вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Город на земле" (продолжение) - Карен АГЕКЯН

23.06.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №1 (28).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Продолжение. Начало читайте в АНИВ № 6 (27)
 

Продолжим нашу попытку рационально осмыслить судьбу армянского населения крупных городов за пределами Армении. В прошлом номере журнала мы говорили о том, что развитие капитализма на периферии империй и в колониях запустило процесс «национализации» городов. Этническое большинство региона – той «почвы», на которой в рамках имперской или колониальной политики рос и развивался город, – постепенно приобретало в нем все большеезначение. Мы отметили, что «тихое» укрепление в Тифлисе и Баку соответственно грузинского и кавказско-тюркского элемента «почвы» не так било в глаза и не выглядело для империи таким опасным, как бурный экономический подъем армянского населения. Приезжие иностранцы тоже замечали и отмечали в первую очередь роль армян. Как писал итальянский журналист Джузеппе Виллари в книге «Огонь и меч на Кавказе» (1906): «Теперь армян можно найти по всему Кавказу и даже в Европейской России в качестве банкиров, купцов, владельцев магазинов, адвокатов, докторов, учителей, инженеров и служащих. Бакинская нефтяная промышленность во многом создана благодаря предприимчивости армян. В Тифлисе, древней столице Грузии, армяне составляют более трети населения, они обеспечивают и держат в руках всю деловую активность в городе, владеют большинством жилых домов и составляют восемьдесят процентов членов городского совета».

Национальный аспект в эволюции крупных городов невозможно оценить, не выходя за их пределы, не понимая общей картины происходящего. Развитие капитализма пробуждало новые силы, ставило новые насущные задачи. Стремительно росли новые социальные группы, оживало национальное самосознание больших и малых, древних и новых народов. У империй в условиях соперничества держав не оставалось иной альтернативы, кроме срочной модернизации – отказаться от нее означало обречь экономику на отсталость, затормозить стратегически важный рост современных коммуникаций, ограничить возможности перевооружения армии и флота. Сегодня в научном мире никто не оспаривает тесную связь между ростом национальных движений и модернизацией, ее промежуточными результатами и перспективными потребностями. «Национальные движения были одновременно следствием и причиной социальной и политической мобилизации, развития коммуникаций, а также интеграции общества по вертикали через все прежние сословные и региональные границы. Важнейшей предпосылкой этих национальных движений была социальная мобилизация общества в результате распада сословно-феодальной системы. К числу мобилизующих факторов относились освобождение крестьян, индустриализация и урбанизация, распространение грамотности, развитие школьного образования и печати» (Андреас Каппелер, современный немецкий историк, специалист по национальному вопросу в Российской империи).

К концу XIX века только в Российской и Османской империях по ряду объективных и субъективных причин верховная власть оставалась твердо приверженной реальному абсолютизму. Главным врагом самодержавия с началом царствования Александра III стали т.н. «прогрессивные реформы», которые неизбежно двигали империю и общество экономически в сторону капитализма, политически – в сторону либерализма, духовно – в сторону секуляризма и рационализма. С 1881 года начался общий откат от реформ 1860-1870-х годов. В силу неизбежности модернизации была предпринята попытка ограничиться техническим прогрессом в жизненно важных сферах при авторитарном регулировании и контроле.

Тем не менее новые тенденции эпохи имели настолько мощную динамику, что власть не могла противопоставлять себя всем сразу и бороться со всеми. В первую очередь это касалось национального вопроса. Пробуждение национального самосознания есть осознание собственных интересов народа, этноса. Часть представителей элит (как правило, интеллигенции, а не тех, чей статус был признан центральной властью и сопряжен с привилегиями) достигает определенного успеха в мобилизации широких слоев народа для защиты этнических/ национальных интересов в рамках империи либо отделения от нее с предъявлением прав на свою долю – прежде всего на территорию. В случае государствообразующего народа, чья идентичность во многом сливается с имперской, речь идет об идеологии «национализации» империи. «Мы племя царственное, повелевающее всеми народностями, вошедшими в состав Империи. Именно наше национальное своеобразие, а не чье другое, должно считаться непреложным. Все иные национальности должны быть терпимы как явления временные, подлежащие или усвоению или вытеснению. Счесть за закон постоянное сожительство разных национальностей в черте одного государства составляет величайшую нелепость, какую можно себе вообразить. (…) Нельзя говорить ни о «подъеме производительных сил государства», ни о «восстановлении военного могущества Российской империи», пока народ и общество разъедаются внутренней враждой, вносимой чужеродными элементами. Если мечтать о благополучных временах, то они явятся не прежде чем вернется наш давно утраченный национальный мир. Как организму, зараженному чужеядными микробами, России прежде всего нужно вылечиться от заразы. Только в здоровых руках что-нибудь значат и трудовой топор, и когда-то победоносный меч», – писал знаменитый правый публицист М.О. Меньшиков в 1910 году. Отметим важное сравнение «иных национальностей» с болезнетворными микробами, заражающими здоровый организм. Эта метафора «заразы», ставшая актуальной на рубеже XIX-XX веков, должна была играть более важную роль в т.н. «континентальных империях», где центр и периферия не отделялись морями и океанами, как метрополия и колонии. Метафора важна еще и тем, что позволяет понять разницу в отношении к разным категориям «инородцев» – более мобильному элементу и более статичному, «туземному» элементу «почвы». Зараза, инфекция, менее опасна там, где она локализована, находится в своего рода «карантине». Гораздо опаснее те микробы, которые циркулируют по кровеносным сосудам, сосредоточиваются в жизненно важных узлах организма. Такими жизненно важными узлами, безусловно, считались крупные городские центры.

Пробуждение наций, с одной стороны, отражает кризис империи, с другой – усугубляет его. В этих условиях имперская власть должна сделать свой выбор и, как правило, делает его в пользу сильнейшего национального элемента. Власть и прежде использовала главным образом этот человеческий ресурс, но теперь она начинает понимать, что традиционного религиозно-династического принципа лояльности уже недостаточно. Она в гораздо большей степени, чем прежде, апеллирует к большинству населения, представляя империю достоянием государствообразующего народа, залогом его безопасности и процветания, исторической миссией и пр. «…со вступлением на престол Александра III вся русская внутренняя политика проникается воинствующим национализмом. Вместе с этим центростремительные силы не только русского, но и других народов, создавшие Российскую империю, понемногу сменяются силами центробежными», – писал Дм. Одинец, один из видных историков послереволюционного русского зарубежья. Здесь важно выражение «вместе с этим», поскольку о причине и следствии трудно говорить при параллельном действии процессов, которые взаимно подпитывают и усиливают друг друга. Власть сознавала опасность полной «национализации» империи – соединения двух противоположных друг другу начал. От лица власти Меньшикову возражал Петр Столыпин: «Имперские идеалы шире: это водительство многих народов к высшим целям, сознанным господствующим народом, под руководством этого господствующего народа». Тем не менее главный выбор был сделан гораздо раньше – общий принцип, ставший девизом двух последних царствований, провозгласил Александр III в борьбе против революции и либерализма: «Россия должна принадлежать русским».

В кризисную эпоху более востребованным оказывается язык, который рисует более четкую и ясную модель реальности. В этом смысле метафора «водительства к высшим целям» ощутимо уступала метафоре «зараженного микробами организма». В книге современного российского историка В.С. Дякина, уже упомянутой нами в первой части статьи, приведен интересный отрывок черновика письма П.А. Столыпина, тогдашнего министра внутренних дел, обер-прокурору Синода П.П. Извольскому на тему избрания преемника покойному католикосу Мкртичу Хримяну. «Это семитическое племя, – пишет Столыпин об армянском народе, – всегда носило в себе зародыши политической анархии. Погубив свою государственность, племена эти, будучи рассеяны по лицу земли, фатально играют роль болезненного микроба на теле всякого здорового племени, их приютившего». Мы видим, как четкая и ясная модель – особенно если она строится на образе конфликта и уже одним этим дает руководство к действию – используется даже теми, кто ее, казалось бы, отвергает. Отметим, что Столыпин не стал применять метафору ко всем инородным элементам, но ограничился «рассеянными по лицу земли» племенами, определив их как «семитические».

(Сразу хочу ответить на возможные сомнения читателей: стоит ли тиражировать такие высказывания об армянах. У нас есть давняя традиция собирать другие, положительные, отзывы. Но нация – не гувернантка, которой нужно предъявить рекомендации прежних хозяев для поступления на новую службу, не юная девушка, которая страстно жаждет нравиться и готова разрыдаться, услышав краем уха, что кто-то не считает ее столь уж очаровательной. Нации приходится вести борьбу за лучшее будущее, поэтому она неизбежно сталкивается с негативом – это свидетельство того, что она еще жива, а не кормится в «доме престарелых». Нужно спокойно принимать негатив к сведению, учитывать независимо от того, насколько он соответствует действительности.)

