения фундаменталистских религиозных движений в качестве противодействия демократическому и плюралистическому «разброду» религиозных идей и форм.

«Бог» Севака, скорее всего, метафора Истины. Кстати, поиск нерелигиозных метафор (Истина, Совесть, Любовь, Разум), которые заменили бы слово «Бог» в религиозных текстах и концепциях – одна из особенностей интеллектуального дискурса на тему религии, который становится актуальным в период модернизма. Вольтер считал, что Бог – это Разум, сконструировавший машину природы и давший ей закон и движение. Руссо заменял Бога на Совесть. Эти и другие подобные им концепции были подхвачены и советскими интеллигентами конца советской эпохи, находившими в них разрешение мучившей их дилеммы – противоречия между верой и религиозностью. Если заметите, сейчас это уже неактуально. Сейчас скорее идет обратная замена – моральных категорий на религиозные. Например, сентенции о любви (к ближнему, отечеству), долге, совести теперь почти всегда предваряются упоминанием Заветов Бога. Вот выдержка из официального предисловия мэра Гюмри к изданной муниципалитетом книге о городе: «Извечный Господь завещал людям любить своего Господа Бога всей душой и сердцем и друга – как себя самого. Основа этих двух заповедей Господа – любовь и гюмриец живет любовью... [к городу и своим ближним] (Перевод мой. – Ю.А.)». Это образец официального текста на самом деле очень типичен сегодня, так же как типично включение религиозных обрядовых практик в современный официальный ритуал (обязательное присутствие священника на закладке строительных объектов, открытии предприятий и т.д.). Ясно, что и здесь вопрос об истинной вере, столь актуальный для Севака, не стоит вообще. Присутствие «Бога» в лице религиозно-церковной атрибутики и практик воплощает собой идеологический правильный курс руководства точно так же, как это делали тройные портреты Маркса-Энгельса-Ленина (Бог в трех лицах, ну чем не Троица!), красные знамена, ленточки и абстрактные лозунги про партию и пролетариев.

К.А. В чем одна из важных особенностей развитой религии? Она среди прочего предлагает готовый язык для человеческой морали и духовности и тем самым формирует и то и другое. Если культурная традиция народа веками была пропитана христианством, если литература творилась в монастырях и эмансипировалась от Церкви по большому счету только в середине XIX века, тогда другого языка для этих сфер просто нет. И такой готовый язык используется вольно или невольно в самых разных ситуациях вне связи с религиозностью. Точно так же, как совершенно нерелигиозные люди могут проявлять свои эмоции, восклицая «Astvats!», «Боже мой!».

По количеству предписаний, касающихся всех сторон жизни, полномасштабную религиозность можно уподобить службе в армии. Но слова, чувства и мысли легко отделяются от той живой реальности, для которой они предназначены. Язык войны, приказов достаточно универсален, его можно использовать в самых разных жизненных ситуациях, связанных с конфликтами. Можно видеть всю окружающую жизнь как клубок конфликтов, как вечную борьбу с сослуживцами, соседями, родственниками. Все это не будет иметь отношения к армии, армейской службе, ратному труду – настоящей войне с применением оружия. Точно так же можно говорить о грехах, покаянии, искуплении, тридцати сребрениках, рае и аде метафорически, вне всякой связи с Церковью, религиозностью. Есть главный симптом, общий для служения верующего Богу и служения солдата в армии: и то и другое происходит в рамках общности, коллективности и одновременно требует личностного отношения. Конечно, есть монахи-отшельники, есть одинокие разведчики в тылу врага, но и те и другие все равно ощущают себя частью целого. Какие-то формы веры или патриотизма мы можем наблюдать очень часто. Но если и то и другое не выходит за рамки сугубо личной жизни, личностного восприятия, мы не можем говорить о Церкви в смысле сообщества верующих или об армии, способной воевать.

Даже при внешнем возрождении Церкви после обретения независимости искалеченная христианская религиозность, как и во многих других постсоветских странах, пока еще не срослась в обществе в жизнеспособное целое. При этом в Армении, на мой взгляд, меньше фальшивой, демонстративной, показной религиозности, ставшей кое-где чем-то вроде правил хорошего тона, внешнее соблюдение которых подобает «приличному человеку». Что касается официозной религиозности, у нее свои символы в каждой стране. В Армении – это, наверное, храм Сурб Григор Лусаворич в центре Еревана. Внутри идеальный порядок и слишком мало людей, окружающая территория выглядит как пустырь.

