вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Сад или лабиринт?" - Интервью с Левоном АБРАМЯНОМ

25.05.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №6 (27).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Левон Абрамян

Интервью главного редактора журнала Карена Агекяна с этнографом, заведующим отделом «Этнология современности» Института археологии и этнографии НАН РА, членом-корреспондентом НАН РА Левоном Абрамяном. Автор более 150 научных публикаций, в том числе нескольких книг, Левон Абрамян преподавал в Ереванском государственном университете, а также в Питтсбургском, Колумбийском университетах и Калифорнийском университете в Беркли.
 

Я по профессии этнограф, хотя это моя вторая специальность. Заканчивал физический факультет Ереванского университета, но аспирантуру в Москве проходил уже по этнографии. Интересовался разными вопросами, и мои публикации это отражают. Скажу только о книгах. Первая книга посвящена культуре австралийских аборигенов и на этой основе – проблеме реконструкции. Вторая, которую я редактировал вместе с американской коллегой Нэнси Суизи, – «Армянское народное искусство, культура и идентичность» (здесь уже появилось слово «идентичность»). Это коллективный труд девяти авторов из Армении, изданный университетом Индианы, где рассматриваются проблемы народной культуры, – в частности, видение Армении через произведения мастеров, древних и современных. Хочешь не хочешь, приходишь к проблеме идентичности – как именно они представляют себя самих и Армению. Следующая книга «Беседы у дерева» издана на русском языке в Москве. Это другой жанр – по сути тоже этнография и культурология, но мои друзья назвали его поэтической антропологией. Там опять-таки много проблем, косвенно связанных с идентичностью, в целом, более философских. Последняя книга снова издана в США – «Армянская идентичность в меняющемся мире». От нас требовали не сугубо научную, а более понятную для американских читателей книгу, при этом иногда слишком низко оценивая аудиторию. Я преподавал в Америке, мои студенты были далеко не дебилами, и, создавая книгу, я рассчитывал скорее на них. Когда ты представляешь свою культуру для людей другой культуры, вопросы идентичности возникают сами собой. В целом эта книга стала результатом моих лекций в США в университете Беркли и Колумбийском университете. Курс примерно так и назывался, и книга есть результат его расширения и обобщения.

Часто люди мало знают о том, что существует вне их культуры, и в связи с этим очень поверхностно и просто ошибочно мыслят о своем обществе, своей культуре. Мне кажется важным, что Вы можете сравнивать, сопоставлять, поскольку Ваша сфера интересов изначально не ограничивалась армянскими реалиями.

Это как раз мой метод, хотя меня часто критиковали за него. В частности, я проводил исследование поля, этим полем были улицы и площади Еревана с конца 1980-х годов до 1990 года. Тогдашнее общенациональное движение больше известно как карабахское, но оно было гораздо шире. Поднимались и проблемы гражданского общества, и другие проблемы. Как этнограф я изучал народ на Площади. Это станет темой одной из моей будущих работ, к которой я давно уже готовлюсь, и многие ее части опубликованы в двух последних книгах.

Тот важный период нашей истории еще недостаточно исследован и проанализирован.

Да, он изучен большей частью политически, в антропологическом отношении тоже что-то делается, но мало. Должна выйти работа моего коллеги Арутюна Марутяна о плакатах и транспарантах того времени… Я уверен, что в исследовании темы мне помогли мои знания архаических обществ. Некоторые считают это главным преимуществом моего подхода. Кто-то, наоборот, считает сравнение столь различных обществ некорректным, хотя я сравнивал их типологически – по моделям самоорганизации, моделям поведения. Сегодняшние постмодернистские направления вообще отрицают уход к корням. После того как я выступил на эту тему в Рейкьявике, на конференции скандинавских антропологов, мне предложили сделать из моего выступления статью, и название с согласия редактора мы выбрали такое: «Антрополог как шаман». Зная, как идти к корням и как возвращаться, ты можешь дать даже решения и прогнозы. Совершенно непонятная вещь для современных политологии и этнографии, но я это пропагандирую. Антрополог, который присутствует на Площади, знает, что в этих случаях происходит в архаичных обществах – в статье я доказал главный тезис о том, что типологически это праздник. То есть праздник по форме, структуре, независимо от того, что происходит по сути – революция, реформы или нечто иное. В своей первой книге я как раз пытался реконструировать древнейший праздник – нечто совершенно чуждое современным постмодернистским и в особенности постструктуралистским направлениям, отрицающим вообще реконструкцию как таковую.

А как Вы относитесь к тому, что писал о средневековом празднике, карнавале Михаил Бахтин?

Как я могу относиться, если я фактически продолжил его работу вплоть до архаического общества? Если сказать в двух словах, он исследовал, как меняется структура строго иерархического средневекового общества. А я этот подход попытался применить к обществу архаическому, в частности, к дуальной организации. Там все происходит немного по-другому. И вот это другое неожиданно проявилось в нашем празднике. Я сам оказался в гуще такого праздника, который теоретически реконструировал. Неожиданно выходишь на улицу и оказываешься в гуще реконструированного тобою праздника. Мой метод нельзя назвать строго научным, но это и есть наука в моем понимании.

Как это позволило Вам осмыслить события того времени?

Во-первых, праздник всегда заканчивается. По тому, как меняются некоторые противопоставления в обществе, можно предугадать – будет ли общество меняться или вернется к своему первоначальному состоянию, на какие изменения оно вообще способно. При структуралистском методе прослеживаются изменения главных противопоставлений, он считается устаревшим, но я с этим не согласен. Уже тогда, на рубеже 80-х– 90-х, было видно, в каких аспектах общество вернется к прежнему, в каких – уже нет. Здесь же я хотел бы сказать о Бахтине – это блестящий пример того, как человек не следовал модным направлениям, а сам создал главные направления XX века. Он считается и предтечей структурализма и, как ни странно, предтечей постструктурализма, то есть модернизма. Причем вначале, в 20-х годах, он создал постструктуралистские «Проблемы поэтики Достоевского», а уже потом, в 40-е годы, сделал структуралистские работы. Как такое могло случиться? А все очень просто: будучи гениальным человеком, он исходил из материала. Когда материал был полифоническим и идеологическим, как в случае с Достоевским, он подходил к нему с соответствующим методом. А праздник, карнавал фантастически структуралистичен. Следуя Бахтину, я и сам так поступаю, у меня нет одного универсального метода. Метод диктуется материалом.

У Бахтина большую роль играло понятие «хронотоп», анализ того, каким было в той или иной культуре, в том или ином произведении представление о пространстве и времени. Иногда говорят, что в армянской культуре есть специфическое ощущение времени.

