вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Глобализация и мы III"

05.11.2007 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №1 (10).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Продолжение. Начало в АНИВ № 5 (8) 2006 и № 6 (9) 2006
 

В третьей части разговора о глобализации приняли участие Карен Агекян («Анив», Минск), Рачья Арзуманян («Анив», Степанакерт), философ Арсен Меликян (Ереван), смогли высказать свое мнение политический обозреватель газеты «Голос Армении» Левон Микаелян (Ереван), журналист и музыкальный критик Армен Манукян (Ереван), координатор Центра кавказских исследований МГИМО, сопредседатель Лермонтовского центра России, руководитель Братства Всех Святых Российской Православной Церкви Владимир Захаров (Москва), заведующий отделом Российского института стратегических исследований Александр Скаков (Москва).


К.  Агекян: Предлагаю участникам продолжить и завершить начатую в прошлом номере журнала тему глобализации, как мирового заговора, конспирации.

Р. Арзуманян: Неправильно связывать конспирологию только с последним витком глобализации. Если попытаться проследить историю ее возникновения, то, как было справедливо замечено, нам придется вернуться к самому началу времен. Если сосредоточиться на последнем по счету этапе, корни и истоки данного явления уходят как минимум в конец эпохи Возрождения и начало Нового Времени.

Очевидны негативный смысл, окраска в негативные оттенки семантического поля, которое ассоциируется с конспирацией. Мы не имеем права изначально «красить» поле в тот или иной цвет — это слишком большая роскошь. Надо спросить самих себя, в чем кроются корни такого негатива.

Говоря о конспирации и конспирологии, мы, в конечном счете, рассуждаем о власти. Любая власть по самой своей природе закрыта и окутана завесой тайны и в той или иной степени осуществляется на основе закрытых и «неафишируемых» идей, технологий и механизмов — такова ее суть. Я думаю, в этом смысле мы можем говорить о своего рода норме власти и, следовательно, норме и «нормальности» конспирации. Таковы объективные законы управления социумом, и бороться с ними бессмысленно, как бессмысленно бороться с законом тяготения. Надо их знать, понимать и научиться использовать.

Закрытость и «конспиративность» власти хорошо видны на примере одной из самых тонких, а значит, и могущественных ветвей власти — власти духовной, жреческой и пр. Наверное, не случайно жреческая власть строилась на основе касты и по определению являлась закрытой. Тонкие сферы духовного и сакрального во все времена у всех народов старались закрыть от профанического взгляда, жрецы предпочитали унести с собой в могилу некоторые методы и знания, нежели открыть их непосвященным. Не так давно не самым глупым представителем рода человеческого было сказано, что знание — сила, а знание механизмов власти — это сила в квадрате.

Какой напрашивается вывод? Думаю, проблема конспирологии не совсем «технологическая» проблема, то есть не проблема стиля и методов управления человеческим социумом. Они практически неизменны и универсальны как для Европейского мира, так и для той же Поднебесной.

Проблема заговора и конспирологии в том виде, в каком она нам досталась, которой мы болеем, есть проблема социальной психологии и, возможно, «коллективного бессознательного». Человеческому сообществу свойственна вера, в том числе вера во власть. Что это такое, — привитые в течение тысячелетий «условные рефлексы» или изначальная природа человека (я — за второе) — в данном случае не так важно. Власть во все времена закрывалась, сакрализировалась, представлялась священной, что эффективно работало и работает.

Новые Времена Европы, нанеся удар огромной силы по всему миру сакрального, потрясли основы не только социального бытия, но и социальной психологии. «Проектировщики» Новых Времен не учли одного обстоятельства: нельзя лишать социум старых богов, не предлагая новых. Декарт так и не понял смысла сделанного замечания-вопроса. «В вашей теории нет Бога», — заметила царствующая особа. «Я не нуждался в этой гипотезе», — гордо ответил Декарт. Однако в человеке скрыто не только положительное начало, но и отрицательное, деструктивное, которое должно подавляться, если мы хотим строить и развиваться, хотим видеть социум, а не стадо без пастуха. Вероятно, именно здесь появляется отрицательный знак, который ставят конспирации ее «противники», считая, что мы имеем дело с сознательным разрушением традиционного мира, выстроенного на сакральном. Но такой «романтизм» не новое явление, и идеалистическая вера в человеческую природу была свойственна тому же молодому Платону.