Ю.А. С этим храмом, наверное, не все так просто. Отношение народа к нему, на мой взгляд, нужно рассматривать в разных плоскостях, в том числе и в плоскости религии, так как оно в какой-то мере иррационально. Антрополог Левон Абраамян в своей книге об армянской идентичности приводит разные символические аспекты восприятия храма, как секулярного, так и религиозного свойства. Например, секуляризованный подход просматривается в приводимых им примерах жалоб посетителей на то, что храм не выглядит как Божье место, что он похож на протестантский больше, чем на армянский, что это скорее театр, а не храм (т.е. новый храм не вписывался в стереотипные представления о том, каким должен быть армянский храм, «Божье место» и т.д. – см. ниже). К этому можно добавить остающееся до сих пор недовольство архитектурным решением храма (слишком большой, недостаточно высокий, светский, некрасивый и т.д.). Религиозное же отношение проявилось в немедленном появлении мифов (приведенных в качестве примера Л. Абраамяном) о том, как с первой же венчающейся в церкви парой случилась трагедия прямо на месте: невесту, якобы, ужалил скорпион, и она умерла на руках жениха, который чуть позже скончался от сердечного приступа.

Что касается стереотипов, достаточно только представить место, где построен храм. Это самый конец бульварного кольца, где начинается торгово-увеселительное пространство. Слева – два рынка, обычный и оптовый, большой универсальный магазин, бывший ГУМ , нынешний «Ташир». Напротив – бывший кинотеатр «Россия», который был превращен в 90-е годы в ярмарку китайско-турецкого барахла, а теперь его повысили в статусе (сохранив те же функции), и он именуется торгово-развлекательным центром. По правую руку магазины и забегаловки, а чуть дальше – Цирк, возле которого собираются по вечерам дамы определенного образа жизни. Ну а пространство, непосредственно примыкающее к храму, когда-то было толкучкой, блошиным рынком, от которого в 90-е веяло безысходностью и нищетой, а теперь там детский Луна-парк с каруселями и статуя Зоравара Андраника на двух конях, которые почему-то так и норовят свернуть в разные стороны. На самом деле (я уже вижу возмущение в глазах читателя) в таком соседстве ничего крамольного нет: испокон веку храмы располагались в общественном и культурном центре общинного пространства, рядом с площадью, где торговали (в т.ч. и собой), веселились, бунтовали и т.д. Но тут все дело в том, что упомянутое пространство в контексте прежней социальной и символической топографии Еревана ни общественным, ни культурным центром не считается, напротив, оно выходит за пределы культурного (Опера) и официального (площадь Республики) «центров» города и, более того, представляет собой некоего «плебейского» антипода этих центров. Возможно, это тоже мешает адекватно воспринимать храм как место духовности.

АгарцинНужно учесть еще одно обстоятельство. За советский период в Ереване было уничтожено большинство церквей, уцелели лишь те, которые прятались в глубине дворов, за фасадами домов, выходивших на центральные улицы. Это способствовало восприятию церкви в качестве чего-то интимного, внесоциального, какого-то совершенно особого мира. Сооружение огромного по ереванским масштабам храма на возвышении, на открытом, голом, продуваемом ветрами месте, по соседству с торговыми и увеселительными и питейными заведениями прилегающего района стало слишком сильным контрастом и не менее сильным испытанием для религиозных чувств местного населения. Но, в общем-то, это не так уж мешает нормальной жизни храма. В действительности там не меньше посетителей, чем в других церквях города, просто соотношение количества прихожан и размеров храма иное. По праздникам пространство становится весьма многолюдным. Между прочим, там бывает много молодежи, которую не коробит своеобразное соседство, даже, наоборот, устраивает. Тем более что позади парк, где в теплое время года по выходным гуляет много пар. Храм потихоньку завоевывает свое культурное пространство. Мне уже попадались люди, которые называли храм Григора Лусаворича просто Церковью (как, например, Ереван в близлежащих регионах называют просто Городом). Это свидетельствует о том, что храм уже начинают признавать «изнутри».