Итак, армянский народ, подавляющее большинство которого проживало тогда на родине, в Армении, Столыпин считал «рассеянным по лицу земли». Как мы убедимся ниже, таково было мнение не только министра внутренних дел империи. «Рассеяние» есть перевод греческого слова «диаспора». Постулируя разрыв связи между народом и его родной почвой, всегда можно использовать образ «хозяина», давшего «чужаку» приют в своем «доме», со всеми вытекающими отсюда последствиями взаимоотношений этих двух фигур. Какие факторы позволили трактовать армян как диаспору, когда громадное большинство армян составляло патриархальное, тесно связанное с землей крестьянство?

Во-первых, везде на Армянском нагорье, в т.ч. в Восточной Армении, коренное армянское население на протяжении многих веков подвергалось вытеснению и «разбавлению» курдами, анатолийскими турками, кавказскими тюрками и пр. В связи с давним отсутствием армянских государственных образований границы Армении фактически оказались размытыми, постепенно стиралась разница между собственно Арменией и прилегающим ареалом расселения армянского народа, смешанного с картвелами в Тифлисской губернии, кавказскими тюрками – в Елисаветпольской, понтийскими греками (в т.ч. отуреченными) – в Трапезундском вилайете, турками – в Эрзрумском, курдами – в Ванском. Это действительно создавало общее впечатление «рассеяния» и постепенно нивелировало разницу между отношением разных вилайетов и губерний к Армении, которая в политическом смысле давным-давно ушла под землю.


Вот что писал знаменитый армянофил лорд Брайс об армянах в Османской империи (особенно интересны оценки расселения армян за пределами Армянского Нагорья):

«Путешественник, въезжавший в Турцию по Восточной железной дороге из Центральной Европы, должен был столкнуться с армянами уже в Филиппополе (совр. Пловдив. – К.А.) в Болгарии, затем в Адрианополе, первом османском городе по ту сторону границы. Посетив какой-нибудь из меньших городов Фракии, он бы обнаружил большую часть местной торговли и бизнеса в армянских руках, а по прибытии в Константинополь ему предстояло убедиться, что армяне составляют один из важнейших элементов Османской империи. (…) Когда он пересекал Босфор и исследовал пригороды на азиатской стороне пролива, он даже мог вообразить, что армянское население империи численно равно турецкому. На берег Мраморного моря выходили цветущие армянские села (…) Только в Адабазаре численность армянского населения составляла 25 000. За Адабазаром, однако, армянский элемент сокращался, и тот, кто следовал по Анатолийской железной дороге через Малую Азию к конечному пункту в северных отрогах Тавра, должен был почувствовать, что путешествует через преимущественно турецкие земли.

В важных пунктах железнодорожной линии, таких как Афьон Кара-Хиссар или Конья, имелись колонии армянских ремесленников, лавочников и предпринимателей, но здесь проживало столько же греков, а турки и в городе, и в деревне превосходили всех по численности. Но как только вы пересекали Тавр, армяне снова выступали на передний план. Они в такой же степени чувствовали себя дома на равнине и прибрежной полосе Киликии, как на побережье Мраморного моря и на Босфоре. Адана, Тарс и Мерсин со своими армянскими церквями и школами имели тот же вид армянских городов, как Адабазар или Измид; и если в этой точке путешественник оставлял проезжую дорогу и продолжал свой путь вверх на северо-восток, в Киликийское нагорье, он впервые оказывался в стране, почти исключительно армянской, где отмечал самый высокий процент армянского населения по сравнению с другими районами Турции – до тех пор пока не попадал в Ван. Но этот густой пояс армянских деревень быстро заканчивался, когда вы оказывались на юго-восточной стороне и вступали на край месопотамского амфитеатра – здесь вы достигали границ Армянского Рассеяния. В окраинных городах – Мараше, Айнтабе, Урфе, Алеппо – имелись армянские форпосты, но как только вы углублялись в месопотамские степи или сирийскую пустыню, вы попадали в Арабский мир и оставляли Армению позади.

(…) В Ангоре армяне были снова заметным элементом, и чем дальше вы двигались на восток, тем большими становилась их численность и социальная значимость. За Кизил-Ирмаком (Галисом) в санджаке Кесария и вилайете Сивас они составляли подавляющее большинство городского среднего класса. Мощнейшими центрами армянской национальной жизни в Турции были города Марсован, Амасия, Зила, Токат, Шабин Кара-Хиссар и сам город Сивас или такие маленькие местечки, как Талас или Эверек в окрестностях Кесарии. Во всем этом регионе турки и армяне были равномерно сбалансированы, турки в деревне и армяне в городе, и пропорции были такими же, как в зоне ривьеры по побережью Черного моря – в Самсуне, Керасуне и Трапезунде, хотя здесь с ними смешивались другие расовые элементы – лазы и греки, а также передовые отряды курдов. (…)

Любой, кто следовал по этому маршруту через горы, через Гюмушкане и Байбурт к Эрзеруму, должен был увидеть мало изменений на первом этапе своего путешествия по сравнению с вилайетом Сивас. Это были те же турецкие деревни и армянские города при некотором возрастании армянского элемента в сельской местности, кульминацией оказывалось преобладание армянских деревень в долине Эрзрума».


Переходя от неармянских территорий империи и периферийных частей Нагорья к его сердцевинным заевфратским землям Брайс отмечает: «Западная часть Турции, которую мы описывали до сих пор, была более или менее обжитой страной, где был установлен некоторый порядок (…) Пересекая Евфрат, вы попадаете в край незащищенности и страха. Крестьяне и горожане существуют из милости, власть принадлежит кочевнику, вы вступили во владения Курда. Эта незащищенность была хроническим состоянием самой Армении (…)». Мы не будем приводить пространное описание автора, ограничимся только резюме: «Накануне катастрофы 1915 года этот регион за Евфратом был кладовой смешанного населения и разнообразных форм социальной жизни».

О российском Закавказье Б. Ишханян писал: «
Армяне – единственный из всех местных народов Закавказья, который находится в самом неблагополучном положении относительно численной разбросанности и территориальной раздробленности – неблагополучном прежде всего с точки зрения национально-общественной консолидации и интересов национально-культурного прогресса. А в нынешний победный момент самоопределения наций эта раздробленность неблагоприятна также с точки зрения защиты гражданских прав и успешного решения серьезных политических проблем».

Только редкие исследователи, специально занимавшиеся изучением Армении, отдавшие этому много времени и сил, как Генри Линч, который исходил ее вдоль и поперек, опубликовав два объемистых тома своих путевых записок, имели возможность ощутить и зафиксировать принципиальную разницу:
«Армяне, будучи коммерческим и промышленным, а также земледельческим народом, распространились за естественные пределы своей страны, притягиваемые развивающимися промышленными центрами. Здесь они составляют ценный и все возрастающий контингент городского населения, – признает Линч и тут же добавляет. – Но только по ту сторону горных хребтов, отделяющих Армянское нагорье от остального Закавказья, мы чувствуем, что находимся на армянской почве. По всему протяжению от Ахалкалак и Александрополя на северо-востоке до Егина и Харпута на юго-западе возвышенная область армянских плоскогорий носит скорее отпечаток индивидуальности армянского народа, чем всякого другого».

Второй фактор, тесно связанный с первым. Меньшая или большая армянская диаспора издавна существовала в близких и отдаленных от Армении странах и регионах, в т.ч. в Крыму, Западной Украине, Северном Кавказе, которые вошли в состав Российской империи. «Имидж» народа представлял в первую очередь именно мобильный, преимущественно городской элемент, в отличие от «незаметного» крестьянского большинства на Армянском нагорье, которое срослось, практически слилось с ландшафтом и в большинстве случаев, по признанию наблюдателей, ограничивалось самым необходимым из-за привычного столетиями чувства незащищенности, перед вооруженными кочевниками и произволом властей. Продолжив цитату из Линча, мы зримо увидим документальный и одновременно символический образ:


«В беспредельном просторе армянских ландшафтов, где синие озера разбросаны по безлесным желто-бурым равнинам, на волнистой поверхности которых мягкие бугры сменяются холмами, а холмы – длинными склонами отдаленных снежных вершин, слабая нотка человеческого существования совершенно теряется. Но едва ли в этой стране найдутся захолустная долина или одинокий островок, которые бы не привлекали толпы паломников к какому-нибудь прекрасному монастырю, воздвигнутому еще во времена армянских царей и сохранившему вживе историю армянского народа. Плодородная почва по большей части возделывается армянскими крестьянами, жилища которых похожи на большие муравьиные кучи и еле заметны в ландшафте. Весь механизм той небольшой цивилизации, которой обладает эта страна, создается армянами. Язык, который вы чаще всего слышите, – несколько жесткий для слуха армянский язык; легенды и исторические воспоминания, связанные с великими произведениями природы, по большей части армянского происхождения. В области армянского плоскогорья, границы которого мы определили в этой книге, армянский народ почти вдвое многочисленнее всех остальных наций».

