вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Пылающие горизонты" - Дживан АРИСТАКЕСЯН

05.11.2007 Дживан Аристакесян Статья опубликована в номере №1 (10).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

Главы из книги "Пылающие горизонты" Дживана Аристакесяна


Дживан АристакеснянДживан Овакимович Аристакесян прожил долгую, богатую событиями жизнь. О ней можно было бы многое рассказать, но пусть лучше будущие читатели узнают обо всем из первых рук — воспоминания этого талантливого человека непременно будут издаваться и переиздаваться, переводиться на разные языки. Их автор родился около 1905 года, скончался в 1996-м, оставив после себя пятерых сыновей — Гаруна, Аванда, Армена, Сюнита и Сасунита. «Я дал жизнь пятерым отпрыскам мужского пола и воспитал их, — пишет он в заключительных строках своих воспоминаний. — Это и есть дорога к процветанию моего народа, моей нации. «Сердце рода» — вышло из-под пера Варужана. «Мой род» должен расти, чтобы мы победили...». Осталась еще память об исключительных честности и порядочности Дживана Аристакесяна, осталась история его жизни, которую дети знали по устным рассказам. Теперь эту историю, этот «завет дерджанца Дживана из Бардзр Айка» должны узнать люди.

 

Пишу предисловие. Многое нуждается в шлифовке, прозрачном, ясном изложении. Раньше не было возможности это сделать. Слова, мысли громоздились без конца, переплетались, мешая их очередному приливу, рождая бессилие. Мне было что сказать, но сказанное никуда не годилось: не хватало или знания языка, или зрелости.

Моя индивидуальность и все, собранное мной, не мертвый остов, но наследственная особенность, моя суть, полученная от матери и отца. Все, что я написал, сказал, — спасенные из ада прошлого крохи и частицы, свидетельства моей личной жизни и жизни народа. Хоть бы их довести до ума — редко выпадает такая удача. Ведь я не раз обречен был исчезнуть, мое существование не должно было продлиться долго — однако случилось чудо, и я в состоянии письменно свидетельствовать обо всем, что было. Тем самым я становлюсь правдивым hишатакараном (страницей памятных записей из старинной рукописной книги. — Прим. перев.) из первых рук, чистым и полноводным первоисточником. Дожив до такого возраста, я теперь в состоянии отсортировать, отредактировать путаные записи, однако уже невозможно упорядочить их согласно последовательности событий, мест и дат моей жизни. Единственная возможность — взяться за один конец нити, не утяжеляя бремя новыми историями и новыми задачами.

Что поделаешь, во многих вопросах я сам себе собеседник, и никому другому не принадлежу. Ничья мысль для меня не ориентир и не может служить таковым — ведь она не моя. Чтобы стать моей, она должна исходить от всех Нас. Сам я нахожусь среди Наших, вместе размышляем, объединяясь в единое целое — Мы. Тот, кто находится среди Нас, находится и во мне. Вне целого, вне моего народа меня нет. Я не личность-ноль, но единица целого. Но это именно моя единица, а сам я вовсе не «призывник», тянущий чужое кормило.

Индивидуальная личность — не осколок. Это скала, формирующая природную самобытность родной земли. Я — скала моей Армении, меня невозможно превратить в пыль — опустеет место.

Я существую для того, чтобы единицей Целого, через собственное Я соединяться со всеми.

Во мне ясно запечатлены смысл и роль моей личности, мое предназначение воспламеняет меня — быть полезным, быть сражающимся воином. Таков я.

Дживан Аристакесян

 

Должен ли я вспоминать или нет — кто скажет?

Мое появление на свет. Колыбель, отчизна — что с ними случилось и почему?

Первое представление о матери я получил, когда сосал ее грудь, — мать была для меня животворным источником (որպես կենաց աղբյուրի).

Помню, как возле стены нашего хлева тлел поминальный костер отца, рассыпая последние искры в утренней прохладе. Я не понимал, почему поднялся так рано, что произошло. Дед был со мной, он был печален. Камни на кострище совсем почернели от дыма. Почему я глядел на них, вороша золу, — не знаю. В глазах дедушки Тацу блестели слезы. Вот оно, мое первое воспоминание.

Я спросил деда, что это за костер, почему его разожгли снаружи, у нашей стены. Дед молчал, уйдя в свое горе. Не помню, что он сумел мне тогда объяснить, — понял потом. Мне показали отцовский надгробный камень на кладбище — с тех пор я навсегда запомнил это место.

Деревенское кладбище находилось на самом обильном землей, ровном участке у подножия возвышенности — ниже, чем наш квартал домов рода Рстак. На краю бил родник, воду которого отчего-то не любили пить. Возле родника стоял дом нашего Пилоенца. Дома были выстроены вдоль улицы, которая сворачивала вниз, на юг, до нашего дома и гумна. Под нашим гумном проходила дорога, она утыкалась во двор часовни, служивший одновременно и деревенской площадью. По нашей восточной стороне дороги род за родом (տոհմ առ տոհմ) стояли дома армян, с западной стороны беспорядочно лепились курдские лачуги.

На границе с армянским кварталом, на склоне холма, обращенном к реке, располагались дома рода Али Осман-аги. Несмотря на истинно турецкое имя, Али Осман-ага был курдом, новоиспеченным главой села, который получил предназначенные турку полномочия.

Он имел право наложить лапу на любой кусок деревенской земли. Взамен должен был всячески доказывать свое полное отуречение и отрешение от всего курдского. Кроме того, Али Осман обязан был посещать время от времени турецкую молельню села Карагулаг, которое являлось «мюдюрликом» (опорной военной точкой) подрайона. (Мечети еще не заимели — из-за недостатка турецкого населения.)