Я мог бы об этом кое-что сказать. Интерес к идентичности связан с тем, какова эта идентичность сейчас, соответствует ли она армянской идентичности в прошлом – том прошлом, которое мы считаем главным выразителем идентичности. Вопросы очень каверзные, они в самом деле не исследованы. Оголтелые конструктивисты считают, что мы не имеем никакого отношения к прошлому – каждый раз все меняется, каждый год и каждый день все конструируется. Так и есть на самом деле, даже если судить по себе: как пишущий человек я разный – двадцать лет назад и сегодня. Но это не значит, что я это не я. Изменились какие-то мои ориентиры, но важно то, как именно они меняются. Остается какая-то идеалистическая, модельная ось, к которой ты стремишься и под которую подстраиваешь свои новые идентичности. Если удается найти такую ось, тогда мы можем сказать, с какого времени существует армянская идентичность сегодняшнего типа, имея в виду весь набор признаков. Исследуя V век, который считается в армянской культуре «золотым», я пришел к выводу, что тогда наши интеллектуалы (пользуясь современной терминологией) «придумали» армянскую идентичность – все признаки армянской нации они примерно тогда и ввели. В том числе историю, которая представляет собой один из главных компонентов идентичности. В итоге получается, что именно интеллектуалы создали тот набор признаков, который затем все время пытаются повторить. И в X-XI веках, которые Чалоян называет Армянским Ренессансом, и в XVI веке, когда это пытался сделать мхитарист Чамчян одновременно с теми, кто на Западе создавал новые типы наций. Мы каждый раз сознательно воссоздаем идеальную структуру, восходящую к V веку – и сегодня делаем то же самое. Достаточно посмотреть на названия ереванских улиц, которые начали менять в 1990 году. Все главные улицы названы в честь деятелей V века. То же самое относится к памятникам: продолжается эта идеализация. Аварайрское сражение распространяется как модель на все важные конфликты, в том числе модель «поражения как победы». Воссоздается такая модель армянской культуры, но как она каждый раз передавалась – это большой и любопытный вопрос.

Можно ли считать нашу культуру уникальной в этом смысле?

Просто она ранняя. Таких ранних конструктивистов я больше нигде не знаю. В этом плане она действительно уникальна – в IV -V веках конструктивисты, интеллектуалы того времени, создали главные характеристики армянской идентичности. Сформировалась устоявшаяся модель. У большинства других народов она создается позже или же искусственно, как фантомное начало. Правда, были и позднее крупные события. Армянская культура не останавливалась, не падала, не возрождалась, как это часто представляется, особенно со стороны ААЦ . Например, халкедонская по исповеданию часть нашей культуры тоже существовала, хотя и не оставила такого модельного следа. Идентичность действительно меняется, но модель, созданная в V веке, все время так или иначе воспроизводится. Раффи есть создатель того современного типа армянского патриотизма и национализма, который возводит во главу угла V век.

АнтропологВ некоторых случаях за идентичностью обращаются и к более раннему времени – язычеству.

Некоторые пытаются выстроить идентичность не от V века, но более раннюю. Это такой антиглобалистский всплеск.

Но ведь древнеармянский пантеон не был сугубо армянским, а в значительной мере заимствованным.

Исследования показывают более глубокие корни всего этого, показывают приспособление местных богов к общеиранскому и общеэллинистическому пантеонам. Есть еще и урартские боги, которые плавно приняли иранские черты и сохранились у нас, а не в Иране. В урартском и хурритском мире возникает образ бога Халди, который живет в скале, а в армянском эпосе Мгер Младший уходит в скалу. Но дверь та же самая. И народ, который не знал об урартских древностях, называл ее «дверью Мгера». И только в XIX веке, расшифровав клинопись, узнали, что это к тому же «дверь Халди». Мгер Младший связан с эсхатологической христианской традицией.

В массовом сознании абстрактные идеи часто представляются в виде образов – исторических или вымышленных. Мы уже обсуждали в нашем журнале тему национальной структуры образов.

Эта проблема напрямую связана с памятниками. Месроп Маштоц воспринимается как святой, который Божьим повелением, через чудесное видение создает письменность. Все смещается на одну личность. В свое время предполагали поставить памятник Месропу Маштоцу и Сааку Партеву – небольшой макет этого памятника стоит сейчас перед зданием Университета. Но он тоже неверен. Если добавить только Саака Партева, все сместится в сторону католикоса. Оба выставлены как равные, и тем самым создается двоичный код, код близнецов, как, например, в фигурах Кирилла и Мефодия. На самом деле на памятнике следовало изобразить троих. Недаром, когда думали, что поставить на бывшей площади имени Ленина вместо его памятника, снятого в 1990 году, среди проектов была триада – Месроп Маштоц, Саак Партев и царь Врамшапух. Царь очень важен. И весь этот ряд в таком виде был бы необычайно важен для чувства государственности у армян, для обучения детей. Именно в такой триаде создаются великие, необходимые для идентичности реформы. Царь или президент пока выглядят для народа то узурпаторами, то спасителями. А они должны действовать в рамках триады с интеллигенцией и Церковью. Этот царь исчез даже из списка улиц. Когда воссоздавали «золотой век», улицу Амиряна переименовали в улицу царя Врамшапуха, но горожане запротестовали, считая название труднопроизносимым. Вернули более благозвучное имя коммуниста Амиряна. Вот так по разным причинам идея государственности уходит из воспитания, из примера. Остаются подвиги отдельных гениев.

Остается непроявленной система…

Которая сейчас нам особенно нужна. Вместо этого мы воспитываем новых бессистемных деятелей, узурпаторов или великих людей, которые якобы действуют в одиночку. Так же как образ Вардана Мамиконяна, будучи оторван от исторического и культурного контекста, становится образом одинокого бунтаря, героя. И тут же рядом возникает образ предателя Васака Сюни. Конечно, все это требует пересмотра, но на этих образах, взятых в таком свете, к сожалению, продолжают воспитываться новые поколения. Хотя в историческом контексте герой мог быть вздорным человеком. Такой великий исторический деятель, как генерал Андраник – это герой мамиконяновского типа, хотя системно такой герой может быть деструктивным. Взять хотя бы его неучастие в Сардарапатской битве из-за личной ссоры с одним из дашнакских лидеров. Персонификации, конечно, не избежать, но деятелей истории следует представлять по-другому, по крайней мере, в той триаде, о которой я уже говорил. Это не умаляет величия, святости отдельного человека, но доказывает ложность надежд на интеллектуала-спасителя или же спасителя-бунтаря. Сочетание очень многих факторов обратило Аварайр в конечную победу, но, следуя этому примеру, ты можешь тысячу раз проиграть и ни разу не выиграть.

Несмотря на столь древнюю национальную историю, мы в значительной степени живем не как нация, которая ставит национальные задачи и пытается их решить, а как общность людей, связанных кровно-родственными узами, как этнос.