Чуть ниже Линч добавляет новые штрихи к характерному облику Армении: «
Через печальный ландшафт вьется маленькая речка и пробегает белая линия дороги. Здесь и там по краю воды или за неправильной береговой линией усыпанного гальками русла маленький фруктовый сад или клочок огорода, засеянного картофелем, образует пятно зелени, резко выделяющееся на светлом фоне окрестностей. Но где же селения? Ведь должны же здесь где-нибудь жить поселяне, собирающие эту скудную жатву и вспахавшие эти темные клочки земли. Для этого они выбирают откос холма или подъем небольшой возвышенности; виднеются одни только двери и фасад их жилищ, задняя же сторона, как погреб, врыта в поднимающийся грунт; надо подойти очень близко к такой деревне, да еще при дневном освещении, чтобы заметить в ней присутствие человеческого элемента».

«Но могут сказать: почему так мало слышно об армянах, которые живут на своих родных местах? – ссылается Линч на общественное мнение Великобритании. – Разве они не составляют только горсточку среди массы своих соотечественников, рассеянных по Оттоманской империи и обитающих в столице или больших городах Малой Азии?» Патриархальная замкнутость, отсутствие дорог в гористой местности, бедность, анархия кочевников, привыкших терроризировать и грабить безоружное население и тех, кто проезжал по этому обширному региону, – все это, как правило, вынуждало судить заочно, опираясь на сведения из третьих рук, создавало впечатление малочисленности населения. Оценочные данные об армянском населении т.н. «восточных вилайетов» отличались не менее сильно, чем данные о численности населения в труднодоступном бассейне Амазонки. Там, где статистика была достаточно точной, как, например, в Российской империи, доминировали бытовые стереотипы главных городов региона. Данные переписи 1897 года, по которым число армян (вместе с членами семьи) в аграрном секторе составляло 71,4% к общей численности народа в границах империи (для русских – 71,6%), без членов семьи – 48,1% (для русских – 47,3%), оставались сухими, абстрактными и мало кому интересными цифрами. Армянин уже давно представал перед миром либо в лице предприимчивого купца, способного забраться сколь угодно далеко, либо в качестве горожанина в многоэтничных центрах – Константинополе, Каире, Баку, Тифлисе. Редко кто из внешнего мира, кроме назначенных чиновников и направленных солдат, добирался до Вана или Муша, не говоря уже о горных Сасуне, Зейтуне, Карабахе, Сюнике. В своих путевых заметках о Константинополе (1878) итальянский писатель де Амичис пишет о местных армянах: «Нет ничего воинственного или героического в их внешнем виде и нраве, но раньше дело, возможно, обстояло иначе. Те части Азии, откуда они прибыли, сейчас населяют люди одного с ними происхождения, с которыми, как говорят, они имеют мало общего». Типичный случай образованного и любознательного европейца, у которого нет даже самых общих представлений об армянах в Армении.

Уже в 1880-х годах Раффи хорошо осознавал это обстоятельство и его последствия.
«Путешествуя по Востоку, европеец в большинстве случаев оставляет в стороне деревни и предпочитает города (…), – отмечал он в романе «Искры». – Чужестранец никогда не останавливается в доме крестьянина или ремесленника-армянина, которые выкладывают перед божьим гостем все, что имеют, они своей патриархальной простотой могли бы очаровать иностранцев. А если и случается им заходить к армянам, то непременно или к государственным чиновникам или к подрядчикам и богатым купцам. Чиновник или подрядчик не осмелятся плохо отозваться о правительстве, которое поит и кормит их. А купец, как и везде, своекорыстен, он безучастен и равнодушен к общественным бедствиям. Как на беду, европейцам приходится сталкиваться лишь с армянами-купцами, и потому у них, словно гвоздь в голове, засело превратное понятие, будто армянский народ состоит сплошь из купцов. Этот гвоздь и по сию пору не удается вытащить из головы европейца, убедить его, что на Востоке, там, где живут армяне, процветают ремесла и земледелие, что именно они, трудолюбивые армяне, угнетены и трудами своих рук кормят ненасытных угнетателей…».

Осенью 1895 года при обсуждении тактики продолжения национально-освободительной борьбы после организованной султанским режимом резни в «восточных вилайетах» один из лидеров Дашнакцутюн Симон Заварян в своих письмах объяснял необходимость перенесения активности в Полис (Стамбул):
«С учетом отдаленности Еркира (Армении. – К.А.), отсутствия там корреспондентов, местонахождения Высокой Порты в Полисе, присутствия здесь 100 тысяч армян-переселенцев, сосредоточенных в одном месте, в самом городе, мне кажется, что здесь 10 усилий и 10 рублей, пущенных на дело, дадут больше отголосков, чем 100 усилий и 100 рублей в глухих местах. (…) Работайте здесь, здесь все удобства для работы – державы близко и риск сравнительно мал, общество быстрее и точнее составляет представление о происходящем, а из внутренних областей голос совершенно не доходит. Одним словом, сделанное здесь дело быстрее привлечет внимание, потребует меньше жертв».

Об армянском народе на его Родине общественное мнение в Европе, России, Америке впервые узнавало только после резни и погромов. То есть парадоксальным образом узнавало ровно в той мере, в какой армянское население истреблялось и изгонялось. Пик этой информированности пришелся на 1918-1922 годы, когда постепенно открылась вся правда о Геноциде.


Третий важный фактор, к которому мы вернемся чуть ниже: реальный потенциал общественной, политической, экономической, финансовой, культурной, научной и т.д. жизни армян давным-давно был вытеснен за пределы Армении и в количественном, и в качественном отношении. Не только в том смысле, что неформальная «столица» восточных армян находилась в Тифлисе, а западных – в Стамбуле (Полисе). Важно помнить, что армянскую науку продолжительный период времени двигали почти исключительно мхитаристы в Венеции, что уникальную торговую сеть по всему миру, единственную в истории армянского предпринимательства, создали купцы из числа армян, переселенных шахом Аббасом в предместья Исфахана, в Нор-Джугу, помнить об огромных временных разрывах в развитии армянского книгопечатания, армянской прессы и т.д. в диаспоре и Армении.


Если говорить более конкретно о взгляде российского государства на рубеже веков, можно расширить перечень факторов, позволявших представлять армянский народ оторванным от почвы.

Для империи важный аспект связи с землей представляли отношения административной власти и земельной собственности. Вступив в Закавказье, империя не нашла здесь армянских политических образований – только грузинские полунезависимые царства и мусульманские ханства (в т.ч. Эриванское, Нахичеванское, Карабахское и Гянджинское на территориях Восточной Армении). Даже в землевладельческой знати армяне составляли чрезвычайно малую долю. Дворянство было главной опорой монархий, и этот сословный принцип всегда оставался в силе – даже тогда, когда это сословие утратило былое экономическое значение. В поле зрения В.С. Дякина попала всеподданнейшая записка императору от декабря 1895 года главноначальствующего гражданской частью на Кавказе С.А. Шереметева:
«Обращает на себя внимание крайняя задолженность грузинских землевладельцев и обеднение высшего дворянского класса. В 1866 году грузинским дворянам была сложена половина долга бывшему закавказскому приходу, а остальная рассрочена (…) Считает очень нежелательным переход их имений в руки торговцев из армян, (…) учитывая, что грузины являются «весьма важной опорой государственной власти в крае». Здесь совершенно очевидно типичное для того времени противопоставление двух значимых элементов – грузинского и армянского, дворянского и торгового. Противопоставление той прочной опоры, которую необходимо усиливать и поддерживать, и того чересчур динамичного начала, которое необходимо всячески ограничивать. Анализируя сотрудничество с нерусскими элитами на протяжении столетий в масштабах всего государства, современный немецкий историк Андреас Каппелер справедливо резюмирует: «Простейшим для России было сотрудничество с такими элитами, которые по своему социально-политическому положению были подобны русскому дворянству, т.е. представляли собой оседлое, владеющее землей, военное сословие. Их кооптировали в состав российского наследственного дворянства».