Вообще, когда мы говорим о религии, надо всегда иметь в виду несколько пластов религиозного сознания и уровней отправления культа, которые одинаково актуальны для данной религиозной системы, хотя часто противостоят друг другу. Например, в среде духовенства, а также верующей интеллигенции можно часто встретить высказывания о том, что народ не знает основ веры, что он искажает ритуал, саму суть христианства, верит в «сатанинские происки», коими являются различные магические практики, обожествление камней и деревьев. Стоит только послушать, в каком ключе сегодня выступают священники в СМИ . А в ряде храмов теперь запрещают завязывать тряпочки на деревья поблизости и закладывать пуповину или магические талисманы между камней, что делалось испокон веку. Даже «матах» пытаются отмежевать от церковной практики, мотивируя тем, что «благословляют» не животное, а соль, которую ему потом вкладывают в рот. Тем не менее культы местных святых, сакрализация природных явлений (гор, рек, источников, деревьев, камней), визионерство являются основой религиозного чувства для многих людей, привязывают их к земле не только исторической памятью, гражданством и особенностями хозяйственной деятельности, но и ощущением сакральной, мистической связи с ландшафтом. Без этого религия просто не существовала бы как особая часть этнической культуры.

Мы привыкли отождествлять Армянское христианство с храмами, хачкарами, которые являются материальным воплощением «правильной» веры. Но на самом деле они гораздо теснее связаны не с догматическим христианством, а с архаической системой локальных религиозных культов и практик, идентифицируемых народом как христианство. Место для новой церкви зачастую выбиралось через визионерскую связь со святыми или посредством особых магических и гадательных практик, например, пускали быка с телегой по местности и шли за ним. Где он остановится, там и закладывали церковь. Я уже не говорю о тех многочисленных и хрестоматийных случаях, когда ее строили на месте прежнего святилища, известного своими сакральными свойствами. На народном уровне, кстати, в большинстве случаев функционально и вербально практически не делается разницы между типами сакральных мест: действующей церковью, развалинами монастыря, хачкаром в лесу или на дороге, пещерным святилищем, священным деревом или родником, или маленькой самодельной «часовенкой», сооруженной на месте «явления» святого. Их часто называют одним словом: «сурб» (святой) или «хач» (крест), к каждому отправляются в «ухт» (паломничество) и для поклонения прибегают к идентичным религиозным практикам (свечи, подарки, жертвоприношение-матах и т.д.).

К.А. Религиозное чувство связывает с землей. Через строительство церкви армяне приживаются на чужбине.

Собор Сурб Григор ЛусаворичЮ.А. Армянам в силу исторической судьбы часто приходилось перемещаться с места на место. Известный анекдот о том, что армянин на необитаемом острове сразу построит церковь, не лишен реалистичности. Вопрос не в исключительной набожности армян а в том, что таким образом армяне решали сразу несколько жизненно и культурно важных задач. Переселяясь в чужую страну, закладкой и строительством церкви армяне прежде всего хотят обезопасить свою культурную и религиозную идентичность от немедленного растворения, создать очаг общинного единения, самоорганизации и взаимопомощи. Что касается перемещений в пределах территории, исторически считающейся армянской, то строительство церкви, кроме вышеперечисленных задач, было нацелено на то, чтобы восстановить чувство родины на новом месте, чувство исторической памяти, установить сакральную связь с ландшафтом. Причем эта задача решается прежде всего на уровне сочетания мистических практик с практиками по восстановлению, а точнее воссозданию исторической и культурной преемственности. В Вайоц-дзор, например, в свое время компактно мигрировали переселенцы из персидских провинций Хой и Салмаст. До сих пор в домах сохраняются реликвии, вывезенные оттуда (кресты, рукописные Евангелия), которые имеют статус домашних святых. То есть их воспринимают как материальное воплощение локальных святых, мигрировавших вместе с их предками и поселившихся на новом месте. Их хозяева периодически имеют с ими мистические контакты через сны и видения. Интересная история мне встретилась в селе Зовашен Араратского марза. Женщина, вышедшая замуж и переселившаяся в это село, была родом из Вардениса. Когда она переезжала в дом мужа, по ее словам, с ней вместе переехали и ее домашние святые, о чем они дали знать ей во сне. Они поселились в доме и с тех пор оказывали ей покровительство. Очень много подобных историй можно встретить и среди недавних переселенцев – беженцев из Азербайджана и оккупированных территорий Карабаха, когда переносили на новое место и локального святого (например, история с переносом Св. Панда, описанная в одной из статей Лусине Харатян). Святых не только переносят, но и «обнаруживают» на новом месте. Изучая антропологию религиозности Армении, можно найти массу примеров, когда «восстающие» из земли (в результате случайных находок, целенаправленных раскопок) средневековые храмы, хачкары, останки монастырей и часовен воспринимались как «возрождение» святых, возвращение сакрального покровительства сверхъестественных сил, что автоматически превращало их в места паломничества и культа святых. В селе Нор Марага Мардакертского района Карабаха, например, одна из переселившихся туда из старой Мараги (на территории подконтрольной Азербайджану) семей нашла у себя в саду орнаментированный камень, подножие церковного столба. Они поставили его во дворе и считают, что это «сурб» (по-армянски означает «святой», может использоваться как обозначение сакральной силы, благодати), который должен принести им удачу, и ни за что не согласились отдать его археологам, копающим неподалеку Тигранакерт.