Хоть он и принял на себя эту последнюю обязанность, тем не менее относился к ней чуть ли не с ненавистью, толком не исполнял. Нисколько не злоупотреблял и правом сбора оплаты с жителей.

Его покойный брат Торун участвовал в защите нашей деревни (армян) от разбойного нападения. Жителей удалось спасти от разорения и грабежа, но сам Торун был тяжело ранен и вскоре умер. Али Осман остался последним из братьев, и ему пришлось отуречиться. Видно, так было предрешено судьбой. Он имел двоих сыновей, которые пошли скорее в своего дядю, нежели в отца, были такими же добрыми соседями. Жена Торуна Ханум досталась после смерти мужа Шавли, старшему сыну Али Османа, став для него и женой, и матерью. Эта Ханум была матерью двух юных прекрасных дочерей. Девушек берегли для младшего сына Османа, Хайдара, в качестве двух невест. Хайдар-Хайдар — ни разу не приблизился к тому, что доставалось даром. Бедные девушки созрели, томились и сгорали зазря, а Хайдар распевал песни и грезил о других женщинах.
 

* * *

Наши хлев и овчарня имели смежную стену и общий вход. Внутри оба помещения разъединялись. Большой хлев удлинялся к западу, в сторону часовни. Общая крыша накрывала и сеновал, и зернохранилище, стоявшие с краю. Зерно хранили, предварительно очистив и рассортировав.

Разделительные стены между амбарами были заботливо выложены из кирпича. Все заполнялось отборным багряным зерном урожая — зерна одно к одному, похожие на капли трудового пота. Амбары были полны до краев, или хотя бы наполовину, добром наших полей и очага деда Тацу. Он был «тирацу» нашей деревни — дьяконом. Наверное, именно это слово на моих детских губах превратилось в Тацу.

В последние годы Тацу стал оставлять значительную часть урожая на продажу. Продавали за золото лазам Гюмушхане Трапизона. Они приезжали верхом в нашу маленькую деревню и брали зерно за оговоренную цену. Мой Тацу — «Рстакский мавин», как называли дьякона турецкие служащие — считался владельцем толстого кошелька.

Лучшие поля села принадлежали нам — самые большие, расположенные на разнородных участках местности. И названия у них были своеобразные: «Срни» (Осевое), «Кашдзор» (Нижнее ущелье), «Джрарби» (Орошаемое), «Авет-хан», «Цоцвор», «Ампаджур» (Дождливое), «Дубан» и т.  д. В памяти отпечатались дедовы слова: «Каждое из них надо неделю жать, на каждом съесть по пятнадцать подносов с пловом, выпить двадцать пять горшков тана с мацуном, опустошить двадцать казанов галаджоша (блюдо из чечевицы, отцеженного и высушенного кислого молока, топленого масла и жареного лука. — Прим. перев.) и тулум (бурдюк (тур.). — Прим. перев.) каурмы-кохма, пять мисок пота пролить, десять раз засыпать здесь и просыпаться, силу десяти буйволов приложить. А то как же! Урожай пшеницы жнешь — хей, коса! Вон как велики скошенные стога. Остальное пусть серпами срезают-подчищают и вяжут в снопа...»
 

* * *

У моего дедушки Геворга (Тацу) было трое сыновей — Назар, Оваким, Седрак. Наш род жил патриархально в общем доме под его твердой отцовской рукой (նահապետական կարգով` մի հարկի ու հոր ղեկավար ձեռքի տակ). Ни сыновья, ни невестки не смели нарушить заведенный порядок. Каждый должен был знать свое дело, исполнять свои обязанности. Поручения давал, конечно, Тацу. Ворчание тут же наказывалось. Помню одну из строжайших мер его наказания. Он собирал невесток в тонратуне (помещение с печью-тониром для выпечки хлеба и приготовления еды. — Прим. перев.), запирал дверь, брался за дубинку «для снох» и лупил их, пока те не просили прощения, обещая, что больше не будут.

Мой отец Оваким рано умер, и мать осталась вдовой. Она была внучкой священника из села Гарнпетак. Дедушка много занимался вопросом женитьбы моего отца, долго не мог выбрать невесту. Потом через свою старшую дочь, которая вышла замуж в Гарнпетаке, нашел мою мать и привез в невесты сыну. Но, увы, к несчастью матери мой отец страдал от болезни почек. Пытаясь вылечить сына, дедушка возил его далеко, до самого Марзвана, но безрезультатно. Отец слег и скончался, оставив молодую жену и детей. Маму звали Бахар (по-персидски — весна). Она была чрезвычайно красивой, с ясным взором, грамотной и разносторонне одаренной. Ее часто называли вторым именем — Гоар.

Седрака, младшего из отцовских братьев, постоянно хотели забрать в «аскяры», и он все время был в бегах. Я не помню ни его работы, ни присутствия в доме. У его жены Ягут (Югабер) было трое или четверо детей. У меня тоже были две сестры, но они умерли по неизвестной мне причине, и я остался единственным потомком рано ушедшего отца.
 

* * *

Изредка мы забирались поиграть на нашу крышу. Она была неудобной, наклонной, годилась только для пряток. Крыши в нашей деревне были двух видов — «конт» и плоские. Благодаря водоразделу с первых мало капает во время дождя, хотя от капель все равно спасения нет. Плоская крыша при условии плотной заделки гораздо надежнее. А какая чудесная из нее игровая площадка! Мы собирались на крыше большой комнаты деда и играли вдоволь! Для групповых игр самым удобным считался наш широкий и ровный ток.