Не исключено, что взрыв конспирологии в Новые Времена есть следствие десакрализации власти и социума, проведенного руками известных лиц и сил, которые не учли (или учли — выбор по вкусу) только одного: человеку свойственно верить, поэтому на место сакрального и тайного, которое вдруг сделали явным и открытым, обязательно придет нечто другое, так как пустота есть невозможное состояние.

Однако вместо освященных, проверенных тысячелетиями символов и традиций в образовавшуюся пустоту хлынула мутная эклетическая смесь верований и суеверий. Тот инфернальный мир, который с таким трудом обуздали и загнали в подкорку христианство и другие мировые религии, вновь прорвался и проявился в человеческом социуме, и ничего сделать было уже невозможно — ящик Пандоры вновь был открыт ключом (или проломлен). И уже не столь важно, что несчастный Лютер печально заметил в конце жизненного пути: если бы он знал, чем закончится Реформация, он бы не восстал против католической Церкви.

Увы, символы, выстраиваемые в течение тысячелетий и затем разрушенные, невозможно восстановить и реконструировать (у Борхеса есть хороший рассказ о возможных последствиях «оживления» старых богов). Попытки такой реконструкции изначально лишены смысла и очень опасны. Мир символов и символического — живой мир, и если он умер или был убит, лучшее, что можно сделать, — схоронить, спрятать разрушенные символы. Попытки прямого, непосредственного возвращения убитых богов и символов сродни попыткам воскрешения умершего. Какими бы ни были при этом благие пожелания, результатом станет гниющий и заражающий все вокруг трупным ядом труп или «зомби».

Чтобы возродить умерший или убитый мир символического, необходимо новое рождение. Страхи и опасения, что новый мир не будет нести в себе черты старого, ушедшего, изначально лишены смысла, если у них общие предки.

Конспирация и теории заговоров последних веков в немалой степени есть проблема не социального управления, идеологии и пр., а коллективной психологии, сознания социума и его естественных отправлений. Когда это не понимается, когда нормальная и естественная реакция глушится и загоняется внутрь, мы получаем болезнь и болезненность, порой коллективный психоз, каковыми можно назвать большевизм и нацизм. И ведь не случайно в этих «опрокинутых», зеркальных по отношению к Традиции обществах оккультизм и прочая «конспирология» играли огромную роль. Это естественно и объективно.

«Зачинщики» и «заговорщики» Новых Времен могли быть вполне искренними в своих намерениях или не очень, что, в принципе, не суть важно. Заниматься исследованиями данного вопроса — слишком большая роскошь, которая лично для меня сродни изучению экзотической бабочки в бассейне Амазонки. Конспирация и конспирология существовали, существуют и, надеюсь, будут существовать, пока существует род человеческий, — и слава Богу. Вопрос, как к этому относиться, — как к нормальному проявлению или болезни? В какой плоскости лежит для нас отрицательная или положительная оценка конспирации, «раздача» индикаторов? Вот над чем стоит подумать, вместо того чтобы обсуждать, насколько объективна «сила тяжести». На основе каких критериев мы можем давать характеристику тому или иному учению, влиянию, заговору или, другими словами, — Власти?

Я смог нащупать только один объективный критерий, который помогает ориентироваться в мировом социуме, где все непрерывно разрушается, создается и вновь разрушается, без надежды на стабильность и постоянство. Моим личным критерием является вопрос «географии» и «топологии». Где располагается центр власти, который инициирует те или иные «инновации» в пространстве идей и верований? И второй, менее важный и подчиненный, критерий — кто контролирует данный центр, какая элита, каста, партия, группа и пр.?

Взгляд сквозь данную призму всегда позволял достаточно точно определиться с природой той или иной системы, — конечно же, относительно армянских интересов и Армянского Мира. В вопросе оценок Абсолюта не существует по определению, и знаки расставляются относительно того или иного общества и его интересов.

Небольшое отступление в русскую историю. Усилия без сомнения великого российского императора Павла I по переносу центра мальтийского ордена в Россию были просто гениальным ходом. Если бы они увенчались успехом, то влиятельные центры западного мира оказались бы в России и работали бы на усиление Российской империи. В этом, сейчас чисто гипотетическом, случае российские конспирологи всех мастей характеризовали бы то же масонство как исключительно положительное явление.

Оформление ААЦ и 4-й Армянский квартал в Иерусалиме, наряду с «Иудейским», «Мусульманским» и «Христианским», — тоже гениальный ход, но уже армянский и касающийся Армянского Мира.

К.  Агекян: Когда-то меня удивило такое деление Иерусалима. Казалось бы, армяне тоже христиане... Но наше христианство уникально, как и весь Армянский Мир, и деление города, священного для разных религий, представляет собой модель большей части мира с четырьмя самодостаточными началами. Это одно из свидетельств существования всеобъемлющей армянской духовности, армянского видения мира.

