вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Современная религиозность в Армении" - Интервью с Юлией АНТОНЯН

25.05.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №6 (27).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Интервью с антропологом, кандидатом наук Юлией Антонян (Ереванский государственный университет)
 

Хачкар по дороге в Одзун

Карен Агекян. Недавно в Интернете, в Живом Журнале молодой армянки были выставлены на обсуждение свежие зарисовки с натуры:

Երեկ Էջմիածին էինք գնացել Ճրագալույցի պատարագի։ Մայր Տաճարի բակում արձաններով ինստալյացիա է դրված՝ մոգերի երկրպագության տեսարանով տաղավար, մեջը` Մանուկը ծնողների հետ ու տաղավարից դուրս` մոգերը, որ գալիս են երկրպագելու։

Տեսնելու, նայելու համար է, բայց ոչ ձեռք տալու, ու ոչ էլ իհարկե վրա տալու, գնալու, ասենք, տաղավարի մեջտեղում ձեռքը Աստվածամոր արձանիկի վրա դրված նկարվելու… Փոքր երեխեքին էդ ցեխոտ տեղերով դնում, կանգնացնում, նկարում, հանում էին։ Հետո ինչ էր կատարվում արդեն պատարագից հետո, երբ հավատացյալ սրբերի զանգվածն եկել էր արդեն կաթողիկոսին տեսնելու, մոմ վառելու (ոչ պատարագ լսելու, ոչ աղոթելու, ոչ!)։ Կաթողիկոսին տեսնելու, նրա ձեռքը իրենց գլխին դնելու համար իրար բրդբրդելու, հետո մոմի համար իրար ծեծելու, որ հետո իրենցից գոհ, գռեհիկ ծիծաղով տուն գնալու ու շարունակելու իրենց սրբակյանքը՝ բամբասելով նույն կաթողիկոսից, նույն եկեղեցուց, լեվի-պռավի գնալով, իրենց երեխեքին հայհոյանք սովորեցնելով և այլն։ Վախենամ երեկվանից հետո էդ արձանիկներիցբանչիմնացել։

Մի պահ պատարագը կանգ առավ, քանի որ երկու լրբի գոռգռոց լսվեց մոմավաճառների մոտ՝ մի լիրբ տղամարդու ու մի լիրբ կնոջ։ Հարգանքի ոչ մի նշույլ, կուլտուրայի մասին չեմ էլ խոսում։ Ախր 15 րոպե առաջ իրար էին մորթում կաթողիկոսին մոտ հայտնվելու համար, հիմա արդեն թքած ունեն, որ կաթողիկոսը նստած է էնտեղ ու պատարագ է գնում։

Ես պատկերացնում եմ, էսօր ինչ է կատարվելու եկեղեցում օրհնած ջրի համար։ Ամեն տարի է նույն վիճակը։ Գյադեք են լցված՝ արա հորս արև, արի ստից բրդի… Աղջիկներ, որ հռհռալով ու ախչի-մախչիով, տատիկներ ու պապիկներ, որ ջահելների բոյն են թաղելու ու էդ ամբողջը եկեղեցու ներսում, մոռանալով թե ինչի համար են եկել ու որտեղ են գտնվում։

Դե փորձի'ր, հոգևորական, մի բան ասա'։ Էն ժամանակ ցենզուրան վրա կտա՝ հագուստիցդ մինչև մեքենա ստուգելու՝ ինչքանով ես համապատասխանում իրպատկերացրած ստանդարտներին։

Понятно, что мы не должны спешить и представлять такие эпизоды типичными явлениями для ААЦ и ее прихожан. Есть разные армянские церкви, разная паства, разные ситуации. Даже если судить о религиозности народа только по внешним ее проявлениям – это настоящая река, где каждое событие всего лишь капля воды. Река, чьи истоки теряются в далеком прошлом.