Наш хлев был достаточно большим, с двусторонними яслями, разделенными прутьями на отдельные отсеки для животных согласно их виду и возрасту. В самом начале, в темном углу, помещались буйволы и буйволицы. Их ясли на цепях были отделены друг от друга бревнами. За ними следовали быки, коровы, телки с телятами. В другом ряду — волы. В дальнем конце, на западной стороне, находились лошади и ослы. Выход вел к большому сеновалу. Запах снопов сена доносился до самых дальних уголков хлева. Иногда грубые стебли размельчали, и они тоже шли в пищу. В результате в яслях почти не оставалось объедков.

Каждый день навоз чистился и собирался в неглубокой яме в середине хлева. Здесь на прочном столбе висела навозная корзина. С помощью крепкой ручки ее взваливали на спину и тащили к месту сбора навоза. Были далекие и близкие места — ровные, с разделительными линиями.

Выход из овчарни отделялся от общего выхода из хлева, хотя коридор был общим. В овчарне, отдельно от ягнят и козлят, стояли молчаливые овцы и козы. Между ними располагалось место для кур — гнездо за гнездом, сам насест и т.  д.

Не было у нас ни в чем недостатка, не знали мы бедности. Оставался излишек на то, на се — кусок на черный день. Мой дед со своими сыновьями создал благополучную жизнь. Он мог нанять и пастуха, и пахаря, в зависимости от необходимости, от времени года. Это в какой-то мере очищало деревню от осадка бедности.

И благосостояние, и бедность имеют свои истоки и причины. Некоторые не сохраняли, не приумножали свое хозяйство, а наоборот — забрасывали, распродавали. От них уходили работники, и сами они не были работящими. Не способные объединиться, нерасчетливые, они с легкостью разорялись или их разоряли. Разорением пользовались настоящие дельные хозяева (գործարար մասի տնտեսատերերը) вроде моего деда.

* * *

Деревня была совсем маленькой — границы перекрыты с четырех сторон. Нам остались только склоны, обращенные к деревне, и ущелья. На востоке земли захватили жители Карагулага, на юге — протурецкие курды Торосы, или Толосы, на северо-западе находились овчарни пограничных курдов Байбурта. Не было никакой надежды на жалобу, на требование, на право. Хоть бы сохранить от грабежа то, что есть.

Здесь к месту вспомнить и уточнить: раньше ни в одной из окрестных деревень не было чужих, иноплеменников. Стояли старинные армянские села — большие и маленькие. С XVIII века, когда армянские области были разделены на османские административные районы во главе с военными правителями-каймакамами, началось проникновение чуждого элемента. Армянство Карагулага было попрано и отуречилось. Появились курды, захватили все ущелья и пастбища.

Жаловаться куда-либо не имело смысла, если человек не хотел погибнуть на месте или стать изгнанником. Разбойный сброд — заптии (жандармы (тур.). — Прим. перев.) и янычары, наделенные полицейскими обязанностями, стали хозяевами во всей Армении. Отуречение сотрясало хребет Армянского мира, армянского народа.

Я достаточно осязаемо воспроизвожу в памяти приметы того времени, когда начинался мой жизненный путь. Как я доволен! Ведь это не так уж мало — сохранить и передать дальше считанные воспоминания об исчезнувшей реальности. Насколько крепко ты был в детстве связан с родным миром, настолько потом немеркнущая память переполняет тебя своим бременем. Ты там — в этих воспоминаниях: до конца открыться не можешь, остаться наедине с собой — никогда.

У какого из поколений армян остались яркие и красочные воспоминания — не могу сказать, нет такого поколения. Память нашего — тьма, а во тьме — кинжал и жадный до крови ятаган...

Дерзни вспомнить. Вспомнить — это рана, гнев и языки пламени. Воскресение, восхождение к отмщению и меч...

Все это ты — мое поколение, ты не должно умереть. Ты выбралось из смерти к бессмертию — как теперь умереть? Но что за польза в бессмертии, когда смерть твоя запечатана множеством других смертей — без погребения, без могилы. Здесь, в этом мире жизнь твоя стоит на смерти. Такая жизнь — тоже смерть, белая смерть. Пусть сгинет жизнь без родины, когда народ стынет от останков прошлого. Он не улыбнется, ему не станет теплее — сердце вынуто.
 

* * *

Зимой мы играли в хлеву. Здешний работник Сако к каждому из животных относился, как к родному существу. Здесь же сидели ночь напролет люди — ворчали и грустили. В последний год хлев разобрали и построили на его месте светлую внешнюю спальню. Я помню, как ее строили, как ездили мы вместе с дядей Назаром за строительным камнем в поля на деревянной, запряженной волами телеге. Мы играли, а дядя собирал камни и клал их на телегу. Потом постепенно стены, большей частью оштукатуренные саманом, превратились в комнату. Здесь ночевали гости (или грабители), мы с Тацу. Печку топили кизяком и «газом» — так называли хорошо горящие колючки. Был предусмотрен также маленький камин на углях, где готовили кофе.
 

* * *

Иногда к моему Тацу привозили больных чесоткой детей. Помню один случай. Рано утром к деду привели девочку, нашу ровесницу. Была она из рода Варданенц и пришла с отцом. Дед потребовал, чтобы ее привели непременно голодной. Я стеснялся девочки, девочка — меня, будто нас сватали. Отец указал на пораженный участок на шее. Дед оторвал прутик от свежего, неиспользованного веника, очистил его ножом и стал медленно чесать пораженное место, совершая крестообразные движения и бормоча какие-то слова. Позже, я его спросил:

— Дед, что это ты делал?