Армения уникальна своей мононациональностью. С одной стороны, с V века она носит все признаки современной нации, которые французы обрели в XVI -XIX веках. С другой стороны, сегодняшняя армянская нация племенная – построена на кровном родстве. Это вы можете проверить на многих вещах. В том числе на том, что телевидение Армении начинает свои передачи со слов «Доброе утро, армяне». В 1988-90-х годах мы изучали, как народ на Площади рождает праздничное гражданское общество. Сегодня все забыли, что первые демократические выборы на территории СССР были проведены в Армении. В 1988 году выборы новых депутатов Верховного Совета вместо двух выбывших практически прошли на Площади. Благодаря появившимся конституционным группам люди получили уроки своих конституционных прав, о которых не знали. Причем это было противостояние всем силовым структурам, но люди все же одержали победу. Институт выборов был обретен на Площади, он не был привезен с Запада. Он родился со своими перегибами – например, одно из заседаний Верховного Совета Армении было фактически проведено на Площади, в зале Оперы, и депутатов привели их избиратели. Это получило название «охоты на депутатов» и, возможно, было нарушением – депутаты убегали, а те, кто их выбрал, заставили их присутствовать на собрании. Депутаты не знали своих прав и обязанностей, а народ уже знал их права и обязанности. Исследуя процессы на селе, мы недавно сделали с одним из российских научных центров работу на тему «Глобализация по-деревенски». Когда институт выборов проник в деревню, он стал играть совершенно противоположную роль. Наши наблюдения подтвердились другими социологическими наблюдениями – выборы возродили кровнородственные отношения на селе. Выборы гюхапета выигрывает тот, у кого много родственников, потому что голоса отдают на основе родственных связей. По этикету стыдно не отдать голос родственнику, и открытое голосование – это не нарушение Конституции, а дань уважения родственнику. Ты показываешь, что голосуешь честно – не против него. Зафиксирован случай, когда женщина голосовала за своего родственника, но машинально сложила бюллетень, и он так ее и не простил решил, что она голосовала против. Такие люди на любых выборах голосуют по указанию гюхапета. И вместо того чтобы создать новую культуру на селе, выборы неожиданно возрождают уже, казалось бы, забывающиеся кровно-родственные отношения.

 


 

У нас понятия «нация» и «род» выражаются одним и тем же словом, смешение происходит даже на уровне чисто понятийном. Но это кровно-родственное начало все равно не работает на консолидацию, оно не помогает противостоять ассимиляции, оно не мешало и не мешает ревнителям канонической идентичности успешно отчуждать от нации по религиозному или языковому признаку большие сообщества этнических армян. Хотя давно уже понятно, что это не самый верный путь.

Сегодня есть еще и направление включения, инклюзивности, которое представляю и я. Меня в Глендейле спросили про армян-мусульман, должны ли они считаться армянами. Я привел один пример из своего опыта. В 1978 году мусульмане-хемшилы хотели вернуться в Армению. Это был период, когда им разрешили выехать из Средней Азии куда угодно. От имени общины хемшилов в Совет Министров Армянской ССР обратился ее руководитель, молла. Он писал, что они готовы переехать в Армению с условием, чтобы им построили мечеть. Письмо переслали в наш институт археологии и этнографии. Мы с покойным ныне заведующим отделом этнографии Дереником Вардумяном обсудили этот вопрос и подготовили записку для Совета Министров – помоему, один из лучших наших документов. Мы прогнозировали, что развитие молодежи все же идет в сторону атеизма, и хемшилы скоро потеряют свои особенности. Мы предлагали поселить их в Мегри, который постепенно становился наполовину азербайджанским. Почему бы не построить им мечеть – они могли бы служить хорошим буфером между азербайджанцами и армянами. А с потерей своей идентичности они бы стали армянами… Тот молла просто умер и не смог осуществить идею переезда. Мы не должны отрезать и тех, кто активно не чувствует себя армянами, потому что ситуация может измениться, и они внесут новый культурный вклад в новую богатую мультикультурную армянскую нацию.

Для нации естественно и нормально считать, что через нее, через ее судьбу проходит ось мировой истории. Это вопрос не столько логических оснований, сколько веры, отражающей волю нации к жизни. Католикос Гарегин I в своем интервью Джованни Гуайте говорил о том, что у армянского народа никогда не было идеи собственной избранности. Но в лоне любого народа, который хочет состояться как нация, такая идея с неизбежностью должна возникать. Она возникает не в результате исторических свершений, а служит одним из условий таких свершений.

Я удивляюсь тому, что Гарегин I именно так это преподнес. Когда мы в прошлом обращались за помощью к христианским странам, приводилась аргументация о том, что здесь, в Армении, основы христианства. Здесь возвышается Арарат, здесь находился Эдем. Позднее выяснилось, что здесь прародина индоевропейцев, и эта теория очень популярна в армянской среде. Ощущение собственной избранности есть. Просто оно не задействовано как главная политическая сила и возникает тогда, когда это нужно. Один из моих коллег считает, что представление о библейском Арарате было перенесено в Средние века из Кордуэны на север, на гору Масис именно в связи с идеей мирового Центра. Понимание Масиса как горы Ноя присутствовало и раньше, но оно не формировало идейный «мэйнстрим». А «мэйнстрим» конструируется – например, позднейшие легенды уже связывают Акопа Мцбинеци, поднимавшегося в поисках Ковчега на гору в Кордуэне, не с тем регионом, а с Араратом. Это уже становится конструктивной историей. И на гербе нашем Ноев ковчег появился не случайно. Я состоял в комиссии, и надо было выбирать – с Ноевым ковчегом или без. Герб Первой Республики в свое время так и не был утвержден, он был эскизом. Закона о гербе тогда не успели принять. Когда мы стали поднимать архивные материалы, мы нашли только два типа печатей на документах. На одной из них ковчег на Арарате был, на другой его не было. Комиссия предложила сделать выбор Президенту, и он выбрал герб с Ковчегом.

Арарат становится главным символом армянской идентичности на рубеже XX века.

В конце XIX века появляется символ Матери-Армении, сидящей на руинах. Появляется и Арарат с Ноевым ковчегом – в символике отрядов национально-освободительного движения.

Поскольку разговор вернулся к идентичности и ее символам, расскажите о самой свежей из Ваших книг – «Армянская идентичность в меняющемся мире».

Это не фундаментальная книга, а лекции – я не готов писать фундаментальный труд на такую тему. Я взял основные компоненты идентичности и через них рассмотрел разные проблемы. Меня интересовала метафора сада, парка. Там в книге у меня не главы, а аллеи и тропки. Например, тропа, ведущая от одной аллеи в сторону другой. Есть, например, аллея, связанная с музеем – одним из тех институтов, которые создают идентичность, утверждают и сохраняют ее. Другая аллея выводит на Площадь и т.д. В итоге получается нечто вроде лабиринта. Моя главная цель – показать, что идентичность может стать лабиринтом, из которого ты не выберешься, но вместе с тем может стать цветущим садом, если правильно ее  использовать. Обсуждать таким образом проблемы идентичности для меня легче, чем давать определения. Во введении я упоминаю шутку из околонаучного фольклора о трех способах разбивки парка, которую приводил Гастев в одной из своих работ. Первый способ он называет догматическим – высаживаешь деревья, ставишь ограду и называешь это парком. Второй способ – научный или немецкий: сперва изучаешь всю литературу о парках и только потом обращаешься к созданию парка. Есть еще английский способ: просто следить за тем, как ведут себя люди, где они протаптывают дорожки, ухаживать за этими дорожками и получить в результате парк. Я большей частью следую этому третьему методу.

Когда занимаешься армянскими темами, видишь, что объем никем толком не прочитанного, не проанализированного настолько велик, что нужно либо полагаться на собственную интуицию, прозрение, либо на долгие годы углубиться в фактологию прошлого и настоящего.

Бывало, я ошибался, некоторые вещи сознательно упустил, другие проглядел. Поэтому я и выбрал такой жанр, как лекции. Моя предпоследняя книга «Беседы у дерева» мне ближе всего, тем более что она не закончена, она бесконечна, и я продолжаю над ней работать. Она как раз так и построена – не претендует дать ответы на все вопросы. Но какие-то вещи выстраиваются из этой мозаики.