Понятно, что люди в мире всегда и везде адаптировали, приспосабливали к себе любую религию, и не стоит думать, что где-то «там», за пределами Армении, мы имеем в храме и возле него сплошь «истинных», «образцовых» христиан. Как религию нельзя сводить к философскому или моральному учению, так же религиозность не может получать окончательную оценку, исходя из поведения человека в церкви. В зарисовках молодой женщины мы можем отметить желание части людей соприкоснуться с Божественным и благодатью в первую очередь лично (причем физически), а не сообща. Если прикосновением руки Католикоса его благословение дается лично человеку, то Патараг обращен ко всем собравшимся. То же самое касается святой воды, которую человек получает лично себе.

Наверное, приведенные зарисовки с натуры – это повод поговорить о сегодняшней религиозности в Армении.

Ю.А. Зарисовки интересны именно своей интерпретацией происходящего в оценочно-морализаторском ключе. Очевидно, что у автора есть конкретные представления о том, как должны проявляться религиозные чувства, какой степени должен достигать пиетет по отношению к храму и священнослужителям и т.д. Отсюда можно сделать некоторые выводы о его собственной религиозности, в частности, очевидной воцерковленности и осведомленности о церковном ритуале. Забота о «правильности», о «соответствии» своего религиозного поведения каким-то правилам – важная составляющая религиозности вообще. Просто она бывает разной. Когда при совершении магического обряда, направленного на обретение здоровья или плодовитости или нанесение вреда врагам человек следит за тем, чтобы ритуал проводился в полном молчании, количество компонентов составляло определенное число, время и час суток, одежда и обувь были соответствующими, он ожидает, что соблюдение всех правил приведет к удаче ритуала. На более высоком уровне осознание соответствия своего поведения регламенту, церковным правилам дает человеку уверенность в правильности своего поведения уже с точки зрения религиозной морали и мировоззрения. Примитивная магия здесь превращается в сложную религиозную систему идей, где достижение праведности – это, как правило, инструмент получения желаемого, например, благословления или спасения. С точки зрения низовой религиозности описываемое в отрывке поведение народа как раз не является таким уже «неправильным» или неправедным. С «правильностью» поведения простого паломника во многих религиозных системах, в том числе и христианской, ассоциируется обязательное физическое прикосновение к святыням (в данном случае - превратившееся в желание прикоснуться к фигурам инсталляции, сфотографироваться на их фоне, прикоснуться к руке католикоса, получить хоть чашку святой воды), которое влечет за собой приобщение к их сакральной силе. «Правильным» считается совершить любое подношение божеству, например, зажечь свечу, принести жертву, что представляет собой конкретное воплощение практической религиозности, то есть средство донести до божества свои желания и цели. «Правильным» считаются и экстаз, и возбуждение при посещении святынь, и общее оживление и поглощение на месте еды (сор при этом не считается осквернением, но это особая тема). Так что лично я здесь вижу только извечную проблему столкновения двух разных видений, восприятий, двух представлений о «правильном» религиозном поведении, исходящих из разных систем религиозности: народной, низовой, устанавливаемой устной традицией и институциональной, регламентированной церковным уставом. В силу определенных исторических и культурных особенностей у подавляющего большинства армян на сегодняшний день больше преобладает первая. Второй владеют очень немногие, воцерковленные или просто сведущие в вопросах религии армяне (не считая самого духовенства). Именно они в большей степени считают сложившуюся ситуацию проблемной.

Католикос Вазген I совершает в Эчмиадзине таинство освящения миро

К.А. Наверное, стоит вспомнить очевидное соображение: материально проявленная и духовная сторона веры должны находиться в постоянной тесной взаимосвязи. Во что на самом деле верит человек? Мы часто видим по телевизору, как футболисты крестятся, выходя на поле. Во что верит спортсмен: в искупительную жертву Христа, в жизнь вечную или просто в ритуальное движение правой руки, которое должно принести удачу в матче?

Мы начали этот разговор не для того, чтобы давать оценки и клеить маркеры истинной религиозности и ложной. Немаловажным делом была бы констатация нынешнего положения вещей с религиозностью в Армении. Без некоторого минимума предыстории все равно не обойтись, поэтому лучше всего начать с Армении советской.