— Есть такая секретная молитва — чешешь прутиком, шепчешь молитву, и зуд проходит. Вырастешь, и тебя научу.

Позже, я взял себе за правило унимать зуд палочкой или заостренной спичкой. Кожа не воспалялась, а зуд проходил. Попробуешь почесать рукой, начинается воспаление. Кстати, слова молитвы дед так и не успел мне передать.
 

* * *

В хлеву мы играли в прятки, устраивали петушиные бои, боролись. Здесь мастерили хорошие, крепкие мячи из выпавших волос домашних животных. Были они упругие и прочные — совсем как современные резиновые мячи. Остальное время проводили на крышах, на току или в полях.

Не могу забыть многоцветье наших оврагов и полян! Мы мелькали, как радостные бабочки среди настоящих бабочек, вспыхивавших разноцветными красками. Знали все виды съедобных корешков и зелени — где они растут, когда созревают, знали внешний вид и названия трав и цветов, свойства дуплистых деревьев, знали способы составления букетов, особенности плетения венков и еще много других тонкостей.

Гордились, если нам поручали пасти ягненка или козочку или вести их домой. От прохладных и прозрачных родников набирались силы бессмертия. Следили за топтаньем коршунов и орлов, пареньем соколов, стаями скворцов в материнских, солнечных объятьях природы, в книге растений и дыхания жизни. Насекомые, пчелы, жуки, пресмыкающиеся, гнезда с яйцами, птенцы, зрелища борьбы за выживание. Уроки открывшегося нам мира, познание страны. Гребни гор, дальние горизонты и центр всего света (աշխարհի կենտրոն)— наше село.

Еще многое предстояло узнать — вечерние сказки в большой комнате братца Лускена, мужские зимние выдумки, музыка, игры, долгие ночи с уходом за животными, обедами, обрядами... Зимними вечерами лисы подкрадывались к деревне и начинали перед нами свои озорные игры на снегу. Кому было стрелять? Армянин не имел права на ружье. Были ружья у Шавчи и Темура, но зачем им стрелять? Пусть себе лисы играют, радуют детей и дразнят собак. Вдруг поутру слышишь: «Волки пришли ночью в деревню и унесли собаку братца Мартироса». Для защиты от волков на шею собакам вешали шипы, но и это не помогало. Сама собака должна быть смелой, чтобы противостоять волку. Почему я всегда воображал волка в образе турка? Часто нас убаюкивали: «Тихо, злой турецкий волк бродит неподалеку, услышит, придет — спи...»

Зимой, глубокой, темной, снежной ночью слышался голос: «Э-гей, помогите, сбились с дороги!.. Нас засыпало, помогите, армяне!..» Жители вставали, выходили из своих домов, зажигали факелы, перекликались, брали с собой веревки, палки, ножи. «Уже идем, сейчас доберемся! Голос подайте!»

Помню, как под утро приволокли двоих. Опытные хозяйки взялись за дело — обливание холодной водой, обтирание, обливание горячей... Люди открыли глаза, их удалось спасти.
 

* * *

Ах, какие были весны — зеленые, журчащие, с горестями, песнями и пахотой... Фыркали буйволы, били об их лбы пасхальные яйца, телята прыгали, коровы воротили морды по ветру, быки рыли землю копытами. Все купались в солнечном свете, открывалась оттаявшая грудь природы. Теперь пишу из такого далека — все это украдено у меня, этого больше нет. Если б я мог, взвалив на плечи свою старость, свои раны, вернуться туда, назад. Каждый камень, каждый листок бы облобызал, слезами иссохшей от горя души оросил бы всю деревню.

«Это я, Дживан, внук Тацу. Простите, опоздал. Я уже не ребенок, у меня не осталось ничего от прошлого». «У-у-у, — засвистело бы в ответ с четырех сторон. — Где ты, наш наследник, на кого нас покинул?.. Месть, месть, месть...» Что я смог бы ответить?

Нет их больше.

Они с незапамятных времен были единственными жителями земли Армянской. Свод над Армянской страной — они пахали и сеяли, их существование было залогом вечности края, народа.

hОровел-ho-ho-ho!

Они пахали и сеяли, молотили и собирали зерно, возделывали родную землю, творили сказания о мире, стремились к книгам, возводили купола, они трудились в поте лица, поскольку не засматривались на чужие земли. Принадлежащее им было чистым, священным, справедливым.

Прошедшее, как ветер, дует в лицо, видения завораживают и исчезают.

Люди стоят и смотрят на чужака — кто он, откуда, что его беспокоит? Пригласить в гости или человек он подозрительный? Спрашивают, кто ты, зачем блуждаешь, куда идешь, божий человек или чертов, о чем горюешь?

Что за человек такой — без своего дома, своего крова?

Человек имеет свой родной мир, армянин — армянский.

Но много вокруг разбойных собак — откуда они взялись, чего хотят? Наша страна была нашей, их страна пусть останется у них. Зачем кочуют эти захватчики, о Господи!

«Цо! Какой Господь? Аллах обрушился на нашу страну, вырезает армян», — такие голоса уже слышали корни всех армянских сел. Неужели вода должна изменить свое течение, черная вода (река Кара-су, в переводе с турецкого «черная вода». — Прим. перев.) должна окраситься кровью, Евфрат должен вспениться трупами?