Продолжая перечень факторов, упомянем и о том, что большая часть Армении и армян оставались в пределах Османской империи, что давало возможность при желании представлять армян в Российской империи осколком народа, находящегося в иностранном подданстве. Нуждаясь в лояльном, инициативном, трудолюбивом христианском элементе, империя в первое время после присоединения сама активно организовывала переселение в российскую Восточную Армению армян с соседних территорий – перемещаясь чаще всего из Армении в Армению, они тем не менее уже не воспринимались властью как коренные жители. Вдобавок в пору резни и погромов при Абдул-Гамиде II в регион уже самостоятельно прибыло множество беженцев – из пограничных армянских вилайетов можно было бежать только в российское Закавказье. О том, как это интерпретировалось на рубеже веков, можно судить по статье М.О. Меньшикова «Для кого воевала Россия» (1911), которая представляет собой яркое проявление идеологии «национализации» империи:

«…разве было время, когда наша политика объявляла себя не национальной? Я такого времени не помню. И в суровый век Николая I, и в более мягкое царствование Александра II, и тем более – в одушевленную русским чувством эпоху Александра III русская политика всегда делала вид, что она строго национальна, до такой даже степени, что самое сомнение в этом показалось бы тогда преступным. Но в самой действительности под флагом прекрасных намерений все время шла политика глубоко антинародная, поражающая исторические интересы нашего племени.

Хотите доказательств – вспомните политику, приведшую нас к банкротству в Финляндии и в Западной России. Именно после окончательного покорения финляндцев и поляков они стали укреплять на нашей земле свои политические позиции, причем при потворстве из Петербурга достигли успехов невероятных. То же было на третьей, крайне важной, нашей окраине – на Кавказе. То же идет теперь и в Туркестане. Утвердившись между двумя материками, Россия далеко выдвинула свои редуты, но не заметила, что эти редуты постепенно наполнялись внутренними врагами и вместо крепости служат уже причиной слабости нашей, источником острых тревог и расходов».


Кто же этот «внутренний враг»? Далее по тексту автор возмущенно повествует о заселении Кавказа «за казенный счет» «инородчиной, враждебной России», в первую очередь армянами, число которых он, конечно, гиперболизирует. Особое негодование вызывают у него армяне, бежавшие из Османской империи во время абдул-гамидовской резни.

«Во время восстания турецких армян (1893-1894), подавленного с суровой жестокостью, установилось сплошное бегство этого племени в наши края. Тогдашний кавказский главноначальствующий граф Шереметев просил правительство о выдворении самовольных переселенцев, но турки, знакомые с армянами в течение веков, не принимали их обратно, и русское правительство добродушно махнуло на них рукой. Новый главноначальствующий князь Голицын в 1897 году насчитал уже около 100 000 самовольно вторгшихся армян, но и его хлопоты о выдворении их были безуспешны. Тогда у нас поступили весьма патриархально – велели турецким революционерам записаться в русское подданство и на этом покончили. Естественно, что и у турецких, и у персидских армян разгорелись глаза на казенные русские земли. (…) Не в древние времена, а в ближайшие к нам десятилетия мы собственными усилиями и на наш народный счет создаем у себя армянское царство, которое на юге обещает быть столь же беспокойным, как созданная нами же (под псевдонимом Финляндии) маленькая Швеция – на севере. (…) Вы видите, что к дележу древней Колхиды, завоеванной тяжелыми жертвами русской нации, приглашен был всевозможный инородческий сброд и на пятерых инородцев всего лишь одному русскому бросали кость... Вы видите, что высшая власть все время о чем-то мечтала, а низшая все время устраивала родных человечков, особенно армянской крови... Россия завоевала для себя и для своего потомства благодатное царство – а хитрые людишки отвоевывали его и, увы, уже, кажется, совсем отвоевали!»

Надо отдавать себе отчет, что это ни в коем случае не частное мнение маргинальной личности. Скорее сам автор старается представить свои слова «гласом вопиющего в пустыне» – стандартный публицистический прием драматизации. На самом деле к 1890-м годам времена всеобщего романтического сочувствия угнетенным христианам остались позади, и печать с разными вариациями, но в целом негативно относилась к «армянским бунтовщикам» против «законной» имперской власти Высокой Порты. Конечно, в 1906 году вышел в свет «Армянский вопрос» либерала Амфитеатрова, некоторые далекие от политики деятели науки и культуры приняли участие в литературно-научном сборнике «Братская помощь пострадавшим в Турции армянам» (1896, второе издание – 1898). Этот сборник как раз предназначался для того, чтобы представить общественности альтернативное мнение, и недаром на его титульном листе изображался пашущий землю армянский крестьянин. Как писал один из авторов сборника А.Н. Сазонов: «В русской печати почти одновременно стали появляться и сведения об избиениях армян в Малой Азии, и необычно резкие нападки на этот народ. Чем достовернее становились сведения о неслыханных истязаниях, от которых гибли тысячами и старики, и священники, и женщины, и дети, тем нападки некоторых органов прессы на какие-то присущие армянам нетерпимые особенности становились едче».

Подобных кампаний по отношению, например, к грузинам или кавказским тюркам в дореволюционной центральной печати не было никогда ни при каких обстоятельствах. Цензурный контроль над прессой того времени, отсутствие прессы оппозиционной позволяют говорить об этих нападках как подкреплении недвусмысленной политической линии власти.

В декабре 1896 года, когда прояснились масштабы прошедшей резни, император все-таки повелел организовать «сбор денег в пользу бежавших из Турции армян-переселенцев». Тем не менее нужно отчетливо понимать всю разницу между отношением к событиям в Армении и болгарским событиям менее чем двадцатилетней давности. Главное отличие состояло не столько в славянской и православной солидарности, сколько в отсутствии в Российской империи болгарских земель и сколько-нибудь существенного болгарского населения, которое могло бы «заразиться» от своих сородичей по ту сторону границы «национал-сепаратизмом». Социалистические идеи всегда рассматривались как самые опасные для империи, к 90-м годам вровень с ними вновь стали идеи либерализма и национального возрождения. Царская власть, конечно, ничего не имела против равноправия христианских подданных Порты, но требования к государству от имени нации не могли рассматриваться в Санкт-Петербурге как допустимые, поскольку там меньше всего желали признания наций легитимными субъектами внутри империй. Не забудем и о том, что армянские политические партии поставили во главу угла одновременно и национальные, и революционно-социалистические идеи борьбы с деспотизмом, используя тот же язык, который русские революционеры применяли в борьбе против царизма.

Квинтэссенция политической оценки событий в Османской империи присутствует, в частности, в докладной записке надворного советника полковника Грязнова для российского правительства по поводу событий в армянских вилайетах, где утверждается, что в вилайетах Битлиса, Вана, Диарбекира, Алеппо, Аданы, Сиваса, Трапезунда и Эрзрума армяне составляют всего… 14% населения. Далее:
«Настоящий армянский вопрос создан и раздут исключительно политическими агентами Англии, деятельность которых, направляемая в соответствии с политическими задачами Великобритании, совпадает с деятельностью армянских патриотов и агентов армянских комитетов, работающих над дикой по существу идеей восстановления Армении». Общая позиция интересов империи, с которой тогдашняя российская власть подтверждала эту оценку, была сформулирована в другой докладной записке по Армянскому вопросу – в связи с проектом возможных реформ в регионе генерал-лейтенант Генштаба российской армии Зеленый писал: «Россия не может равнодушно относиться к устройству вблизи своей границы… политического и военного европейского базиса, который, лишая ее законного преобладающего влияния в смежных провинциях Азиатской Турции, вместе с тем мог бы подвергнуть ее нежелательному столкновению с Турцией… Правительство не должно соглашаться на образование не только из девяти вилайетов, но даже из двух санджаков привилегированной армянской провинции и даже хотя бы из одного участка или казы этих санджаков, как бы велико в этом острове не было превышение численности армян».