В Армении иногда встречаешь панический страх перед глобализацией на уровне веры в мировые заговоры. Как Вы относитесь к глобализации? Есть ли в сегодняшней глобализации принципиально новые вещи по сравнению с прошлыми случаями глобализации – от эллинистической до советской?

Не знаю и хотел бы узнать. Пока что я вижу противоречия. Опишу одну картину, и Вы поймете, что я имею в виду. В начале 90-х, как я уже говорил, переименовали улицы, и этим занималось государство – фактически разные интеллектуалы, которые воссоздавали через это переименование «золотой век» армянской истории. Но многим вещам давали названия владельцы – частные лица. Они называли все глобализационно, использовали известные европейские названия, которые совершенно не имели отношения к объектам. Например, магазин называется «Eurostyle» – этот глобализм часто идет не прямо из Европы, а может прийти через Сирию или Турцию, потому что там товары дешевле и там они закупаются. Но по названиям вы увидите тягу к внешнему миру – особенно в самом начале, когда больше было названий городов и стран. Тяга к глобализации шла изнутри, а сверху шло национальное. Так что этот глобалистский подход проталкивает себе путь независимо от государства. Государство этого не понимает и не имеет стратегии управления этим процессом. Интернет у нас худший на постсоветском пространстве. Вообще государственные структуры первые сопротивляются многим вещам – например, выборы стали механизмом получения незаконной власти, поэтому все эти европейские стандарты стали «дурным глобализмом», противоречащим «местному менталитету».

 

Из книги «Беседы у дерева»

Беседы, предлагаемые вниманию читателей, стали ложиться на бумагу с начала 1970-х, с промежутками от нескольких дней и недель до нескольких лет, они пишутся до сих пор. (…)

Кто и с кем ведет беседы у дерева? Прежде всего это беседы с самим собой, но также со всеми, кто задает вопросы или может дать на них ответы. (…)

 

200. – (…) Замечал ли ты, как космос повседневной жизни, предчувствуя приближающийся хаос праздника, старается как можно четче продемонстрировать свое строение? Обычно мы его не замечаем, хотя каждый из нас так или иначе подчинен ему и посильно вовлечен в процессы, обеспечивающие его стабильность. Однако непосредственно перед праздничным распадом космоса мы уже не можем не заметить, как он судорожно напрягает все основное, на чем держится его сложный организм. Если обычно мы можем при желании выявить его структуру, то в эти моменты невооруженным глазом видим его сверхструктуру. Правда, часто мы принимаем ее за причудливую часть праздника.

– Что же это за сверхструктура, которую мы видим, но не придаем ей значения?

– Это, например, праздничная демонстрация.

(…) Вспомни праздничные демонстрации советского времени. Разве они не представляли в сильно сжатом виде советское общество с его делением на армию, трудящихся, в свою очередь разбитых на рабочих, колхозников, работников умственного труда? Каждая колонна, проходившая перед трибуной, старалась наиболее емко и помпезно продемонстрировать место и основные достижения отрасли, которую она представляла, причем, как ты помнишь, наверное, разные части праздничной демонстрации были структурированы в разной степени более жесткую организацию имели военный парад и колонны физкультурников, более свободную – колонны трудящихся, проходивших мимо трибуны вольным шагом. 
(…)


202. – В §200 мы говорили о том, как праздничный парад демонстрирует в сжатом виде советский космос перед его праздничным разрушением. В чем же выражался советский праздничный хаос? Я любил в детстве, когда родители брали меня на праздничную демонстрацию, мы весело играли, пока не приходила очередь нашей колонны двинуться к площади и торжественно пройти перед трибунами.

(…) Праздничная антиструктура советского общества проявлялась после официальной части праздника, после того как праздничную атрибутику – знамена, флажки, транспаранты, портреты вождей и бутафорные макеты-символы разбирали и развозили по своим учреждениям. Вместе с атрибутикой уходила и  напряженность торжественного шествия. Строго организованные колонны тут же распадались на мелкие группы и отдельных людей, в целом образовывавших хаотическую массу; это состояние власти осторожно именовали «народным гуляньем». Именно оно представляло собой антиструктурную неофициальную часть советского праздника. Как видишь, советский праздник тоже подчинялся общему правилу перехода космоса в хаос, структуры в антиструктуру. Просто чересчур раздутая парадная сверхструктура заслоняла неафишируемую антиструктуру.

– А почему советской сверхструктуре придавалось так много значения?

– Дело в том, что если в традиционном обществе после праздничной антиструктуры восстанавливается прежняя структура, больше того – старый космос сменяется после праздничного хаоса таким же, но обновленным космосом, то в советском обществе с его искусственной структурой, державшейся на страхе, не было гарантии, что после праздничного хаоса, который, мы знаем, помогает участникам преодолеть свой страх, вернется советский космос. Видимо, поэтому всеми силами пытались избежать опасной праздничной антиструктуры, противопоставляя ей еще более выраженную и мощную, чем в обычное время, структуру общества, которую мы по этой причине и назвали сверхструктурой. 
(…)


203. – Праздничный парад, который выявил перед нами в §200 сверхструктуру советского общества, был особенно характерен для главного советского праздника – 7 ноября, отмечавшего начало советского космоса. Неудивительно, что еще в 1988-м в Армении одной из кульминаций борьбы против советского космоса стало разрушение антиструктурным политическим «праздником» именно этой сверхструктуры – последнего официального парада 7 ноября. Это событие составило один из примечательных эпизодов §197 (периода с февраля по ноябрь 1988 года. – Прим. ред.). Когда очередная колонна готовилась промаршировать мимо трибуны и возвышавшегося позади нее Ленина, с площади послышались звуки трубы – знакомая в те дни каждому ереванцу мелодия; с этого сигнала начинался каждый праздник в течение девятимесячного праздничного цикла. В §192 мы говорили о том, как по сигналу торжественность переходит в веселость. Так и здесь: торжественная процессия весело повернула на полпути и двинулась вслед за трубачом прочь от трибуны (она была расположена на внешней окружности площади) в сторону другой площади, где в те дни разыгрывался политический «праздник». Так в очередной раз Театральная площадь (позже переименованная в Площадь Свободы) одержала победу над площадью Ленина (позже переименованной в Площадь Республики).

– А как же трибуна и смотрящие с нее?

– Им ничего не оставалось сделать, как покинуть трибуну. Вскоре удалили и того, кому в первую очередь демонстрировали сверхструктуру созданного им космоса. Статую Ленина демонтировали хотя и «цивилизованно», но с элементами варварской жестокости: ей, например, сперва пришлось по техническим соображениям отделить голову. Главного наблюдателя праздничной сверхструктуры уничтожили, как и саму сверхструктуру. Кстати, начавшись с торжественного обряда экзекуции, демонтаж памятника вылился в карнавальное веселье. Когда статую помещали на лафет, несколько агрессивно настроенных людей из прилежащего сквера стали кидать в нее камешки, когда же памятник двинулся в свой последний путь по площади, их примеру решили последовать другие но поскольку на асфальтированной площади нет камешков, они стали кидать вместо гулких агрессивных камней звонкие веселые медяки из своих карманов. Соответственно, гримасы злобы сменились на улыбки. Так удалили памятник Ленину с площади, носившей его имя. Вспомни, как чучелу Масленицы пришел конец на празднике масленицы.