Нет, нет — вон наши буйволы, они все те же, спокойно работают.
 

* * *

Однажды вол по имени Хендук своими дурными рогами сбросил меня с ярма вниз. Дядя Назар специально плеснул мне в лицо водой из ручья, чтобы прошел испуг.

Местные волы были малорослыми, в работе больше ценились крупные, с роскошными рогами. Такие волы были в Карсе, у российских армян. И дед мой поехал туда через Карин, привез двух великолепных волов — «Партева» и «Терндаса».

Полей много, урожай обильный, скирды большие — пусть тащат до гумна. Ух, как скрипела груженая повозка, большая, как крепость!
 

* * *

Кому песни петь под игом? Бессердечно грабили и облагали налогами, забирали в солдаты, золота требовали. Что за армия — бессмысленная бойня. Мало-помалу, всеми правдами и неправдами старались лишить армянские села средств к существованию.

Получалось так: «Пока гяур-армянин думает, турок-таджик действует» (Թուրք-տաճիկն է գործում, հայ-կյավուրն է մտածում). (У нас всех пришлых называли таджиками.) Под предлогом хранения оружия арестовывали людей, сжигали дома с живностью и всем имуществом. Повсюду сеяли шпионов. В последний год к нам приставили одного паршивого тощего черкеса, поселили в разоренном армянском доме на берегу речки — с участком, амбаром, со всем, что полагается. Он был полицейским осведомителем Карагулага.

 

* * *

Как я уже говорил, у нас было много животных, дающих молоко, — и коровы, и буйволицы, и овцы, и козы. Порой использовали и ослиное молоко, как лечебное средство.

Сыры «чивил» разных сортов — творог, сливочное масло и жир в глиняных горшках всевозможных размеров. Мацун и сливки были ежедневным и главным лакомством. Каждый день разжигали тонир, готовили еду как положено — гата-халва, хавиц (сладкая каша из поджаренной на масле муки. — Прим. перев.), повседневные закуски. Яичница на меду была особым лакомством, так как меда в деревне было мало и его редко употребляли.

Телята, жеребята, козлята, ягнята и щенки жадно сосали материнские сосцы, как и мы, дети, годами сосали материнскую грудь. Очень трудно было отучить ребенка от груди, чем только ни пробовали мазать — и перцем, и грязью, и сажей, и чесноком, и соком горькой сливы.

Болезни были исключением и лечились простыми средствами, если только не оказывались смертельными. Главное средство — курси (низкий столик, который устанавливали в самом теплом месте тонратуна, над тониром и часто накрывали овчиной или одеялом, чтобы сохранить под ним тепло. — Прим. перев.).

Согреешься под ним — проходят озноб, дрожь, и ты здоров.

Мы хорошо знали, что есть в сундуке у бабушки Змо. Он открывался один раз в день втайне от нас. Но где бы в доме мы ни находились, чуяли запах и кидались к нему. Ну, бабушка Змо, попробуй, высвободись, — как отгонишь детей?

— Дай сахара, дай тутовых ягод, дай сушеных фруктов, дай изюма, ну, дай немножко.

Не успокаивались, пока каждый не получал поровну.

— Берите и выходите во двор — заберите козленка, ягненку принесите свежей травы. Тацу зовет, идите...

Была в доме кладовая, полная до краев припасами, туда вела дверь с тыльной стороны. Иметь запас — естественный смысл работы крестьянина. В самом деле, жизнь всего живого основана на этом первичном инстинкте.

Невозможно представить кладовую без кувшинов с каурмой. Всю зиму их опустошали один за другим — вкусная, с жиром сверху, готовая к употреблению.

Фруктов в нашей деревне не было. Дерджан — преимущественно край пшеницы. В деревне не было ни земли для садов и огородов, ни воды в нужном количестве. Повсюду только поля и пастбища. Это осталось застарелой привычкой — наверное, боялись привлекать внимание внешней красотой.

На западной окраине деревни, у подножия Большой горы росли дикие яблони и груши местного сорта. Заросли были присвоены Али Осман-агой, поскольку весь северо-западный склон горы находился под его присмотром, но пользоваться плодами могли все.

Наверное, в старину из-за яблоневых угодий нашу деревню называли Хндзорик (Яблочко). Под властью турок армянское «дз» сменилось тюркским «з», и название стало звучать как Хнзри. В наши дни деревня писалась и называлась уже Хнзри. Но в Турции жило дикое и непокорное племя по названию Хнзр. Тогда это название имело отрицательный смысл. Выражение «Хнзр, сын Хнзра» было оскорбительным (Хнзыр — свинья (тур.). Возможно, оскорбление связано с употреблением христианами в пищу свинины, в отличие от мусульман. — Прим. перев.)

Дерджан был последним приграничным поселением — дальше уже начинались горы Баберда.
 

* * *

Вода стекала в деревню с семи «сосцов» Большой горы. Долина деревни начиналась с этих лощин. Сверху она соединялась с подножьем Рыжей горы, которая практически не давала воды.

Величавая Большая гора была украшением Дерджана. До самого июля оттуда можно было принести снега, наделяющего бессмертием. Его добывали смелые, отважные парни, особенно если кто-то заболевал. Снег приносили, завернув в мокрые тряпки. Вся деревня веселилась, больной благословлял.
 

* * *

Своими ушами слышал днем, ближе к вечеру: «Хай-харай, на помощь! Добро мое забрали, увели!» Сельчане бегают туда-сюда, кричат. Собрались, не знают куда идти. Отправились в сторону Карагулага. Выяснилось, что по наущению мюдира и жандармов угнали скот нашей деревни — нужно было замутить воду, устроить грабеж.