Ю.А. Начиная говорить о религиозности сегодня, советские годы обязательно стоит привлечь для сравнения. Хотя бы потому, что одним из столпов советской идеологии был воинствующий атеизм. И радикальные перемены, происшедшие на постсоветском пространстве в сфере религии, дают повод задуматься о том, что же все-таки происходило с религией и религиозностью в советское время. Советское время нельзя рассматривать как единообразное и стабильное с точки зрения культурных реалий. Во всех отношениях этот кусок истории составлен из нескольких разных периодов, иногда совсем непохожих друг на друга, но, конечно же, взаимосвязанных и взаимозависимых. И с учетом темы нашего разговора это время еще требует детального изучения.

Реально идеологический атеизм властвовал в массах совсем недолго - в самый ранний период советской власти (20-30-е годы), когда молодежь, настроенная на кардинальные изменения, воодушевленная идеями социализма, активно боролась против «классового врага» – религии и религиозных институтов. К сожалению, очень мало исследователей обращали свой научный интерес именно на эти явления. Тем ценнее редкие заметки, например, Степана Лисицяна в «Армянах Нагорного Карабаха» о том, как происходила эта трансформация в сознании и какими механизмами она была вызвана. 20-30-е годы были временем резкого изменения картины мира в буквальном смысле этого слова. Новый мир требовал новых типов и форм религиозности. Например, Лисицян находит, что особенным ростом атеистических настроений отмечены те населенные пункты, в которых традиционные армянские карадамы (жилища, частично «врытые» в землю) были заменены наземными домами. Но даже в этом случае изменения в сознании больше касались внешних форм проявления религиозности. Мировоззрение практически не менялось в своей сути, в этом смысле очень показательны приведенные Лисицяном слова крестьянина, где он метафорически сравнивает божественную власть, управляющую миропорядком, с советской властью: «За этим порядком разве не стоит своя советская власть?» Кроме того, коммунистический идеологический фанатизм по всем параметрам можно сравнить с агрессивной религиозностью. В этом контексте вполне объяснимы действия воинствующих комсомольцев, уничтожающих хачкары, превращающих церкви в хлевы, которые фактически тем самым демонстрировали новые формы и объекты новой «религии», так сказать «смену богов». Конечно, при этом была практически уничтожена церковная инфраструктура.

При общем впечатлении «возрождения» армянской нации в результате бурного строительства, создания инфраструктуры образования и очагов культуры (очень часто за счет голого энтузиазма репатриировавшейся из разных концов бывшей Российской империи армянской интеллигенции) ААЦ уже не представляла, как прежде, опорную национальную структуру. Это создало дополнительную базу для трансформации национальных моделей религиозности. Противопоставление старого и нового мира в среде образованной интеллигенции смягчало сожаление о взорванных церквях и уничтоженных хачкарах, которое имело место больше в плане утери национального культурного наследия, чем в религиозном смысле. Интересно, что в 90-е годы, да и сейчас ни разу публично не прозвучало намерение восстановить по фотографиям хоть одну из уничтоженных в Ереване церквей (как это произошло, например, в России с храмом Христа Спасителя). Ведь в контексте культурного наследия восстановленные церкви большой ценности иметь не будут, а в религиозном или национальном смысле их символическая значимость была утрачена. Что касается уничтоженного класса священнослужителей, у меня лично создается впечатление, что эту реальность народ воспринял достаточно равнодушно с точки зрения собственно религиозных переживаний. Не припомню случаев в моей полевой исследовательской работе, чтобы замученный или репрессированный священнослужитель (а такие истории, конечно же, сохраняются в памяти населения) приобрел ореол и статус святости только за это. Оценка обычно давалась на личностном уровне, вне привязки к сану: этот был хороший, его жалко, а тот был плохой, так ему и надо.