(…) Теперь я хотел лишь показать, как 7 ноября 1988 года праздничная антиструктура разрушила советскую сверхструктуру. Кстати, когда праздничная демонстрация на ереванской площади символически, а не с вандальским рвением, разрушила трибуну с принимающими парад, не пожелав себя демонстрировать, в то самое время в Гюмри, носившем тогда имя Ленина, праздничная демонстрация повернулась спиной к трибуне, таким образом «разрушив» ее, сделав «невидимой». (…)

204. (…) Выходит, что мы побеждаем страшный хаос, вырвавшийся из контекста праздника, вводя его обратно в рамки праздника?

– Да, хаос праздника уже не страшен, а смешон. Вспомни, как в §184 мы обезвреживали страшных непрошеных гостей карнавала, делая их смешными.

– Но гости прибывают из изначально страшного чужого мира, а хаос вышел из «нашего», праздничного, мира. Впрочем, гости, например, покойники, тоже когда-то принадлежали нашему миру. Они стали страшными, когда покинули этот мир. Но ты прав: они стали страшными, потому что стали частью иного мира, подчинились его законам; в нашем мире они были обычными людьми. Хаос же всегда страшен, но праздник его «приручает», не дает нам испугаться. Ведь это ты сам творишь праздничный хаос, а не наблюдаешь, как он к тебе подбирается в образе беспощадного чудища. Получается, что праздник и есть это чудище?

– Праздник порождает это чудище. В §196 мы говорили о том, что хаос праздника порождает представления о социальном хаосе в начале времен. Теперь мы можем сказать, что всякий образ Хаоса происходит из «культурного» хаоса праздника. И чтобы избавиться от накопившегося напряжения и страха, мы погружаемся в праздничное действо. Или же совершаем ритуалы.

– Но они же тесно связаны. Назови мне праздник без ритуалов.

– Конечно, ни один праздник не обходится без ритуалов. Хотя бы потому, что и праздник и ритуал, по-видимому, разные проявления переадресованной активности. Тем не менее они во многом противоположны, поскольку ритуал тяготеет к сверхструктуре, а праздник – к антиструктуре. Случается. что праздник утрачивает свою антиструктурную хаотическую часть, но не утрачивает ритуала, который становится еще торжественнее. Так случилось, например, с армянским Новым годом: когда он был передвинут с весны на зиму, он лишился карнавальной антиструктуры, зато в нем стало больше акцентироваться внимание на ритуале: ритуал уже направлен на то, чтобы предотвратить грозящий миру хаос, а не на то, чтобы воздействовать на неминуемый хаос праздника, породивший этот грозящий миру хаос.

– Что же это за грозящий миру хаос, от которого нужно спасаться ритуалом?

– С одним символическим воплощением хаоса и ритуальной борьбой с ним мы уже имели дело в §159. Это Артавазд, типичная персонификация хаоса; ведь его освобождение из оков должно привести к гибели мира. Ритуальную борьбу с ним осуществляют кузнецы: они бьют по наковальне, чтобы укрепить постоянно истончающиеся цепи, в которые закован царевич-вишап Артавазд.

 

205. – Мы говорили о том, что в веселой антиструктуре праздника торжественный ритуал сам по себе выступает как некая сверхструктура.

– Это не совсем так, хотя торжественность ритуала предполагает мысль, а не бездумное дело праздника. В ритуале мы чувствуем отсылку к некоей структуре, которая на фоне хаоса выглядит как сверхструктура. Но когда мы имеем дело со сверхструктурой нашего космоса, то всегда можем узнать об этом по соответствующему торжественному ритуалу.

Вчера мы говорили о том, как кузнецы борются с персонификацией хаоса, когда в пограничной ситуации – в конце недели или в канун Нового года – он грозит нашему миру. В канун Нового года женщины тоже откликаются на неопределенность пограничной ситуации: они гадают, каким будет наступающий год, создавая модель, сжатый образ нашего космоса (…) сверхструктуру космоса создает хозяйка каждого дома в своем очаге. Модель мира она лепит из теста: лепит фигурки, изображающие или символизирующие домочадцев, скотину, хозяйство – весь окружающий мир вплоть до небесного свода и светил. Если печенья поднимались и румянились, их прообразам это сулило удачный год, если же они получались не совсем удачными или, не дай Бог, съеживались либо подгорали, будущий год мог стать роковым (…). Хотя этот ритуал по своему прямому назначению был гадальным, он, как видишь, воссоздавал модель космоса со всеми его элементами. На стыке Старого и Нового года, как известно, миру грозит хаос, наша же выпеченная модель космоса будет «разрушена» (съедена) за новогодним столом.

Вот еще пример из кулинарной сверхструктуры – круглое новогоднее печенье tari-hac’ (дословно «год-хлеб»), вариант армянской мандалы. Обычно это большое печенье с обрамляющим его налепленным ободом, оно разделено крестообразно на четыре части, в каждой из которых налеплены или выдавлены небесные символы, подобные разрозненным элементам мира, о которых мы только что говорили. В «год-хлеб» клали фасолину, чтобы узнать, кто будет особо отмечен судьбой в наступающем году. А делили пирог так, чтобы не только всем домочадцам, но и всему миру досталась своя доля. Хотя выпечка и раздел «года-хлеба» тоже воспринимались как обряд гадания о наступающем годе, форма печенья, символически моделирующая Вселенную, и ее разрушение говорят о том, что и здесь мы имеем дело скорее с созданием сверхструктуры космоса перед хаосом поедания. (…)


206. – Послушай еще об одном случае сверхструктуры, выстраиваемой перед лицом будущих катаклизмов. В §197, когда народ на площади строил свое праздничное гражданское общество, один мой друг, архитектор по специальности, рассказал мне о своих мистических предвидениях. Он давно обратил внимание, что единение и сплочение армянского народа почему-то совпадает с возведением храма, имеющего в плане круг, а конец солидарности и рассеяние народа по миру – с разрушением такого здания. В VII веке армяне стали строить круглый храм Звартноц накануне арабских нашествий, а в X веке, после разрушения храма, большой массив армян покинул родные места. По той же закономерности строительство реплики Звартноца – церкви Св. Григория (Гагкашен) в Ани в начале XI века, стало знаком сплочения и процветания народа, а после разрушения этого круглого храма и гибели Ани в XIII -XIV веках народ снова рассеялся по свету. Когда обнаруживший эту таинственную закономерность узнал, что обломки Звартноца выложили вокруг круглого основания храма с целью дальнейшего восстановления, он еще до бурных событий §197 понял, что вскоре армянский народ снова должен сплотиться.

– Значит, он видел и последующий упадок?

– Об этом он мне не говорил. Но его схема питающаяся также архетипом Вавилонской башни (армяне должны были еще и «понимать друг друга»), удивительным образом заработала при драматических событиях в аэропорту Звартноц: заметь, название круглого в плане аэропорта, блокирование его пикетчиками, «разрушение» живой стены вокруг аэропорта спустившимися с небес военными силами, которые, в отличие от охранявших храм Звартноц бдящих сил – Звартноц (Zvart’noc) значит «[Обитель] бдящих [сил]», – были способны лишь карать и разрушать.

– Но упадок наступил гораздо позже, а не сразу после «разрушения» аэропорта Звартноц. Народ же еще больше сплотился на площади после «разрушения» Звартноца.