Под видом полевых сторожей турки или отуреченные подонки напали с кинжалами, угнали с пастбища все стадо. Иди теперь на поклон к мюдиру, умоляй, обещай подарки. Сколько телок и бычков он потребует? Это страна османского турка — армянин здесьне хозяин ни своей жизни, ни своего имущества. Тирания разорений и грабежей — «гяур» вне закона, а сам закон не имеет ничего общего с законностью. Повсюду власть силы и порядок насилия. Кому и куда жаловаться? Против кого восстанешь — сил у тебя нет, несчастный армянин. Беспомощен Армянский мир. Проснитесь, проснитесь! Когда, как? Задавят раньше, чем в голову придет мысль о сопротивлении. Как сопротивляться, если постоянно раздавлен?
 

* * *

В деревне опять горе: пришли — коня забирают, поджигают дом Торгома. Говорят, будто он прячет ружье. Сам «мюдир» явился, он у нас в комнате. Тацу пытается найти с ним общий язык, спасти положение.

— Значит, армянин не может иметь коня, мюдир эфенди?

— Ты только теперь сообразил, мавин? Если гяур сядет на коня, разве станет он склонять голову перед славным османцем? Есть Аллах, есть порядок. Наш Коран требует раба, и ваш Бог должен быть порабощен. Иначе зачем мы вошли в вашу страну, зачем распростерли повсюду свою власть? Сам скажи, армянский дьякон, ведь армянин только под конец умен. А конца-края не-ет, не-ет!

Тацу говорит мне: «Кофе поднесешь ему ты». Несу. Говорит: «Поприветствуй». Приветствую: «Теммелец» (temelli (тур.) — совершенный, постоянный, вечный. — Прим. перев.). «Скажи, что ты сирота, что лошадь твоя, попроси пусть оставит ее тебе в виде исключения». Повторяю дедушкины слова, мой Тацу в роли переводчика. Тем временем лошадь измазали навозом: пусть выглядит некрасивой, худой, паршивой, негодной, лишь бы не досталась турку на обед. Пусть выглядит такой же несчастной, как армянин.

Армянин не имеет права держать лошадей, через некоторое время деду пришлось продать свою.
 

* * *

Топ-топ-топ, прыгаем мы на месте, бегаем взад-вперед, боремся, чтобы кизяки были крепче, стали запасом на зиму для огня. Это придумал мой Тацу и радуется вместе с нами. Хитер мой Тацу, он просто не раскрывает цели этой игры, знает, что работа лучше спорится, когда кажется игрой. Но вот кизяк становится тверже — ай да игра мудрого дедушки!
 

* * *

Названия, границы, места расположения лугов и полей — у меня перед глазами. Так же, как и характеры, масти и возраст наших животных. Больше всего мы любили поля Кашдзора и Авет-хана. Каждый день добирались туда.

Были у нас в речке свои места для летнего купания, запруды, где мы купались, сидя верхом на волах.

С легкостью я мог сказать, где посеяна пшеница, где рожь — остистая, красная, белая. Колосья колыхались рядом с лугом во всей свежей налитой зрелости.

Из особой, млечной по вкусу травы делали жвачку. Девочки и женщины только и ждали, когда наступит пора ее собирать. Белая жвачка из травы прекрасно чистила зубы. Во время сбора шиповника, жаха (конский фенхель. — Прим. перев.), щавеля и авлука (конский щавель. — Прим. перев.) по горам вспенивались зелень и девичьи платья.

Беременели овцы. Помню, как отдыхали пастушьи собаки. Как ягнята смешивались с матерями. Поднималось волнение — ба-ба-ба, май-май-май — пока каждый не находил родного. Только тогда воцарялась тишина.

Пахарям, косарям доставляли обед из дома. Девушка, мальчик или невестка — кто еще? Уложив снедь на спину ослу, ее крепко привязывали. А в поле уже ждали, когда появится знакомый ослик с аппетитной ношей. В тени одиноко стоящего дерева или стога или под воткнутыми в землю оглоблями телеги раскладывали вместе с лавашем — плов, кахачаш, еришту (разновидность лапши. — Прим. перев.), лулук (долму), ячменные лепешки, яичницу на молоке, халву, мацун, сливки, сыр. Если дело было возле «Камня коршуна», на полях «Кашдзор» или «Авет-хан» — рядом текла вкусная вода из чистых холодных источников.

— Слетай, сынок, набери свежей воды и принеси. Уха-ай.

Пили воду и ложились немного отдохнуть, беседовали, думали о своих заботах, женщины шептались между собой.

— Ну, встали, уже солнце склоняется.

Сноп за снопом — все поле скошено. Телеги скрипели и тарахтели на разные лады, заполняя душистую деревенскую дорогу и рассыпая по земле колоски. Весь день туда и обратно: к токам, обмолоту, сжатым копнам
 

Էտնե–էտա~ն, էրնե–էրա~ն.
Քամին տառի դատարկ դարման
Ցորեն մնա կալին կեզ–կոզ,
Աշխարհն ուտի ամբարի լիքը,
Տակն անապաս մնա դեռ կես՝
Պաշա~ր – վարա~ր գյուղ բարիքը։


 

* * *

Армянские вестники проходили по селу — останавливались на ночь в большой комнате у дедушки Лускена или в нашей маленькой спальне. Я присушивался, сидя на коленях Тацу. Однажды ранней весной собрались в доме деда Лускена вроде бы для того, чтобы попить чаю, кофе, развлечься, заключая пари, загадывая загадки.