Многое изменилось в конце 30-х, в разгар репрессий и в военные годы. Когда в военные годы идеологический фанатизм поутих, а его основные адепты ушли на фронт, стали робко расцветать народные магико-религиозные практики, культ святых, которые не требовали ни особой инфраструктуры, ни специально подготовленных и «лицензированных» служителей культа, зато отличались доступностью и универсальностью в удовлетворении религиозных потребностей населения. Сами же потребности, наоборот, резко возросли, что всегда бывает в период кризисов, войн и бедствий. Например, многие рассказывают, как в военные годы пользовались популярностью различные гадалки, ясновидящие, стали возрождаться практики поклонения святым.

Начиная с 50-х годов, при продолжающейся общей секуляризации (надо оговорить, что это была не только советская, но и общемировая тенденция), тем не менее, в армянском обществе произошел целый ряд событий, которые повлияли и на характер религиозности. Во-первых, репатриация армян с Ближнего Востока второй половины 40-х годов в какой-то мере вернула в армянскую культуру целый ряд ценностей, среди которых было и почтительное отношение к Церкви, духовенству. Во-вторых, смягчение идеологического гнета, некоторый прагматический либерализм по отношению к Церкви, а в случае Армении еще и использование ее влияния на армянство всего мира в политических целях создали благоприятную базу для хотя бы частичного, незначительного, но все-таки возрождения духовенства и инфраструктур ААЦ . Это, конечно, тоже внесло свои коррективы в модели религиозности, бытующие тогда у населения, например, несколько преобразовало традиции паломничества, возродило интерес к церковному ритуалу, литургии, особенно к таким таинствам, как крещение и венчание. Обесценивание коммунистической идеологии повлекло за собой и обесценивание атеизма как формы мировоззрения, хотя не повлияло на секуляризацию общества. Но, по крайней мере, интерес к религиозным практикам, как церковным, так и народным религиозно-магическим, перестал быть крамольным и наказуемым. Наконец, всплеск патриотизма/национализма в 60-е и 70-е, поднятие на поверхность темы Геноцида (память о котором сохранялась и в религиозной форме - например, в виде почитания реликвий, которые удалось вывезти беженцам из Западной Армении) тоже усилили интерес к ААЦ , к народным традициям, этнографии и истории, появились адепты ААЦ , вернувшиеся в ее лоно из культурно-националистических соображений (предвестники современных тенденций). Определенный вклад внесли и археологи, усилиями которых из-под земли стали появляться новые памятники раннего средневековья, развалины церквей и монастырей - многие из них, дополненные архетипами мифологического и религиозного мышления, сразу стали локальными святилищами, вписавшимися в систему местных культов святых.

В целом, я бы сказала, в последние десятилетия советской власти видимых и серьезных препятствий для реализации религиозности в армянском обществе не было, за исключением чисто технических проблем с церковной инфраструктурой, доступом к информации и т.д. Однако при этом секуляризация все-таки усугублялась. И дело не только в идеологии, хотя, конечно, выключенность Церкви из таких систем, как образование, социальная сфера, государственный ритуал, активно способствовала этим процессам. К сожалению, мы не найдем ни одного исследования с попыткой проанализировать множество культурных процессов, имевших место в Советской Армении, которые хоть и подпадают под категорию «советской культуры», но все же имеют массу особенностей, иногда совсем не соответствующих расхожим стереотипам. Во-первых, дело в том, что население Армении, несмотря на пресловутую «моноэтничность», было крайне разнородным в культурно-религиозном и языковом аспектах. Культурные миры армян, живущих в одной стране, одном городе, иногда настолько различались (и различаются до сих пор), что они могли показаться людьми разных национальностей. И модели религиозности у культурных групп соответственно тоже были разными. Кроме культурно-региональных, социальных различий своим отношением к религии различались и поколения. Среди людей, чье детство и юность пришлись на 30-е годы, еще встречались случаи воинствующего атеизма, а у «шестидесятников» можно было отметить более «прогрессивное», «интеллектуальное» отношение к религии, попытки ее прагматического осмысления, хотя и принимавшего иногда довольно примитивные формы. Так, например, учитель одной из центральных школ Еревана говорил своим ученикам, что все религии, в общем-то, вредны по своей сути, но христианство наименее вредно, так как заповеди Христа включают в себя важные нормы, особенно (дело было во время антиалкогольной кампании середины 80-х), к примеру, «не пий». При этом показательно, что ученики, оказавшиеся грамотнее учителя в отношении евангельских заповедей (такой заповеди на самом деле не существует), не преминули высмеять своего учителя, а заодно и Евангелие с подростковым цинизмом. Ситуация была бы маловероятна еще каких-либо десять лет назад из-за «неприкасаемости» темы и так же маловероятна сегодня, когда сарказм в отношении Евангелия будет прямо сочтен кощунством и осужден. В воспоминаниях о тех временах фигурирует дискурс о личной честности, например, можно ли совмещать пионерский галстук с крестильным крестом на шее.