Позицию власти, официозной и правомонархической публицистики, конечно, нельзя отождествить с позицией тогдашнего русского общества, интеллигенции, деятелей культуры. В скором будущем Валерий Брюсов, который увлекся изучением прошлого и настоящего Армении, побывал в «русской Армении» и Закавказье, сетовал на то, что «мы (русские) – громадное большинство из нас – ничего или почти ничего не знаем об армянах и Армении», напишет такие строки:

«К армянам»

Да, вы поставлены на грани/ Двух разных спорящих миров,/ И в глубине родных преданий/ Вам слышны отзвуки веков.
Все бури, все волненья мира,/ Летя, касались вас крылом,—/ И гром глухой походов Кира,/ И Александра бранный гром.
Вы низили, в смятенье стана,/ При Каррах римские значки;/ Вы за мечом Юстиниана/ Вели на бой свои полки;
Нередко вас клонили бури,/ Как вихри — нежный цвет весны:/ При Чингиз-хане, Ленгтимуре,/При мрачном торжестве Луны.
Но, воин стойкий, под ударом/ Ваш дух не уступал Судьбе;/ Два мира вкруг него недаром/ Кипели, смешаны в борьбе.
Гранился он, как твердь алмаза,/ В себе все отсветы храня:/ И краски нежных роз Шираза,/ И блеск Гомерова огня.
И уцелел ваш край Наирский/ В крушеньях царств, меж мук земли:/ Вы за оградой монастырской/ Свои святыни сберегли.
Там, откровенья скрыв глубоко,/ Таила скорбная мечта/ Мысль Запада и мысль Востока,/ Агурамазды и Христа, —
И ключ божественной услады,/ Нетленный в переменах лет:/ На светлом пламени Эллады/ Зажженный — ваших песен свет.
И ныне, в этом мире новом,/ В толпе мятущихся племен,/ Вы встали — обликом суровым/Для нас таинственных времен.
Но то, что было, вечно живо,/ В былом — награда и урок./ Носить вы вправе горделиво/ Свой многовековой венок.
А мы, великому наследью/ Дивясь, обеты слышим в нем./ Так! Прошлое тяжелой медью/ Гудит над каждым новым днем.
И верится, народ Тиграна,/ Что, бурю вновь преодолев,/ Звездой ты выйдешь из тумана,/ Для новых подвигов созрев;
Что вновь твоя живая лира/ Над камнями истлевших плит/ Два чуждых, два враждебных мира/ В напеве высшем съединит!


Об этих искренних симпатиях к Армении нельзя забывать, важно отдавать себе отчет, кем и в какой сфере они проявлялись, различать разные слои общества, деятелей культуры и власти поздней империи.


Если до последней четверти XIX века еще свежа была память о том, как Россия присоединяла, по выражению Василия Потто, «колыбель великой Армении», с такими ее символами, как Эчмиадзин и Арарат, память об Армянской области, ликвидированной как административная единица в 1840 году, то к концу XIX века армяне упоминались в первую очередь в связи с беженцами из Турции (как часто именовали в Европе Османскую империю), с растущими как на дрожжах имперскими Тифлисом и Баку, что создавало впечатление о народе на чужой земле. Народ, на тот момент еще патриархально-земледельческий, тысячелетиями составлявший большинство на своей Родине, стал все больше и больше восприниматься оторванным от почвы. Так считали даже люди, относившиеся к армянам с симпатией. Вот что писал в своих воспоминаниях бывший министр иностранных дел царского правительства С.Д. Сазонов, касаясь переговоров об армянских реформах перед Первой мировой войной:

«Наподобие евреев, армяне представляют редкий и противоестественный пример народа без территории. Та горная страна, которая носит историческое название Армении и которая была колыбелью армянского племени, уже давно является родиной для небольшой только его части, теперь еще значительно уменьшенной после того ужасающего истребления, которому турки подвергли армян в Малой Азии во время великой войны 1914 года. Но и ранее этих страшных событий ни в так называемой Русской Армении, ни в турецких вилайетах по ту сторону границы армяне нигде, за исключением нескольких городов, не составляли большинства местного населения.

Вся история армянского народа, начиная с XIII века, когда он подпал под власть сперва сельджуков, затем, попеременно, – монголов и персов, и, наконец, после создания Оттоманской империи в XIV веке был отдан турками в крепостную зависимость курдским феодальным владетелям, представляет многовековой мартиролог. Как ни была полна ужасов история всех христианских народов, подпадавших под власть турок, ни одна из них не может быть сравнима, с точки зрения перенесенных страданий, с историей армянского народа, положение которого было тем более трагично, что он не мог, подобно другим, рассчитывать когда-либо свергнуть иго варваров и организовать свое существование на началах национальной независимости. Для этого у него не хватало главного условия — собственной территории. Наиболее предприимчивая часть армян ушла в рассеяние и вскоре, благодаря своему трудолюбию и прирожденной деловитости, устроила себе, даже в пределах самой Турецкой империи, вполне терпимое существование, а в иных случаях достигла богатства и власти.

Завидная, сравнительно, участь выпала на долю армянского населения, жившего в тех областях России, которые были присоединены к ней после многочисленных побед над Турцией и Персией (заметим, что автору в голову не приходит назвать это присоединением части Армении. – К.А.) Несмотря на некоторые кратковременные проявления бюрократической нетерпимости вроде лишения армянского духовного управления права распоряжения принадлежавшим ему церковным имуществом изза подозрения в употреблении его на революционные цели, армяне пользовались на всем протяжении Российской империи покровительством закона и полнотой гражданских прав. Во многих городах Юго-Восточной России они достигли высокой степени материального благосостояния и занимали благодаря этому преобладающее положение в городском управлении, что иногда имело последствием проявление недружелюбия и зависти со стороны других местных элементов».


«В чем же заключалась трудность решения вопроса? – спрашивает в своем фундаментальном двухтомном исследовании по Западной и Восточной Армении ирландский путешественник и ученый Генри Линч. – Берлинский трактат говорил о провинциях, населенных армянами. Но армяне рассеяны в значительном количестве по всему лицу Малой Азии. Эта разбросанность их была следствием сравнительно отдаленных исторических событий. Потребовать от Порты введения реформ в провинциях, населенных армянами, и наблюдать за приведением в исполнение новых мероприятий значило бы для Европы не более и не менее как взять под опеку всю Турцию».

Преподобный Эдвин Блисс почти слово в слово повторяет Линча: «Их положение отличается от положения болгар – те составляют подавляющее большинство в своей стране, которая к тому же компактна. Армяне рассеяны по всей территории Османской империи, и есть существенная разница между армянами из различных регионов. Горцы из Битлиса не поймут ни язык, ни образ мыслей сельского жителя из Харпута, тем более – купца из Смирны или Константинополя. Туркоязычные жители Айнтапа или Аданы едва ли смогут тесно объединиться с жителями Марсована. Космополитичный характер нации, ее разносторонность и одаренность препятствуют тому, чего желают борцы за независимость, и эти свойства нужно иметь в виду при составлении достаточно точного представления о нации». Здесь Блисс называет космополитизмом высокие адаптивные способности мобильного элемента армянского населения, способность быстро приспосабливаться к любым условиям – политическим, экономическим, культурным. Эта черта тоже играла важную роль в представлении об армянах как диаспорной нации. «Армяне больше не составляют однородного населения со своей отчетливо ограниченной национальной территорией, они рассеяны в количестве от трех до четырех миллионов по всей Османской империи, Кавказу и Северной Персии», – констатирует Блисс. Лорд Брайс соглашался с тем, что «сегодня армяне – самая рассеянная по миру нация после евреев, хотя этот феномен начал проявляться уже на сравнительно позднем этапе их истории».

«За исключением Ванского вилайета армяне нигде не составляли большинства населения. Они были слишком рассеяны по всей стране, чтобы иметь хоть какую-нибудь надежду добиться независимости, которую приобрели на Балканах греки, болгары, сербы и румыны. До страшных событий последних шести месяцев можно было с достоверностью сказать о турецких армянах, что численность их нигде не была настолько велика, чтобы угрожать политической безопасности Турции, но их везде было достаточно для обеспечения ее экономического процветания, – писал Гиббонс, клеймивший Геноцид армян в «Самой черной странице новейшей истории».

Многие армянские общественные и культурные деятели еще в XIX веке понимали крайнюю опасность таких представлений и тех реальных факторов, которые служили для них почвой. Они подчеркивали нерушимость связи между Арменией и подавляющим большинством армянского народа, в первую очередь крестьянством, несмотря на века бесправной жизни. Раффи не выдавал желаемое за действительное, когда писал: «Что же, однако, связывало армянина с той страной, где он обливался потом и кровью, а жизнь его всегда подвергалась опасности, где его имущество не было обеспечено от хищений и грабежей, где порочили его семейную честь, где поруганы были его религия и все, что было для него свято? Что же могло связывать армянина с этой страной? Любовь к родине. Родина была полна множеством воспоминаний, которые говорили армянину: «Это твоя земля, на ней жили твои предки и здесь они умерли, и тебе должно умереть тут и смешать свой прах с их прахом».

Гарегин Срвандзтянц, впервые записавший и опубликовавший эпос «Сасна црер»: «Наше отечество там, где наша история, наши герои и святые. Живущий и страдающий там народ делает наше отечество реальным. Именно он нуждается в помощи и заслуживает ее. Если бы не народ в Армении, она превратилась бы к нашему времени в плод воображения».