— Цо, тише, чтобы никто чужой не подслушал. Сепух-гайдук пришел в деревню...

— Цо, где он?

— Не знаю.

— Однако же в деревне в добровольцы (фидаины) записывают.

— Есть перечень имен, правда он не записан. Только названия сел... Хмбапет Бабердци Сепух, Себастаци Мурад — они как Ахпюр Сероб, как Кери...

— Осторожней. Наши жизнь и дом — матах преданным добровольцам.

— А кто сможет сходить в одиночку до сеновала Мартироса, оставить там посох и принести тайную весточку, что лежит за дверью, на черпаке? Тогда его можно будет назвать бесстрашным храбрецом (это было знаком записи в фидаины).

— Цо, Назар пусть сыграет вместе с Пилосом, певец пусть споет.
 

* * *

Ранним утром солнце уже палит. В селе снова горе и плач. Вошли заптии, бьют-убивают апу (дядюшку) Магакенца Матоса:

— Говори, где твой сын. В «эшек-тапуры» (букв. «ослиную службу» (тур.) — носильщиком в армию. — Прим. перев.) возьмем. Почему его нет в деревне, почему сбежал от героической смерти за родину? Сейчас спалим твой дом и тебя в огонь кинем. Сухая трава и керосин готовы!

Кричат, бьют беднягу, со всех сторон наполняют его дом сухой травой, чтобы поджечь. Прибегает дедушка Лускен, младший брат моего Тацу. Показывает турку серебро, убеждает: «У Матоса нет ничего, поле, хозяйство заброшены».

Дедушка Лускен — уполномоченный армян деревни. «Мюдюрлик» силой навязал ему эту должность, чтобы в случае антиправительственных или других сомнительных действий он отвечал своей головой. Курами, петушками, овцами он кое-как задабривает турок, ручается, уверяет, что Мисак, сын старого Матоса — хороший пильщик. А теперь он в Ерзнке или в стороне Сиваса. Пусть дадут время, чтобы его вызвали.

— У нас что, пилить нечего? — кричит турок, поглаживая усы. — У стольких армян дома разрушили, вон бревна валяются среди обломков.

— Да, чауш (звание приблизительно соответствует сержанту. — Прим. перев.) эфенди, позову, приедет, распилит, — умоляет Матос, обратившийся в горстку костей.

Шарах!

— Я юзбаши (сотник), старый гяур, не чауш, учись отличать.

— Юз бин баши («юз бин» — сто тысяч (тур.) — Прим. перев.) эфенди, проголодаетесь, «бойуран» (прошу) на нашу трапезу.

Дедушка Лускен угощает турка, и все кончается тем, что уводят его младшего сына Цатура. Как увели, так и не слышали мы о нем больше ничего. Есть все же судьба... Как бы то ни было, взяли у дедушки Лускена печатку с пальца, как заверение в том, что через два месяца вернется в Карагулаг пильщик Мисак.
 

* * *

У нас был класс для обучения грамотности под началом варжапета (учителя. — Прим. перев.) Хачатура, старшего сына тетушки Воски — самой почтенной и авторитетной женщины в нашем селе. Все работы по хозяйству выполнял у них маленький Андраник. Отца у них не было, почему он рано умер — не знаю.

Тацу решил отправить в школу вместе со мной сыновей дяди Назара — Торгома и Мадата, чтобы и они обучились грамоте. Той осенью нас отдали варжапету Хачатуру. По пути в школу нужно было перейти главную дорогу перед церковью и пройти за домом Али Османа. Справа от него, в центральной части села, стоял дом тетушки Воски.

Вскоре после того как мы начали посещать школу, пошел снег, и Торгом с Мадатом стали плакать, сбегать с уроков — не хотели ходить на занятия. Из-за пропусков их исключили, а мне школа была по сердцу.

Нас, самых маленьких, было несколько человек. Мы садились по росту на подушечки, которые приносили с собой. В руках у каждого был учебник с крестом на переплете. У каждого были грифель и грифельная доска. Писали, стирали, писали снова. Важнее всего была таблица с алфавитом — окантованная лентой прямоугольная отшлифованная дощечка размером с небольшую книгу. На ней были крупно написаны буквы алфавита — от Ա, Բ, Գ (Айб, Бен, Гим) до `. От нас требовалось называть их с начала до конца и в обратном порядке.

Варжапет Хачатур ставил перед собой цель научить нас читать и писать. После этого мы могли пойти в настоящую школу. В наших учебниках были стихи, отрывки из исторической религиозной литературы и картинки, изображающие распятие Иисуса Христа.

Варжапет Хачатур был уважаемым человеком. При себе он имел «розги порядка». Чаще всего нас наказывали, заставляя стоять «аистом» (на одной ноге) или ударяя по ладони. Если кто-то ленился или сбегал с занятий, он сердито приближался к нему:

— Почему не хочешь учиться, почему убегаешь, не ходишь в школу, а? Глупый теленок, раскрой ладонь...

Старался и заинтересовать, потому что убегали многие. Гнева его не помню. Он сидел на возвышении рядом с печкой-камином, время от времени варил себе кофе, делал перерыв и пил.