Вот, например, отрывок из воспоминаний Н. Эйрамджянц: «Конец восьмидесятых, шестой или седьмой класс. Кого-то из мальчишек вызвали к доске. Он, кривляясь перед одной из девчонок, театрально перекрестился. Нашу строгую и обычно невозмутимую Елизавету Григорьевну настолько задела эта мальчишеская выходка, что до самой перемены мы слушали лекцию о Честности. Целых пятнадцать минут в гробовой тишине удивленного класса она говорила о том, что нам нужно выбрать — или крест, или красный галстук. И что если мы считаем себя пионерами и будущими комсомольцами, нам не следует носить нательные крестики, и что если мы по-настоящему верим в Бога, нам ни в коем случае нельзя принадлежать к коммунистическому движению». Пример очень наглядно показывает, что религия рассматривалась именно в качестве альтернативы коммунистической идеологии. Это легко понять, если рассматривать коммунизм как культурную систему, аналогичную религиозной в своих частных и глобальных проявлениях и, соответственно, соперничающую с ней.

Торжественная церемония в Эчмиадзине. 1970-е гг.К.А. На мой взгляд, рационалистические гражданские культы и ритуалы - например, почитание героев Октябрьской революции или Великой Отечественной войны, Ленина-Сталина, воспевание самоотверженного труда и борьбы во имя «счастья народа», воспитание скромности и самоограничения в частной жизни – имеют не так уж много общего с религиозными. Такую идеологию в той или иной степени берет на вооружение каждое государство, где она, как правило, прекрасно сосуществует с религией. Советская идеология и власть просто отличались особенной тотальностью и агрессивной бескомпромиссностью – в том смысле, что любые взаимоотношения с чем-то инородным (включая религию) рассматривались как временная пауза в деле его окончательного устранения.

Ю.А. Никто не говорит, что коммунистическая идеология была религиозной системой (естественно, нет), но она была сравнима с ней и в системном плане, и потому что претендовала занять ее место в умах людей. Существовали даже официальный и народный дискурсы, в которых это сопоставление облекалось в метафорические формы (сравнение Ленина и Сталина с богами, применимость к ним и их учениям понятия «веры», активное использование эпитета «священный», таких идиом, как «вера отцов», «храм науки» и т.д.). Теоретически, да, любые фундаменталистские системы сопоставимы, так как формируются по одним и тем же принципам. Но в советском коммунизме добивались полного культурного замещения, тогда как в большинстве других политических фундаменталистских режимах такого не происходило, даже наоборот, религия служила дополнительным рычагом системы или, в крайнем случае, просто отодвигалась на задний план, но не отрицалась столь яростно, как это было в Советском Союзе. Единственно похожей ситуацией в истории можно считать Французскую революцию, якобинский режим, когда вместо христианского культа, активно гонимого и уничтожаемого, был создан новый культ с базовыми священными категориями Разума, Свободы и т.д. А организован он был, как копия христианского…