Известный историк и общественный деятель Н. Адонц: «Несмотря на все эти испытания, на резню, преследования, искоренение народа, Армения сравнительно лучше сохранила свою естественную этническую природу, чем соседние с ней области, разделившие ее судьбу. Она имеет такое же право называться землей армян, как Курдистан – землей курдов, Сирия – землей сирийцев и гораздо большее, чем Анатолия – османской землей. (…) Турецкие аргументы и турецкая статистика призваны доказать, что идея самоуправления Армении не имеет никакой этнической основы, поскольку армяне везде составляют меньшинство. Но если даже признать за истину эти искусственные подсчеты (…), если признать численное превосходство главным условием самоуправления и независимого существования, какое право имеют несколько миллионов турок властвовать над столькими миллионами людей различных национальностей от Стамбула до Мекки? (…) Ведь даже в столице империи Стамбуле турки не составляют большинство населения».

Другие национальные деятели, обращаясь к иноязычному европейскому читателю, сами использовали злополучные выражения о народе, «рассеянном по всему лицу земли». Труд бывшего константинопольского патриарха, видного церковного историка Магакии Орманяна «Армянская Церковь» был впервые издан на французском языке в начале XX века и предназначался для представления в Европе не только ААЦ , но и самого армянского народа. «В эти последние годы в некоторых кругах упорно держался слух о каких-то происках армян, направленных на достижение политической автономии, – пишет автор. – Две смежные империи, где рассеяны армяне, воспользовались этим как предлогом для применения к армянам самых беспощадных суровых мер. С точки зрения справедливости можно ли порицать армянский народ за его стремление к автономии? Не является ли всякое стремление к улучшению естественным и не подлежащим запрету? Но если чувство непроизвольно, оно все же должно подчиняться внушениям разума. Армяне отдают себе слишком ясный отчет в действительном положении вещей, чтобы носиться с опасными утопиями. Как могут они не считаться с тем фактом, что их исконное отечество разделено тремя державами и сами они рассеяны по всему лицу земли, что центры их умственной и финансовой жизни, словом, орудия их деятельности находятся повсеместно, исключая как раз те места, где они могли бы быть применены на благо армянского народа? Ясно осознавая свое положение, могут ли армяне тешить себя несбыточными мечтаниями о какой-либо политической самобытности?»

Как видим, Орманян характеризует положение армян точно так же, как и Столыпин. Вся разница только в том, что он считает армянское рассеяние не вредным, а полезным для других народов, причем больше всего превозносит армян, как торговое меньшинство. В разделе «Настоящее» в главе «Национальный характер» он пишет:

«Наперекор преградам и всевозможным путам армяне сумели выступить в активной роли среди порабощавших их народов и возвыситься до самых высоких постов в тех странах, куда направлялась армянская эмиграция. С равным успехом они изощрялись во всех отраслях человеческой деятельности. Армяне успешно подвизались в торговле, промышленности, в искусствах и науках. Начиная с глубокой древности, торговля Азии была сосредоточена в руках армян, изделия армянской индустрии появлялись на рынках Тира и Вавилона. В Средние века свободные армянские города в Польше и Венгрии были средоточием кипучей деятельности и прогресса. Факт, мало кому известный, что английская торговая компания в Индии лишь завладела наследием, оставленным армянскими купцами, компания которых пользовалась прерогативами гражданской и военной власти.

С другой стороны, общеизвестен факт, что то армянское население, которое в различные эпохи истории было исторгнуто из недр своей территории и перенесено в Турцию и Россию, в высшей степени способствовало процветанию этих государств (…)

Если бы захотели дать полный перечень услуг, оказанных армянами народам Востока, это потребовало бы слишком много места, но в то же время стало бы очевидным, как ревностно, с каким неустанным самоотвержением армяне отдавали себя на служение идеям и целям, которые были им чужды, делая это исключительно из чувства преданности взятому на себя долгу и чтобы утолить свою потребность деятельности и прогрессивных начинаний».


Далее автор переходит к самой Армении, ее политической судьбе, и в этом случае поразительным образом не находит для своей обобщающей картины ни одного доброго слова:

«К несчастью, дело принимает иной вид, когда мы рассматриваем армянский народ, взятый в целом, вникая ближе в его исторические деяния и судьбы. Впечатление душу надрывающего уныния получается от этого пытливого и вдумчивого анализа. Достоверно, что первоисточник всех несчастий армянского народа коренится в местоположении его исконных владений. Лишенная выходов к морю и истоков рек, отовсюду открытая для набегов соседей, которым она могла противопоставить лишь самые незначительные силы, Армения была отдана на произвол всевозможных превратностей. Но может ли это обстоятельство оправдать проявления слабости и малодушного упадка в народных массах? Напрасно станем мы отыскивать в истории Армении следы тех блестящих качеств, которые отличают армян как отдельных личностей. Эти качества всегда были ослаблены минутными страстями, мелкой завистью и необузданным честолюбием. В истории армян мы то и дело встречаемся с подобными прискорбными примерами, создавшими ничем не оправданную рознь, которая повела Армению к окончательной гибели. Вспомним конец Аршакидов, достопамятный день Аварайра и потрясающее падение Ани».

Поразительное сочетание ярких подробностей о диаспоре, с мрачными красками в изображении Армении. Автор представляет только одну сторону медали, игнорируя в своей обобщающей картине величие, героизм, гений Армянства на собственной Родине в прошлом и настоящем. При желании Столыпин вполне мог бы сослаться на мнение самих же армянских деятелей, да еще таких авторитетных, как Орманян, когда формулировал в черновике первую часть своего тезиса: «Погубив свою государственность, племена эти, будучи рассеяны по лицу земли…»

Конечно же, «рассеянной по лицу земли» в начале XX века, не говоря уже о более ранних временах, была небольшая часть народа. При этом единовременные сдвиги значительных масс армянского элемента последних веков организовывались тем или иным государством во имя собственных интересов. Имели место либо приказное перемещение (Османская империя, Персия), либо насильственное выдавливание (Османская империя), либо специальная агитация и предоставление льгот (Российская империя). Почему же такие видные деятели, как Орманян и Раффи, делали совершенно разные акценты по самым основополагающим моментам армянского бытия?

Только враждебные народу силы, стремясь как можно драматичнее изобразить исходящую от него опасность, оправдать возможные или уже принятые против него меры, изображают народ сплоченной солидарной массой, работающей на общие цели. В действительности, с началом нового национального пробуждения внутренние противоречия и конфликты в Армянстве резко обострились. К концу XIX – началу XX века шла борьба за лидерство в нации между общественными институтами, социальными группами, политическими организациями – конфликтовали либералы и консерваторы, клерикалы и антиклерикалы, верноподданные царя и султана, интеллигенты-социалисты и торгово-промышленная буржуазия, менее всего заинтересованная в революционных потрясениях. В рамках этой внутренней борьбы разные силы и фигуры совершенно поразному интерпретировали реальность, поскольку старались обосновать разные программы действий.

Настоящее и прошлое всегда допускают самые разные толкования. К примеру, если судить о рассеянии, все зависит от того, какие силы в народе считать главными. Орманян говорит о «центрах умственной и финансовой жизни», и он прав: как мы уже отметили, реальный потенциал общественной, политической, экономической, финансовой, культурной, научной и т.д. жизни армян давно уже был вытеснен за пределы Армении и в количественном, и в качественном отношении. Раффи говорит о крестьянине, патриархальном крестьянском большинстве нации как фундаменте всех перечисленных «надстроек», источнике жизненной силы, залоге надежд на свободу и независимость и справедливо видит в непрерывной связи народа с родной почвой главный залог будущего, без которого любые достижения обречены оставаться тепличными растениями, любые проекты – воздушными замками.

В своей книге «Россия – многонациональная империя», которая считается последним достижением научной мысли по национальному вопросу в дореволюционной России, Андреас Каппелер постоянно характеризует евреев, армян и греков империи (иногда добавляя к ним татар и немцев) в качестве «рассеянных, дисперсных групп, выполнявших специфические функции», «мобильных групп-диаспор», в отличие как от «старых» наций с собственной элитой, прочными традициями государственности и культуры, так и от наций молодых, «крестьянских». Он исходит из модели «мобилизованных диаспор», выдвинутой в свое время Джоном Армстронгом, где армяне и евреи были рассмотрены как типичные случаи. «В течение длительного промежуточного периода (между захватом территорий родины и геноцидом. – К.А.) и армяне, и евреи обратились к коммерческой деятельности – к обычным ролям для групп, не имеющих доступа к командным административным и военным должностям. Необычайная аккумуляция навыков и способностей востребованных в модернизирующихся политических образованиях заставила меня определить такие группы как «мобилизованные диаспоры» (Дж. Армстронг «Нации до национализма»).