– Это был знак будущего упадка, а не сигнал к его осуществлению. И не забывай, что народ собрался на круглой площади, у круглого в основании здания Оперы и балета. Считают, что Таманян держал в уме храм Звартноц, когда строил свой «храм» культуры. Хотя вначале тот был задуман как Народный дом, через который должны были проходить колонны праздничной демонстрации, в здании был различим древний храмовый дух; недаром архитектора в сталинское время раскритиковали за «церковность» его творения.

– Значит, Таманян разрушил Гефсиманскую церковь XII -XII веков, чтобы на ее месте построить другую?

– Он был убежден, что возвел здание Оперы на том самом месте, где в далеком прошлом стоял языческий храм «песни и любви». Не случайно народ выбрал именно эту площадь для своего «политического праздника», на котором песня и любовь занимали далеко не последнее место. Не будем забывать и магию круга, притягивавшую народ именно к круглой площади, больше располагающей к хаотическому празднику. Когда митинги происходили в прямоугольном пространстве, у Матенадарана и на прилегающей улице, они в значительной степени потеряли свою непосредственность и веселость, стали более организованными и торжественными. Как видишь, магическая сила круга проявляется не только в естественных явлениях – их так много, что не стоит и перечислять, – но и в созданных культурой: по кругу движется человек во время древнего ритуала и «левого» блуждания, как в §145; ты обводишь кругом себя, чтобы охраниться, как в §98 и 145, или вокруг другого, чтобы стать его властелином, как это делают фокусник или каббалист; по кругу поставлены первобытные кромлехи и построен средневековый Звартноц, ему следуют и здание Оперы с круглой площадью, и народ, справляющий здесь свой праздник.

– Получается, что образ храма Звартноц одновременно и символ единения народа, сигнализирующий подъем его духа, и сверхструктура армянского космоса, сигнализирующая о его грядущем крушении? Как может быть такое? Не успеет народ пожать плоды своего единства, как тут же приходит хаос разрушения и все снова разбредаются кто куда.

– Не стоит переживать из-за этого. Между строительством и разрушением все же проходят века.

А символический образ Звартноца во время разрушения похож на Масленицу, которую в §201 встречают в начале праздника и уничтожают в конце. Кстати, образ Звартноца появился в те дни и в небе над городом: мне об этом рассказали очевидцы, видевшие его составленным из облаков.

– Масленицу разрушают участники праздника сами, накануне праздника, а символ Звартноца разрушили чужие, извне. И еще в судьбе Звартноца и подобных ему круглых зданий «национального единения» всегда решающее слово говорило землетрясение. Последний символ Звартноца тоже, наверное, не случайно был разрушен декабрьским землетрясением 1988 года. Поэтому я все же доволен, что новый кафедральный собор в Ереване построили не по образцу Звартноца, как ты того хотел.

– До сих пор мы говорили о культурном хаосе праздника. Мы строим модель нашего космоса, что-бы после хаоса разрушения он мог быть воссоздан. Мы делаем это и тогда, когда нас подстерегает хаос естественный. Потому армяне обращаются к идеальной модели своего космоса, трехъярусному, круглому в основании храму Звартноц, чтобы суметь создать его вновь после катаклизмов, ставших для них обычными.


207. – До сих пор мы говорили о рукотворном хаосе. Но, оказывается – мы видели это в предыдущем параграфе, – модель космоса нужна и тогда, когда нас подстерегает хаос естественный.

– Мы тут ни при чем. В конце §200 мы уже замечали в связи с парадами советского времени, что на демонстрацию нашей сверхструктуры собственно никто не смотрит: модель нашего общества нужна была самому обществу, чтобы воскреснуть после разрушения, но это ему, к счастью, не удалось. Еще мы заметили, что когда клетка готовится к своей смерти – делению, ее обычно невидимая структура становится видимой не в расчете на наш глаз в окуляре микроскопа. Сходным образом в периоды смут и гражданских войн, то есть во время политического хаоса, как правило, четко обрисовывается обычно невидимая структура общества.

Так в неспокойное для постсоветской Грузии время вдруг проявилась ее сложная этническая структура.

Ты можешь найти сходную закономерность в самых неожиданных примерах. Кризис, часто переживаемый больными перед выздоровлением, можно было бы назвать сверхструктурой болезни перед ее исходом. Говорят, что перед глазами человека на грани смерти проносится в сжатом виде вся его жизнь. В индийском представлении о кругах жизни подобная «выжимка» прожитой жизни становится программирующей моделью, определяющей каждую последующую жизнь человека.

Мы часто используем евангельские слова: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно: а если умрет, то принесет много плода», не обращая внимания на то, что речь идет об умирании зерна – модели, в которой запрограммирована жизнь, готовая к возрождению.

И последнее – история Ноева ковчега, пожалуй, самый яркий пример схемы, о которой мы говорили в последних параграфах. Перед всемирным потопом, водным образом хаоса, Ной строит ковчег как модель космоса, в которой мир запрограммирован по принципу «от всякой плоти по паре». Лишь подобное «семя» бывшего космоса способно выжить в волнах хаоса, чтобы развернуться в будущий космос.

– Ковчег не похож на узконациональную модель, принцип «каждой твари по паре» делает его универсальной космической моделью. Есть и другие универсальные признаки. На рельефах церкви Сент-Шапель в центре ковчега изображена трехъярусная вертикальная конструкция, приближающая ковчег к мировому древу. Но эта конструкция удивительным образом напоминает храм Звартноц. Есть даже мнение, что художник, создавший рельефы парижской церкви, имел перед глазами изображение Звартноца или его более поздней реплики Гагкашена, вывезенное армянами в Европу или запечатленное европейскими путешественниками, – настолько поражают сходство и совпадение деталей.

– Тогда получается, что универсальная космическая модель оформляется по образу армянской модели мира? Или правы те, кто думает, что сходство лишь случайное?

– Дело тут не в случае. Любой храм, будучи моделью мира, явно или неявно несет в себе структурные характеристики космоса. Но в храме Звартноц трехчастность передается самим его обликом,ее не нужно выявлять.

– Значит, модель Звартноца, которую в §206 мы воссоздавали перед катастрофой, – идеальная общечеловеческая модель, нужная для того, чтобы наш космос мог возродиться после любого, даже самого страшного, хаоса.



Из книги «Армянская идентичность в изменяющемся мире»

(Перевод с английского)


…Мы уже прошли по некоторым тропинкам, составляющим общий Сад Идентичности, хотя избегали давать определение нации и национальной идентичности как таковой. Трудно сказать, присуща ли своя иерархия тропинкам в направлении идентичности и сколько характеристик (какие тропинки) необходимы, чтобы запустить ее непостижимый механизм. На Тропе Веры мы видели, что в случае черкесогаев одной характеристики, а именно веры, было достаточно, чтобы восстановить остальные, обычно составляющие набор характеристик для групп, которые существуют в нормальных обстоятельствах. Иногда язык может играть только вторичную роль в процессах формирования идентичности, в других случаях он может заменить саму идею нации, как армянский язык в раннем средневековье означал «Армению» и «армян» (см. анализ выражения историка V века Павстоса Бюзанда «страна армянской речи» у Гросби и Айвазяна).