В тот год, когда я ходил в школу или в следующий, — точно не помню — чтобы воодушевить деревню и обрадовать наших, племянник Тацу захотел продемонстрировать результаты моего ученья. Вместе с дедом они договорились, что на пасхальной церковной службе я буду читать паремию (места из Священного Писания, читаемые на вечерии при входе. — Прим. перев.) За это дед обещал церкви «дар радости» 
(«ուրախության պարգեվ») золотом. Я должен был постепенно раскрывать длинный свиток пергамента, исписанного крупными буквами, и громко читать в церковной манере из пророка Даниила.

Настал день чтения — страстная пятница. Меня одели в чистую церковную рубашку с вышивкой и подняли на хоран. Ростом я не доставал до подставки для книг. Мне принесли специальный стул, поставили на него, и двое дьяконов встали по обе стороны от меня, держа свечи, чтобы освещать написанное.

Я прочел блестяще. Какой восторг, какая радость! Дед целовал меня и не мог остановиться. С того дня в селе меня называли грамотным мальчиком.

Из деревни меня переместили в «училище» Карагулага. Я остался жить в доме нашего родственника Папоенца. Тацу каждый день приходил ко мне и уходил, путь был близким, всего час-два.

Но я не пробыл там и года. Училище разогнали, учителей не осталось... Всех гнали и преследовали, Карагулаг быстро отуречивался. Наша школа тоже закрылась. Все померкло, пропало для армян, силой отняли даже наши учебники.

 

* * *

В то лето было полное солнечное затмение. Хорошо помню, мы занимались обмолотом. И вдруг все остановилось. Нас собрали в одном месте, достали Священное Писание. В церкви стали звонить — в нашем селе вместо колокола использовали гонг с медной колотушкой.

 

* * *

У нас в деревне нередко шел град. Однажды дядя Назар взял меня в поле «Уси». К полудню тучи почернели — гром, молния... Начался потоп... Ливневый поток, смешанный с землей, с грохотом спускался из лощин, стекал с горных склонов. У дяди была епанча из козлиной шкуры. Он тотчас расстелил ее, оставил меня под ней, а сам побежал вниз — там глупый бычок забрел в овраг.

Поток приближался. К счастью, дядя успел выгнать и спасти бычка, при этом сам едва не погиб.

Я дрожал от страха и кричал:

— Беги, беги!

Он все видел. Спасся сам и вызволил бычка. Добравшись до деревни, мы узнали, какой вред причинил потоп. Вода залила курдские хижины. Животные остались по ту сторону вышедшей из берегов речки. Пастухи старались не подпускать их к бурному потоку, а коровы громко мычали, хотели войти в воду, чтобы найти телят. Только к утру сумели попасть в деревню...

С тем же дядей Назаром отправились мы как-то на телеге в сторону «Авет-хана», собрать камней для строительства комнаты. Волы паслись, я играл. Вдруг вижу, дядя с криком бежит ко мне:

— Не бойся, Дживан, эй-эй-эй!

Обернувшись, я заметил усталого волка — с разинутой пастью и высунутым языком он направлялся в мою сторону. Он услышал голос дяди, но убегать быстрее не мог. Пробежал выше того места, где я сидел... Подоспел дядя, успокоил меня и объяснил, что пастушьи собаки так загнали старого волка, что тот совсем обессилел, не бросался на них. Тем не менее волк дошел до развалин и спасся.

 

* * *

Однажды весной нашего буйвола и буйвола Али Османа вывели драться в открытое поле, возле дома Черкизенца. Обоим закрыли глаза, открыли только тогда, когда поставили друг против друга. Они начали рыть копытами землю и постепенно сближаться. И вот — первая стычка... Потом они опустились на колени, выгнули шеи и рубили рогами влево и вправо.

Схватка затянулась. Решили развести их, но кто посмеет приблизиться? Наконец, их отвели друг от друга, но окончательно развести не удалось. Один из буйволов уже стал уставать и хотел выйти из поединка. Второй, не встречая сопротивления, напал со всем ожесточением. Побежденный буйвол начал убегать, но не смог оторваться. Победитель преследовал его до тех пор пока тот не упал на землю. Бил, пока противник не издох. Злость этих животных не имеет границ.

 

* * *

Весна для нас начиналась с Пасхой. Совершали все обряды, отмечали все праздники. С особым рвением на Трндез высматривали в роднике золотую звезду, на Хачверац бросали в воду крест. Семь недель мы ждали, что закончатся связки лука, подвешенные к потолку. Не успевали они закончиться, как сам лук уже прорастал.

Великий пост, ах, этот Великий пост, все время ждали, когда же он пройдет. С окончанием поста для нас начиналась весна.

Выход из поста, разговление было целым ритуалом. На Пасху начинали биться зелеными и красными яйцами. Отмечали и церковные, и традиционные праздники. В тот год отправились в традиционное для всего Дерджана паломничество к «кривым деревьям». Деревья там и вправду росли вкривь и вкось. Был праздник — то ли Вардавара, то ли Арамазда. Люди стекались, словно речки изо всех сел.

Мы вышли ранним утром — нужно было перейти на другую сторону долины Карагулага. Каждое село имело свое постоянное место стоянки. Даже знакомые курды приходили, становились «кирва» (братались). Какие песни, круговые танцы... Сколько молодых искателей судьбы собиралось в поисках своего счастья! Часто там же на месте становились кумовьями. В глубине леса стоял монастырь. На ветвях кривых деревьев завязывали талисманы. Канатоходцы, гусаны, игры — никто не успевал заметить, как проходили две ночи. Жаль, не помню всего, не помню песен и танцев...

© Сасунит Аристакесян
© Перевод. К. Агекян, Р. Арзуманян
 

Продолжение читайте в АНИВ № 2 (11) 2007

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>