В статье «Центр и элиты периферий в Габсбургской, Российской и Османской империях (1700-1918 гг.)» Каппелер делает важное уточнение: «Элиты мобильных диаспорных групп – армян, евреев, греков – выполняли в качестве партнеров центра во всех трех империях домодерного периода важные комплементарные функции. Следует отметить, что только незначительная часть армян, как в Османской империи, так и в Российской, а также незначительная часть греков в Османской империи принадлежали к диаспорным группам. В большинстве своем они представляли состоящее в основном из крестьян население периферийных регионов. Партнерами имперских центров являлись исключительно городские диаспорные группы. Именно от их услуг зависела верхушка господствующих элит, именно на них распространялись закреплявшие их положение привилегии. Империи не желали и не могли кооперировать с армянскими и греческими крестьянами».

Однако чаще всего современные западные исследователи (в т.ч. и сам Каппелер) без особых оговорок причисляют армян к диаспорным нациям, мобилизованным диаспорам и т.д. Это вызвано в первую очередь тем, что при изучении внутренней жизни Российской, Османской или какой-либо другой империи историки в первую очередь пользуются огромными архивами центральных и местных властей. Даже при маловероятном владении ученого десятками языков, он физически не в состоянии не только прочитать и осмыслить материалы на негосударственных языках, но даже опубликованные на этих языках обобщающие работы своих коллег, что прекрасно видно по ссылкам и библиографии.
Именно поэтому историки, занятые общими вопросами, ведут некий «диалог» через время в первую очередь с властью той эпохи и элитами, причастными к власти, оспаривающими ее или, по крайней мере, говорящими на ее языке. Историки могут доверять или не доверять этим «голосам» из прошлого, но другие голоса они слышат гораздо хуже. Нередко общие классификации ученых явно или неявно основываются на условных классификациях и разграничениях тогдашней власти. А мы хорошо знаем, что при нарастании кризисных явлений у Центра остается все меньше времени для «тонкой настройки» политики, все чаще используются стереотипы.

Посмотрим, что пишет такой авторитетный современный исследователь, как Каппелер, переходя в своей монографии конкретно к Закавказью. Отмечая традиционное значение многочисленной грузинской и мусульманской знати, возрастающую роль городов, он справедливо отмечает: «У армян, напротив, сохранился лишь узкий слой собственного дворянства (мелики), который смог удержаться в мелких княжествах (меликствах) Карабахского ханства. (...) В то время как грузины и мусульмане преобладали в сельской местности, средний слой городского населения во всем Закавказье состоял преимущественно из армян. Армяне составляли к 1800 году почти три четверти населения Тифлиса». Затем он переходит к обобщению: «Подобно евреям и татарам, частично вытесненные из верхних слоев общества и в демографическом отношении дисперсно рассеянные армяне сосредоточили свою активность в хозяйственной сфере (торговля, ремесло) и играли роль мобильной диаспоры. Армянские колонии существовали не только в Закавказье, Персии, Османской империи, но также в России, Западной Европе, Индии и Китае».

Роль мобильной диаспоры в регионе большей частью действительно играли армяне. Однако это совсем не значит, что армяне региона большей частью относились к мобильной диаспоре, как можно понять из этого и других фрагментов книги. Мы снова видим, как характеристики активного меньшинства определяют портрет нации. Армянский крестьянин в Армении того времени продолжает оставаться «человеком, которого не было» – теперь уже для научного мира. И актуальная политическая, и ретроспективная историческая мысль, тем более при крупномасштабном охвате, оценивают не большинство населения, а социально, экономически, политически ключевые элементы, ведущие национальные силы, оценивают динамические, а не статические факторы – от этого никуда не деться.

Если у грузин, кавказских тюрок, многих других «старых», просыпающихся и молодых, только еще формирующихся наций сильны были социальные и/или культурные разрывы между элитами и большинством населения, то у армян, как ни у кого другого, на первый план выходили территориальные разрывы. «Общая характеристика большинства (диаспорных – К.А.) сообществ – искаженная социальная структура, концентрация в определенных видах профессиональной деятельности, главным образом в коммерции, позднее в современных интеллектуальных профессиях (…) Такая концентрация неизбежно выглядит для коренного населения зловещей монополией и становится источником скрытой враждебности, которая растет по мере того как это население получает образование и обретает политическую сознательность» (Сетон-Уотсон). В нашем случае за пределами Родины Армянство имело искаженную структуру диаспорного типа, на родной земле – искаженную структуру с дефицитом всякого рода элит. Большинство элит и активных сил находились за пределами Армении. В некоторой степени эти элиты самовоспроизводились на месте, но в значительной мере черпали человеческий ресурс из колонизованной (в смысле чужой власти и расселения значительного иноэтничного элемента) Армении, где неизмеримо хуже были и уровень безопасности, и условия жизни, и перспективы успеха в любой сфере – от врачебной до чиновничьей, от торговли до поэзии.


Посмотрим с этой точки зрения на внутреннее самоуправление армян в Османской империи в тех рамках, в которых оно дозволялось властью. Еще задолго до принятия Национальной конституции (официальное название «Положение об армянском миллете») религиозный и светский центр армян в Османской империи находился в ее столице. Здесь действовало Константинопольское патриаршество, позднее при нем были учреждены два собрания – Духовное и Верховное Гражданское. В 1854 году, с началом Крымской войны в союзе с европейскими державами, Порте пришлось пойти на компромисс: немусульманские народы империи получили разрешение через особые комиссии разработать и представить правительству проекты реформ в области внутринационального управления. После долгих дискуссий и согласований внутри старых и новых армянских элит столицы в 1860 году был принят первый вариант проекта. В основе его лежали передовые по тем временам европейские принципы, однако нормы представительства были крайне непропорциональными: из 220 выборных депутатов 160 выбирались армянами Константинополя и всего 60 – областями империи, из которых области исторической Армении составляли только часть. Даже это было прогрессом по сравнению с предшествующим положением дел, когда внутренними делами «миллета» руководила только элита столичного армянства. «И так как армяне, живущие внутри страны, по справедливости жалуются, что они совершенно лишены участия в обсуждениях и решениях дел Патриаршества (внутренних дел «миллета», которые ранее были подведомственны Патриаршеству. – К.А.) , к числу делегатов константинопольскихокругов или отделов должно быть прибавлено известное число делегатов, избранных провинциями…», – читаем мы в основных принципах Конституции, представленных Порте в 1862 году армянскими деятелями из специального комитета, созданного по этому случаю правительством. В 1863 году «Положение об армянском миллете» было утверждено султанским фирманом: 40 провинциальных депутатов составляли две седьмых от общего числа 140 – не забудем опять-таки, что депутатов от областей Армении было еще меньше. Вдобавок статья 70 гласила: «Депутатами округов и провинций могут быть лица, не живущие в избравших их округах и провинциях, если только они живут в Константинополе и хорошо знакомы с национальными делами того округа или той провинции, представителями которых они являются и заслужили своей любовью к народу, своею честностью и справедливостью уважение и доверие своих избирателей». Статья завершалась замечательными, на первый взгляд, словами, призванными подчеркнуть единство нации: «Национальные депутаты в Общем Собрании считаются депутатами не отдельных местностей, а всей нации вообще, и все пользуются одинаковыми правами». Однако в условиях преобладания в общественной жизни столичных армян, высокообразованных, но чаще всего оторванных от нужд и проблем родины, эта статья фактически служила оправданием еще большего перекоса в депутатском корпусе.