Здесь мы сталкивается с проблемой, уже упомянутой на Тропе Именования: есть два варианта перевода заглавия Hayots’ patmut’iwn у Хоренаци и других средневековых авторов – «История Армении» или «История армян» (оба варианта допустимы в рамках армянской грамматики). Те, кто переводит «История армян» (следуя Р. Томсону), сознательно или бессознательно избегают помещать Армению и армян раннего средневековья в контекст современного националистического дискурса. Здесь я хочу подчеркнуть, что для армянского языка в форме Hayots’ присутствуют оба значения – и земли, и народа, живущего на этой земле. Эта головоломка для переводчиков выражает на лингвистическом уровне (водном-единственном слове) то, что современный теоретик пытается выразить многословно, объясняя идею нации-государства. Конечно, было бы некорректно, говоря об истоках современного национализма, сравнивать средневековый армянский национализм с европейским национализмом XVI -XIX веков. Однако противоположный взгляд на реалии ранней армянской истории сквозь позднеевропейские очки также представляется неточным, как типичный продукт европоцентризма. Столкнувшись со схожими проблемами, Маркс, менее европоцентричный, чем современные теоретики нации, ввел несколько неопределенный термин «азиатский способ производства» для тех случаев, которые не соответствовали его теории капитала основанной на европейском опыте. Лишь изредка современные исследователи пытаются провести различие между европейскими и неевропейскими моделями нации – как это делает, например, Энтони Смит, различая западную и не-западную или этническую концепции нации, где в последнем случае речь идет «в первую очередь и преимущественно о сообществе, основанном на общем происхождении».

Некоторые специфические характеристики (западной) нации, такие как мобильность и культурная гомогенность, стали, согласно Эрнсту Геллнеру, результатом процесса индустриализации. Не вдаваясь сейчас в дискуссию по поводу понятия нации, я, однако, хотел бы отметить, что некоторые феномены, которые преподносят в качестве обязательных для «воображаемых сообществ», по всей видимости, воображены или по крайней мере преувеличены самими исследователями, пытающимися понять эти сообщества. Даже сам «изобретатель» термина «воображаемые сообщества» Бенедикт Андерсон, похоже, преувеличивает роль «печатного капитализма» в формировании нации, фокусируясь в основном на элитах и оставляя в стороне большинство крестьянского населения, не способного читать газеты. Однако некоторая виртуальная реальность в любом случае должна быть общей для членов сообщества, чтобы поднять его до таксономического уровня современной нации (таксономия – структура классификаций определенного вида объектов. – Прим. ред.). В этом смысле «печатная культура» Андерсона действительно играет роль такой виртуальной реальности.

Трудно сказать, такого ли рода виртуальная реальность объединяла армян в раннем средневековье в некое подобие пра-нации (используем этот термин, чтобы избегнуть обвинений в использовании для домодерных эпох современного термина «нация»), но тем не менее общая идентичность, похоже, существовала по крайней мере уже в V веке н.э. В любом случае средневековые армяне, по-видимому, обладали всеми характеристиками, которыми нынешние теоретики наделяют современную нацию – без учета, естественно, тех свойств, которые появились вследствие индустриализации и других отличительных черт современности. Следуя по уже исхоженным Тропинкам, мы можем сказать, что армяне имели чувство общей истории и «веры в историю» (заголовок книги Сьюзан Патти, относящейся к совершенно другой сфере армяноведения) с главной «священной книгой», написанной Хоренаци, к какому бы веку раннего средневековья ни относили ее создание ученые-гипокритики или гиперкритики. У армян также был общий эндоэтноним Hay – имя, которым они называли сами себя; подчеркнем, что многие современные нации, например, французы, которых аналитики особенно любят приводить в качестве классического примера модерной нации, обрели эти свойства совсем недавно, только в современную эпоху. Характеристики, относящиеся к языку, тоже свидетельствуют в пользу армянской «пра-нации»: согласно Р. Ачаряну и Г. Джаукяну в V веке армянский язык был гораздо более гомогенным, чем столетиями позднее (…) Можно вспомнить языковую политику утверждения национального языка в современных нациях-государствах, таких как Франция, однако мы можем только догадываться о причинах подобной языковой ситуации в Армении раннего средневековья – ситуации, которая в любом случае выглядит типологически более близкой к положению дел в современной нациигосударстве, чем принято думать.

Как мы упомянули на Тропе Языка, еще одну лингвистическую характеристику современной нации в раннесредневековой армянской действительности недавно отметил А. Айвазян – выражение идеи превосходства армянского языка над другими. Такой феномен справедливо считается свидетельством возникновения идеи нации, в Европе эти идеи артикулируются только в XVI -XVII веках при формировании наций европейского типа (см. у Л. Гринфельд). Любопытно, что лингвистическая модель, которую в Англии и России мы видим на вершине политической славы, в Армении впервые появляется в произведениях Егише, который описывал Аварайрскую битву за веру, обсуждавшуюся нами на Тропе Веры, и считается ее участником. В этом случае дискурс, связанный с нацией, возникает не на ее пике, а в критический период национальной истории.

На Тропе Веры и других тропинках мы уже узнали, что религия – другая принципиально важная характеристика, которая благоприятствует национальной идее в ее современной форме. Вспомним гордость армян, «официально» первых христиан, особенно проявившуюся в 2001 году. Каким бы странным ни мог иногда показаться стороннему наблюдателю этот «комплекс первопроходца» у армян, в данном конкретном случае «первенство» важно в смысле первого обращения государством населения в христианскую веру, которая вскоре, после отвержения догматов Халкидонского собора, приняла вид «национальной» религии. Введенная «сверху» религия становится «нациостимулирующим» фактором, чье действие можно сопоставить с механизмами современного образования наций-государств. Прибавим к этому консолидирующую роль алфавита, созданного в начале V века.

Конечно, процесс консолидации был бы невозможен без материальной основы – например, гомогенность языка должна была сформироваться гораздо раньше, чем она была зафиксирована в V столетии. Здесь необходимо обратиться к более ранним стадиям истории Армении и армян (в двойном смысле слова Hayots’), чтобы найти предусловия, ведущие к этой необычной формации армян по типу нации в раннем средневековье. Возможно, будущий исследователь этой темы сфокусируется на общей проблеме реформ (одной из которых было обращение в христианство), которые могут играть важную роль в создании реальной, а позднее и виртуальной основы для консолидации народа в протонациональное, национальное или постнациональное сообщество.

В заключении этой «эссенциалистской» (эссенциализм – научное представление о нации, культуре и т.д. как совокупности изначальных ценностей и свойств. – Прим. ред.) разветвляющейся Тропинки я сошлюсь на схожие идеи Стивена Гросби по поводу древнеармянской нации. Говоря об Армении в IV и V веках н.э., он фиксирует условия, «которые, по-видимому, свидетельствуют о существовании двух референтов коллективного самосознания, конститутивных для нации Армении, это – юрисдикция над связным регионом, территорией, и язык (после 400 г. также армянский алфавит, единый для «римской» и «персидской» Армении), который считался общим для армян на всей занимаемой ими территории. Гросби добавляет также третий референт – «веру в общее происхождение всех армян».