Подобные культы, конечно, весьма архаичны по происхождению, но их христианская идентичность проявляется в том, что они ассоциируются с армянскими христианскими святыми (Св. Карапет, Св. Саргис, Св. Ованес и т.д.), а также с Иисусом Христом, Богоматерью Мариам, Богом-Отцом, ангелами и архангелами. Эти же культы формируют и христианскую идентичность самих людей, их отправляющих.

Конечно, в регионах имеет место и строительство новых храмов, обычно предпринимаемое каким-либо разбогатевшим односельчанином (например, известный храм на дороге в Вайк, построенный Ара Абрамяном). Их восприятие на месте неоднозначно. С одной стороны, оно опирается на чувства, связанные с восстановлением роли и значимости Церкви и религии, вызванные проявлением отдельными личностями общинной солидарности, пусть даже иллюзорной, с другой – соотносится с негативным восприятием олигархов вообще. Становление этих храмов, вписывание их в систему локальных сакральных мест тоже происходит медленно, что естественно. В таких случаях этот процесс связан с конкретными обстоятельствами, конкретными людьми (например, священнослужителями).

Продолжая тему строительства современных храмов, начатую разговором о кафедральном соборе Св. Григора Лусаворича, обратимся к другому, совсем свежему, примеру. В прошлый раз («АНИВ», № 27) я упомянула, что ни в 90-е, ни сейчас не прозвучало призыва к реконструкции хотя бы одной из ереванских церквей, уничтоженных в 30-е годы. Как будто по следам этой фразы, буквально на днях появилась новость о том, что территория летнего кинотеатра, прилегающего к кинотеатру «Москва» будет безвозмездно передана ААЦ , с тем чтобы на ней построили церковь по подобию уничтоженной церкви Свв. Погоса-Петроса, стоявшей примерно на том же месте. Это моментально вызвало дебаты среди интеллигенции (я пишу эти строки через три дня после публикации решения). Архитекторы бросились защищать архитектурную ценность и вписанность в ереванский городской и культурный ландшафт летнего кинотеатра. Другие попытались «обнажить» политическую и финансовую подоплеку дела. Кто-то пустился в ностальгические воспоминания о босоногом детстве, проведенном в летнем кинотеатре, попутно вспоминая все уже уничтоженные символы советского Еревана (например, знаменитый «кукурузник», на месте которого кто-то остроумно предложил выстроить церковь). Воцерковленная и религиозная часть интеллигенции осторожно высказала сомнения в том, насколько прилично строить церковь рядом с кинотеатром и не будут ли звуки кинофильмов мешать духовному служению. Есть и те, кто считает, что лучше церковь, чем что-либо другое, и духовность церкви определяется самими прихожанами, а не зданием церкви (абсолютное меньшинство). Я здесь не буду высказывать свою собственную точку зрения, но хочу обратить внимание читателя на совершенно секулярный характер этих дебатов и самого решения о строительстве, хотя их объектом является церковь. Они, с одной стороны, хорошо вписываются в характерное для нынешней армянской культурной системы восприятие Армянской Апостольской Церкви как института, конкретной церкви как строения, армянского христианства в качестве исторического наследия, абстрактной культурной и национальной ценности, по своим функциональным, символическим и эстетическим характеристикам в общем-то равновеликой другим символам национальной и культурной идентичности. Потому что в плоскости религиозного чувства дискуссия о том, оставить ли летний кинотеатр или построить церковь (тем более на месте разрушенной) не возникла бы вообще, вопрос однозначно был бы решен большинством в пользу церкви. С другой стороны, подобной дилеммы не существовало бы и в диаспоре, где церковь как национальный символ – вне конкуренции. Равно как и в догосударственный период, когда армяне жили хоть и на своей земле, но в составе чужого государства и церковь продолжала оставаться практически единственной опорой и символом этно-культурной сохранности и идентичности. Так что такие дебаты в какой-то мере являются, во-первых, показателем того, что мы за годы советской власти привыкли обходиться без церкви как материального воплощения идентичности, а во-вторых, признаком того, что армяне как нация перешли на другой уровень бытия, когда символические ценности перестают быть абсолютными и начинают рассматриваться с точки зрения их целесообразности при учете обстоятельств как материального, так и духовного характера.

Продолжение следует

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>