К.А. Особенностью советской идеологии была ее агрессивная нетерпимость не только к идеологическим альтернативам, но вообще ко всяким «посторонним» мыслям и чувствам. Достаточно долгое время в литературе и кино даже любовь между мужчиной и женщиной трактовалась с большим сомнением – не помеха ли она любви к партии и советской Родине? Советская власть относилась к человеку, как вездесущая и ревнивая до безумия, но отнюдь не любящая супруга (супруг). И христианство вытравлялось не в рамках «джихада» во имя другой «веры», а просто потому, что все «старое» мешало построению абсолютно нового мира, созданию (в том числе из армян) новых людей, которых глава Ширакской епархии епископ Микаэл Аджапахян в недавнем интервью нашему журналу сравнил с янычарами Османской империи, не помнящими ни веры, ни языка, ни даже своих родителей. По мере «старения» власти ее агрессивная «ревность» немного поутихла, тем более что результат, казалось, был достигнут. Однако, как вскоре выяснилось, новых людей с «материалистическим мировоззрением» отделял один шаг не от «строителей коммунизма», а от потребителей-индивидуалистов.

Ю.А. Дело тут, конечно, не только в «старении» власти и утихании «ревности». Можно перечислить много факторов, повлиявших на этот процесс, от местных, связанных с сугубо армянской спецификой культурной ситуации, до глобальных транскультурных изменений мирового масштаба. И тем не менее проблема религии в советском пространстве, повторюсь, пока еще нуждается в адекватном исследовании.

К.А. Тема это большая, самостоятельная, заслуживает отдельного разговора, нам важно было обозначить ее здесь как общий фон большой страны, на котором существовала советская Армения… Была ли разница в религиозности города и деревни в Армении в последние десятилетия советской власти?

Паломничество к часовне Сурб Аствацацин в селе Арамус в КотайкеЮ.А. В сельской местности религиозность проявлялась в основном на уровне бытования так называемой «низовой» религии, то есть культов святых, традиций паломничества и тесно сопряженных с ними явлений магии, колдовства, магико-религиозного целительства. В городе ситуация была более сложной, там сосуществовали практически все формы религиозности, встречающиеся в Армении, особенно с началом процессов урбанизации и резкого роста населения армянских городов за счет деревни. В 70-80-е, опять же в результате более либерального отношения к религии, в армянском быту стали возрождаться традиции празднования некоторых религиозных праздников, в большинстве случаев Пасхи и несколько меньше – Рождества. Рождество (или, как его называют в народе, Малая Пасха (Покр Затик) сливалось с новогодней неделей и поэтому особо не выделялось, но Пасха в общих чертах, как дань этнографической традиции, справлялась даже в самых нерелигиозных семьях – красили яйца, варили плов, рыбу, пекли печеное, устраивали семейное застолье. Например, в моей совершенно нерелигиозной семье справляли обе Пасхи, армянскую и православную (из-за русской бабушки), при этом религиозный смысл праздника совершенно не акцентировался. По моим предварительным опросам (серьезного исследования, к сожалению, никто не проводил), в среде интеллигенции не было семьи, которая не посещала бы армянских церквей и монастырей хотя бы ради историко-культурного интереса, но при этом практически всегда ставились свечи и присутствовали какие-то переживания, может быть, не до конца религиозные, но все же связанные с особой атмосферой церкви.