Говоря о структуре подобной нации в раннесредневековой Армении, мы не имеем в виду, что армянские идентичность и нация с незапамятных времен никогда не менялись в течение истории. Я не выдвигаю таких примордиалистских (примордиализм – аналогично эссенциализму есть представление о наборе изначальных (примордиальных) и не меняющихся со временем свойств этноса, нации и пр. – Прим. ред.) утверждений, но думаю, что некоторая преемственность в национальной идентичности армян существует и может быть прослежена по крайней мере вплоть до V века. В любом случае современная армянская идентичность, по-видимому, не может быть столь «модерной», как нас уверяют современные теоретики, по крайней мере этот вопрос требует в будущем детального анализа. Используя ключевой концепт современного дискурса о национализме, мы можем сказать, что структура, подобная нации, по-видимому, изобретена армянскими националистами гораздо раньше, чем их нынешними соседями. (…) Можно сравнить тоталитарный уклон современных европоцентричных инструменталистов (сторонников концепции, согласно которой этничность считается инструментом достижения определенных целей. – Прим ред.) к омоложению наций и навязчивую идею Фоменко обрезать все национальные генеалогические деревья, чтобы они соответствовали русскому, которую мы обсуждали на Тропе Предков. Конечно, «высокие» национальные деревья должны иметь некоторые механизмы «роста» – необходимы стабильные каналы, через которые национальная идентичность, будучи однажды изобретенной, передается следующим поколениям. Это наиболее уязвимая точка реконструкций «древнего национализма». У нас нет детальных антропологических описаний тех времен, чтобы реконструировать надежные механизмы передачи информации. Многие такие механизмы могли иметь устное происхождение или корениться в «низкой» обыденности повседневной жизни, которая никогда не интересовала элитарных историков. Для армян возможным механизмом преемственности их «исторической», ориентированной на корни идентичности могли быть исторические побочные продукты обрядов, проводимых образованными «националистическими» священнослужителями, и литургия в целом (в традиции Армянской Церкви канонизация мучеников за веру и отечество прослеживается уже с конца 30-х и начала 40-х годов IV века – см. у Варданяна и Бадаляна). Я имею в виду не столько историю в современном академическом смысле, сколько ключевые исторические стереотипы, такие как Аварайр (в V веке был введен день памяти 1036 мучеников, павших в Аварайрской битве, – день Вардананц. С XIV века он отмечался в четверг недели, предшествующей Масленице). Конечно, это всего лишь предположения, основанные на косвенных источниках. Присутствие темы Аварайра в обрядах поддерживалось присутствием образов героев битвы в канонических церковных песнопениях-шараканах, по крайней мере начиная с XII столетия.

Период классического средневековья (X-XII века), иногда оцениваемый как Армянский Ренессанс (см. у Чалояна), представляет особый интерес как период возрождения раннесредневекового «изобретения нации». Неудивительно, что «националистическое» восхваление армянского языка у Егише повторилось у Вардана Аревелци, Мхитара Айриванеци и Ованнеса Ерзнкаци в XIII веке, затем было подхвачено Григором Татеваци в конце XIV века и, наконец, Микаэлом Чамчяном в XVIII веке (см. у А. Айвазяна), в то самое время, когда формирующийся европейский национализм, например, русский, также использовал схожие формулы. Говоря о «национальных» реалиях древности, я ссылался на «националистических» интеллектуалов, таких как Егише, но, как я уже упоминал, мы очень мало знаем о народе, образовывавшем сообщество, где я пытаюсь найти черты, по крайней мере, протонации. Здесь я в известном смысле следую современному анализу национализма, который часто ссылается на патриотичных интеллектуалов XIX века как на изобретателей современного концепта нации. В армянском случае таким интеллектуалам, как романист Раффи, также приписывалась роль демиургов современной армянской нации (см. у Сюни).

Вопрос заключается не только в односторонности теоретиков национализма, он отражает гораздо более общую проблему интерпретации письменных источников. (…) Неправильная интерпретация происходит не только вследствие недостаточного мастерства интерпретатора или, наоборот, его умения лгать, но также из-за «лживости» источников. Это представляется не случайной особенностью, но их обычной и существенной природой. Человек, вовлеченный в изучение современной истории, может видеть, как происходят возможные ошибки в интерпретации письменных источников. Будучи антропологом, который работает плечом к плечу с историками современности (моя работа отличается, возможно, только фокусировкой на живых источниках, в отличие от письменных), я имел ряд возможностей определить происхождение ошибок в письменном источнике, призванном стать документом для будущих историков. Например, во время полевых исследований на улицах и площадях Еревана в 1988 году, занимаясь поисками конкретной листовки (этот малый жанр письменных источников про- изводился в изобилии во время бурных митингов, которые мы еще обсудим на будущих тропинках), я обнаружил переписанную от руки копию, где отсутствовало интересовавшее меня место. Мне удалось выйти на копииста – оказалось, это образованная женщина, которая преднамеренно выпустила часть текста, поскольку та ей просто не понравилась. Остается надеяться, что будущему историку повезет больше, чем мне, и он найдет где-то в редком архивном собрании оригинальный экземпляр листовки, чтобы наши потомки избежали на этот раз проблемы неточности источников. В ходе митингов я отметил много случаев, когда даже устная речь при немедленной записи таким же образом искажалась. Эти, казалось бы, банальные размышления лежат в основе этнографии современности, которая, по контрасту с историей современности, менее заинтересована в ранее известных моделях и менее ориентирована на них.

В случае теоретиков нации и национализма мы часто сталкиваемся, по всей видимости, с той же проблемой интерпретации источников на ином витке. Многие ученые часто попадают в ловушку «идеальных воображаемых сообществ», представляемых такими местными националистами, как Раффи. Последние следовали идеальным моделям европейского национализма, а не реалиям своих сообществ, которые выглядели бы совершенно иначе для антрополога, применяющего «безразличный» метод наблюдений. Можно привести и другой пример: если будущий историк займется изучением только письменных источников, оставшихся после армянских интеллектуалов Мадраса конца XVII века, он придет к выводу, что армяне в Армении уже в эту эпоху достигли уровня гражданского общества европейского типа. Хотя на самом деле антропологическая армянская реальность была очень далека от такого сконструированного идеала, который в настоящее время стал еще одним примером, подпитывающим армянский «комплекс первопроходца». Ситуацию с письменными источниками можно сравнить с ситуацией в советологии, западной научной дисциплине – только после коллапса Советского Союза некоторые ученые обнаружили, что изучали не реальных людей, но воображаемое советское общество, каким его представляли, с одной стороны, коммунистическая пропаганда, с другой – инакомыслящие антикоммунисты (см. у Бреммера и Тараса). (Мы вернемся к этой проблеме на Тропе обратно в Доисторическое прошлое.) Как я отмечал выше в отношении «древнего национализма», исследователи часто пренебрегают людьми, которые являются объектом теорий нации, но это получается не в результате небрежности как таковой, а вследствие недостатка наших знаний. (…)

Я имею в виду снисходительный взгляд свысока, которым теоретики смотрят на тех незнакомых с теориями нации людей, которые могут проявлять национальные черты в повседневной жизни. С некоторым преувеличением, рискуя быть обвиненным в эссенциализме, я бы закончил эту тропинку итоговым утверждением, что в некоторых случаях (включая армянский), в то время как теоретики вводят нацию на уровне мысли и формируют ее в словах, их «изобретение» неосознанно функционирует веками на уровне действий.


В оформлении материала использованы рисунки Левона Абрамяна

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>