Итак, ни Национальная конституция, ни новая структура органов внутреннего самоуправления не только не изменили центральной роли в жизни нации армянской диаспоры в Стамбуле, но не содержали в себе никакого различия между армянскими вилайетами и другими регионами проживания армян в Османской империи, тем самым фактически закрепляя среди армян восприятие себя в качестве рассеянного по государству меньшинства. Именно до статуса религиозного, не имеющего родины меньшинства всегда стремилось низвести армян и других нетурецких подданных османское государство. В этом состоял главный смысл формирования «миллетов» по религиозному, а не национальному принципу: нация с неизбежностью подразумевает отчизну, религиозное сообщество – нет. «Очевидно, что привилегии предоставленные (армянам. – К.А.) в Османской империи были не чем иным, как «внетерриториальной автономией». Такая автономия для нации была до того времени неслыханной в международном праве», – пишет современный турецкий фальсификатор истории Кямран Гюрюн в своем «Армянском досье». Тут он невольно раскрывает главную суть политики в отношении армян султанской Турции в XIX веке, младотурок до 1912 года и кемалистов-республиканцев. Некоторые уступки в отношении гражданских прав армян иногда могут быть результатом компромисса во взаимоотношениях с Европой, но эти права в любом случае должны быть «внетерриториальными». Недаром Гюрюн с крайней враждебностью комментирует деятельность Мкртича Хримяна, постаравшегося энергично развернуть Национальное собрание к нуждам коренной Армении. В 1870 году по инициативе новоизбранного константинопольского патриарха Национальное собрание решило обобщить поток отдельных жалоб на беззаконие и ходатайств из Западной Армении в общем отчете для правительства, предложив меры для исправления ситуации. Специальная комиссия потребовала от глав епархий высылать регулярные отчеты о захватах земель, злоупотреблениях сборщиков налогов и других нарушениях закона. В 1872 году, несмотря на сопротивление части депутатов, собрание все же направило великому визирю меморандум о положении армян в восточных вилайетах – ни это, ни последующие обращения не имели благоприятных последствий. В 1896 году Ролен-Жекмен («Армения, армяне и трактаты») подвел итог тридцатилетнему существованию Конституции (Положения), фактически ликвидированной султаном в 1892 году. «Здесь было все, кроме одной статьи, на которую могли бы опереться армяне, чтобы курд не угонял их овец, бей не подвергал насилию их девушек и не распоряжался их землей, сборщик налогов не требовал дважды или трижды уплатить один и тот же налог. Одним словом, было все кроме такого документа, который стал бы реальной гарантией против произвола турецких властей». Также не удалось Хримяну провести через Общее Собрание реформу Конституции, которая, в частности, предусматривала уравнивание числа светских депутатов от столицы империи и провинций. Казалось бы, под давлением европейских держав властям Османской империи пришлось пойти на существенные уступки, допустив создание представительных органов «миллетов», и армяне, формально говоря, получили здесь то, чего не имели нации в самих европейских империях. Необходимо, однако, учесть три важных обстоятельства – понимание «миллета» как религиозного внетерриториального сообщества, местонахождение его центра за пределами территории исторического проживания народа и ограничение прав Национального собрания в сколько-нибудь существенных вопросах ходатайствами в адрес власти. Несмотря на постоянное пополнение армянства Константинополя выходцами из разных «армянских вилайетов», оно продолжало оставаться головой, отделенной от тела Армении и ее народа, связанной с телом не шеей, а считанными сосудами и нервами.

Хримян был не одинок, с течением времени подлинные патриоты все острее воспринимали проблему существования национального центра за пределами Родины, оторванности от нее армянских элит. Для сегодняшнего читателя «языческих» стихотворений Даниэла Варужана не всегда очевидно, что обращением к дохристианской древности поэт хотел не только передать своим современникам мужество и воинский дух далеких праотцев. Другая, не менее важная, цель заключалась в восстановлении кровной связи с землей Родины. Армянские церкви можно было найти в империи почти везде, больше всего их насчитывалось в Стамбуле, где находился сам Патриархат. В противовес этому топография язычества не выходила за пределы исторической Армении. Не случайно каждый персонаж языческого пантеона и каждый древний царь всегда увязываются в поэзии Варужана с местом действия: Ваагн упоминается вместе с «равнинами Тарона», «осенью Ацеаца», «пустынным Аштишатом», Ерванд – вместе с возведенным им Ервандашатом. Напротив, Константинополь, город с самым многочисленным армянским населением в Османской империи, поэт называет «чужбиной».

Обозначим здесь важную тему, которая стоит отдельного рассмотрения, – тему трансформации армянской идентичности в крупных городских центрах за пределами Родины. В некоторых случаях речь шла о жизненно необходимом просвещении и развитии. Например, образованная часть стамбульских армян, живя в прямом смысле слова на границе Европы и Азии, ориентировалась на европейскую, в первую очередь французскую культуру, имела возможность воспринимать передовые политические идеи, в т.ч. идеи равенства перед законом, саму идею «нации» в ее новом, современном внесословном виде как политического, а не религиозно-культурного сообщества. С другой стороны, большинство армян, прочно сросшихся с городом, ценящих блага столичной жизни, выделялись среди Армянства империи своей верноподданностью османскому государству. Достаточно познакомиться с фольклором стамбульских армян, заботливо собранным замечательной исследовательницей Вержине Свазлян. Здесь, к примеру, встречается немало историй о том, как тот или другой видный армянский советник при дворе нашел выход из затруднительного для государства положения или улучил подходящий момент, чтобы замолвить перед властелином слово о нуждах столичных армян, историй о том, как такого армянина другие советники пытались оклеветать перед султаном, как справедливость восторжествовала и султан оценил его преданность.

Имели место и серьезные культурные мутации, связанные с колоссальным ассимиляционным потенциалом крупных городов. Указывая на важную роль армян в Стамбуле, Эдмондо де Амичис отмечает: «С первого взгляда трудно распознать, есть ли вообще в Константинополе армянское население, до такой степени растение, если так можно выразиться, приняло цвет почвы».

Автор «Очерков Кавказа» (1887) Е.Л. Марков говорит о том, что армянское население с давних пор существенно преобладает в Тифлисе над «хозяевами-грузинами», и тоже, как заезжие европейцы в Стамбуле, отмечает значимую роль армян, их культурную ассимилированность, активное восприятие европейских начал:

«Впрочем, тифлисские армяне до того отождествили себя с грузинами, что многие из них только недавно стали учиться по-армянски, громадное же большинство говорит и живет по-грузински. Это обстоятельство, конечно, сильно помогло им овладеть издавна и всецело грузинскою столицею, захватив в свои руки всю торговлю, всю денежную силу.

Несмотря на глубоко-восточный склад бытовых обычаев и вкусов армян, унаследованных ими чуть ли не с библейских времен, со временные тифлисские армяне обнаруживают решительный поворот ко многому европейскому и успели проявить в этом отношении блестящие практические качества.

Торговая предприимчивость и смелость их оборотов ставит их на равную доску с самыми искусными торговыми нациями Европы и Америки. Они не жалеют денег на основательное обучение детей своих за границею всякой специальности, которая может принести практическую выгоду и которая близка их интересам. В Тифлисе уже можно встретить множество молодых армян, прекрасно образованных, побывавших везде, совершенно усвоивших себе общеевропейский склад мыслей и жизни. Хотя у них остается господствующая черта племени – несколько одностороннее влечение к наживе, но оно уже принимает смягченную, облагороженную форму обычных стремлений западной буржуазии»
(далее автор пишет о прогрессе культуры, образования и науки у армян города).

Речь не о том, чтобы полностью полагаться на мнение путешественников, речь именно о впечатлениях, которые у них складывались, о картине, которая бросалась в глаза. В первой части статьи мы уже писали о больших городах за пределами Армении, как важнейших плацдармах, где формировался национальный потенциал, в т.ч. потенциал национально-освободительного движения. Однако важно иметь в виду существенные минусы формирования национального потенциала в поле действия мощных сил трансформации идентичности, в отрыве от социально-экономических реалий армянской жизни на Родине. Впрочем, ситуация на собственно армянских землях не оставляла в то время места для иной альтернативы.

Важно отметить, что и здесь, в Армении, армянская идентичность не оставалась неповрежденной – в первую очередь по той же причине территориального разрыва между элитами и основной массой народа, между активной и патриархальной его частями, который имел множество негативных последствий.


У Столыпина, естественно, не было ни времени, ни желания читать Орманяна или Раффи, он полагался на ведомственную отчетность. Армянская «тема» не была приоритетной для российских государственных деятелей общеимперского масштаба. Нарастающие как снежный ком сложнейшие проблемы империи рождали искушение свести их к характерным типам для применения стандартных решений. Ряд обстоятельств – диаспоричность активного армянского элемента, бурный рост армянского предпринимательства, агрессивное недовольство элит грузин и кавказских тюрок прогрессирующей ролью армян в экономике и социальной жизни, преобладание армян в зажиточном слое населения таких городов, как Тифлис и Баку, тяга к образованию, значительная численность городской интеллигенции, наличие политических партий, одновременно революционных и национальных, подтолкнули власть применить к армянам язык истолкования «еврейского вопроса» – в первую очередь тезис о «подчинении», «порабощении», «эксплуатации» целых городов и регионов через «денежную силу», «захват в свои руки промышленности, торговли и кредита». Как писал в своей всеподданнейшей записке за 1897 год главноначальствующий гражданской частью на Кавказе кн. Голицын: «…стремление армян к преобладанию во всех сферах общественной деятельности и эксплуатация населения торговцами вменяет в обязанность высшей власти для достоинства русского управления установить положение более нормальное и справедливое для ограждения остального населения как от эксплуататорских стремлений армян, так и от их политических вожделений».


Продолжение читайте в АНИВ № 2 (29) 2010

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>