Если к церкви, как храму, памятнику старины, истории, национальной культуры, всегда было позитивное отношение, то к священнослужителям это не относилось. Их восприятие было очень разным - от самого негативного до глубокого уважения и даже почти религиозного пиетета к определенным личностям, например, к католикосу. По воспоминаниям одного моего сверстника, учителя в школе рассказывали различные истории про священников, в которых те представали тупыми стяжателями, и это тоже было в духе тех лет. С одной стороны, именно в те годы издавались образцы армянской средневековой литературы, которая в подавляющем большинстве была религиозной. Был «открыт» (т.е. переведен на современный армянский и даже русский) для широкого читателя Нарекаци, который в народе давно использовался в качестве молитвенника. В 70-е и 80-е гремела слава Лусине Закарян, исполнявшей церковные песнопения. Дата 301 г. в качестве года принятия Арменией христианства как государственной религии уже тогда становилась одним из основных символов идентичности. Эчмиадзин, Гегард, Хор-Вирап относились к числу самых посещаемых в Армении мест. При этом отношение к этим явлениям религиозной культуры все же в значительной мере было секуляризованным. Туризм и паломничество не всегда можно было отделить друг от друга. На воскресную или, тем более, праздничную литургию в Эчмиадзине, к примеру, многие ездили как на театральное представление или на концерт, из эстетического интереса. С другой стороны, в сборнике «Армянские народные сказки», изданном в те годы, довольно большая часть раздела «Бытовые сказки» была посвящена сатирическим сказкам о попах, попадьях, религиозном быте, и это тоже было частью атеистического воспитания детей, хотя и с помощью национальных культурных ценностей. Чрезмерно набожные люди в городской среде могли даже стать предметом насмешки, особенно у детей и подростков. В результате складывалась примерно такая ситуация: при общем уважении к религии, даже идеализации Армянской Апостольской Церкви и армянской религиозной культуры в разрезе армянской истории, частное отношение к священнослужителям, церковному ритуалу, религиозной догматике было в целом достаточно равнодушным. Священников воспринимали как необходимый элемент при литургии, крещении, венчании или отпевании, но не более того. При этом крещение было очень распространено, так как связывалось с армянской христианской идентичностью, венчаний было гораздо меньше, а отпевания вообще встречались редко, видимо, в связи с наибольшей публичностью похорон.

Интересно, что к народным религиозно-магическим практикам интерес был высоким и в городской среде, даже у интеллигенции. Я могу точно сказать, что вера в колдовство, которая хоть и скрывалась, была очень сильно распространена даже в самых образованных кругах. Рассказы о наведенной порче, известном «тухтугире» (колдовских талисманах) мне приходилось слышать из уст самых разных людей, среди которых были преподаватели, врачи, профессора, ученые. Интерес к подобным явлениям еще больше возгорелся в последние десятилетия, начиная с того времени, когда либерализация советского режима, перестройка, гласность в конце 80-х повлекли за собой всплеск религиозности в Армении и на всем постсоветском пространстве.

К.А. Какие модели восприятия религиозности есть сегодня в Армении? Что значит – быть религиозным, быть верующим? Насколько трансформировалось общественное восприятие этого понятия с момента обретения независимости? Какое место занимает религия в современном армянском обществе?

Свечи, зажженные паломниками в часовне Сурб АствацацинЮ.А. На дальнейшее развитие событий повлияло гораздо большее количество факторов, они отражали внутренние и внешние культурные и политические тенденции и потоки, в которые влилась Армения со дня своей независимости. Первый фактор – это события, связанные с национально-политическим становлением Армении (обретение независимости, Карабахская война, новый виток активности вокруг Армянского вопроса и Геноцида в мире, формирование новых связей и отношений с Диаспорой), в связи с которыми ААЦ было обрела свой прежний статус национального института. Произошла инструментализация многих старых и новых культурных ценностей, связанных с религией, которые превратились в символы национальной идентичности. Например, такой ритуал, как крещение, в 90-е годы вышел далеко за пределы своего чисто религиозного значения и прежней связи с этнической идентичностью, приобретя оттенок национальной, гражданской идентичности. Так, многочисленными стали тогда случаи массового крещения в обязательном порядке, которые проводились даже не в церквях, а в государственных учреждениях (школах, домах культуры и мэриях) в присутствии государственных чиновников и партийных активистов (речь о национальных партиях), с применением государственной атрибутики. Например, традиционный «нарот» (красно-зеленый шнур, на который подвешивался нательный крест при крещении) делали трехцветным, как армянский флаг. Сейчас этот этап уже пройден, зато начался второй: вместе с укреплением основ армянской государственности ААЦ постепенно становится идеологической базой нынешнего режима в Армении (что происходит с титульными религиями на всем постсоветском пространстве). Присутствие священников в одном ряду с чиновниками становится почти обязательным во время государственных мероприятий национальных празднеств и дней скорби. Церковные праздники приобретают статус национальных, праздничный календарь постепенно трансформируется в соответствии с церковным (стали учитываться, например, дни поминовения усопших – «мерелоц», формироваться новые национальные праздники за счет дней святых, как, например, Вардананц). Церковь внедряется и в инфраструктуры, например, в армии, больницах появляются свои «стационарные» священники и места отправления культа (часовни, молитвенные помещения). СМИ активно реагируют на события в церковном календаре новостными сюжетами, ток-шоу, передачами и т.д. Даже в детских садах и школах театрализованные празднования Пасхи, Рождества постепенно входят в обиход, так же как и христианская символика в оформлении помещения. Многие воспринимают в контексте клерикализации школы (и не всегда позитивно, кстати) преподавание такого предмета, как «История Армянской Церкви», внешне абсолютно светского. Имеют место реституция имущества и структуры Церкви, воссоздание утерянной инфраструктуры, церковных приходов, правда, пока еще в умеренных темпах. Этот процесс в какой-то мере можно назвать «реконкистой», которая включает не только структурный, но и идеологический уровень. Слово «реконкиста» уместно, на мой взгляд, еще и потому, что эти процессы активизировались тогда, когда ААЦ осознала, что происходит значительное поредение паствы за счет новых религиозных движений, наводнивших Армению в 90-х.

Стела, недавно установленная на месте священного родника на территории села ОдзунОб этом процессе надо упомянуть более детально, так как на него тоже влияли сразу несколько внутренних и внешних факторов. Во-первых, экономический кризис, война, разруха, блокада, землетрясение создали тот трагический фон, который особенно благоприятен для развития религиозных чувств, переживаний, ожиданий, что в конечном итоге формирует потребность в институтах, удовлетворяющих эти ожидания. Религия, кроме всего прочего, часто помогает людям обрести смысл жизни и объяснение тому, почему жизнь не оправдывает надежд, почему рушатся привычные устои, меняется мир. Но в тот момент ААЦ была занята своими внутренними проблемами (реституцией, восстановлением церковной структуры и инфраструктуры, подготовкой кадров), а также позиционированием себя в качестве национального символа, что было актуально в период военного противостояния в Карабахе. Нишу религии в какой-то мере, причем больше в утилитарном (если это слово вообще применимо к религиозности) смысле, попытались занять (как когда-то в 40-е) народные магико-религиозные практики и культы, но основная духовная дыра оказалась незаделанной, особенно для городского населения, уже оторвавшегося от своих корней. С другой стороны, Армения как страна, откровенно нуждавшаяся в помощи, была открыта для международных организаций и структур, в том числе и религиозных. Поэтому она стала (впрочем, как и большинство стран постсоветского пространства) подходящим полем для миссионерской деятельности различных религиозных движений и организаций, в основном протестантского толка, которые на тот момент времени испытывали резкий подъем на фоне процессов десекуляризации во всем мире (о причинах говорить не будем, они за рамками нашей темы). Сочетание духовных практик, идеологического воздействия и материальной помощи (что было крайне актуально, особенно в регионах) сразу дало эффект – количество адептов этих религиозных организаций начало расти в геометрической прогрессии (и продолжает расти до сих пор, правда, теперь больше за счет новых поколений, рождающихся внутри общин). Некоторые из них, например, Евангелическая церковь, даже имели серьезные преимущества в виде давних традиций в армянской Диаспоре (история протестантства среди армян вообще заслуживает изучения и более серьезного подхода). Говоря о трансформациях религиозности в Армении, можно также отметить, что в отличие, например, от России, здесь появилось совсем немного людей, готовых стать адептами восточных религий и практик (хотя в 90-е предпринимались попытки расширить их число), - как правило, только среди высокообразованной интеллигенции, причем зачастую русскоязычной и с высшим техническим или естественнонаучным образованием. Но у большинства из них интерес к восточным или архаическим (шаманизм, например) религиозным системам довольно быстро трансформировался в чисто практический, даже утилитарный (с целью физического и психического оздоровления, например), что могло влиять на образ жизни (диету, режим, практики и т.д.) и круг интересов, а в своем публичном самоопределении они продолжали позиционировать себя армянскими апостольскими христианами, делая акцент на этнокультурную составляющую этого самоопределения, а не религиозную.

Продолжение следует

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>