Р. Арзуманян: Если хотим выжить и возродиться, мы просто обязаны запустить свой глобализационный проект, центр которого располагается на Армянском Нагорье и контролируется Армянским Миром, — все другие ответы изначально проигрышны для Армянства. Охи и ахи — сможем не сможем, старость не радость, ревматизм и инфлюэнца замучили — тут просто неуместны. Пока что у Армянского Мира проблема «можем не можем» никогда не стояла, была другая проблема.

Предвижу вопросы о ресурсах и прочем. Глобализация тесно связана со «специализацией». Например, России «проектировщиками» проекта отводится роль сырьевого придатка, Китай сосредотачивает у себя производство материальных благ, США и Великобритания оставляют за собой роль административного центра и «белых воротничков» нового мира. И так далее и тому подобное. В глобализированном мире народы и Миры имеют возможность «узко специализироваться» и занять свою нишу, которая уникальна и одновременно глобальна, — вот что важно.

Вероятно, вопрос должен звучать так: каковы роль и функция нового (старый, проявленный просто не выдержит) Армянского Мира в глобализирующемся мире? И вопрос материальных ресурсов в данном случае, суть, вторичен. Позволю себе аналогию с последним удачным глобализационным проектом Армянского Мира, а именно — ААЦ. Разве можно сравнить по ресурсам ААЦ и тот же Католический Мир или Русский Православный? Однако это явления одного и того же порядка — в христианском мире.

К. Агекян: Не спорю. Могу даже привести в подтверждение еще одну развернутую цитату, на этот раз из статьи Олега Матвейчева «Духовный суверенитет».

«Суверенитет — это только духовный суверенитет. Такой суверенитет лучше всякой армии, атомной бомбы и экономики. Все разговоры, что атомное оружие — гарантия суверенитета, — ерунда. Если в стране, например, правит элита, хранящая деньги за рубежом, то она никогда и не подумает воспользоваться оружием для удара по загранице, где лежат ее деньги, в целях сохранения суверенитета...

Как бы ни были велики наши военные победы, суверенитет, который держится силой оружия, недостаточен, нестоек, временен и является только предпосылкой подлинного духовного суверенитета. Гарантированно суверенен только тот народ, чей суверенитет никто не только не может, но и не хочет поколебать. А это возможно лишь тогда, когда народ обладает ценностью в глазах других народов, когда он уникален, незаменим и неповторим, когда он несет миссию, нужную всем другим народам. Когда он, говоря языком рынка, имеет «уникальное торговое предложение», «уникальное позиционирование». Нам говорят, что «Россия строит демократию». Зачем? Чтобы быть еще одним, сто двадцать пятым, демократическим государством? Что в мире изменится, если одной «демократией» станет меньше или больше?»

( Здесь, кстати, замечательно отражена ориентация русского сознания во внешний мир. Какая в самом деле разница, будет ли самим русским хорошо или плохо от демократии? Важно, что изменится в мире! )

«Но мало быть уникальным! — продолжает Олег Матвейчев, — Северная Корея тоже уникальна. Важно еще и быть нужным другим, быть востребованным. Если Россия не связана ни с какой ценностью, ни с чем дорогим, то ее никто не будет беречь, ни мы, ни соседи, никто в мире. То, что Россия ощущает себя все ближе и ближе к мировой свалке, — это не козни наших противников, это симптом того, что мы не уникальны, что мы не востребованы, мы потеряли миссию, мы устарели, мы сломались...

В ситуации, когда каждый борется за себя, когда идет война всех против всех, никакой суверенитет не может быть устойчивым, никакая коалиция не вечна, все преимущества, сила и власть — временны. Военная сила, материальные богатства — все это временный ресурс, а ставка на время дает временные преимущества. Если кто-то хочет непоколебимого суверенитета, он должен ставить на вечное, на Дух. Тот, кто хочет быть сувереном, гарантированным сувереном, тот должен обеспечить себе такое место в мире, когда другие государства предпочтут умереть сами или нанести вред себе, нежели покуситься на того, кого считают воплощением некой духовной ценности».

Р.  Арзуманян: В XXI веке у Армянского Мира более чем блестящие возможности стать мировым центром. У нас для этого есть все что нужно. Пусть небольшой, но кусок Армянского Нагорья, который мы контролируем, мощная и разнообразная диаспора, которая охватывает практически весь земной шар. Нам мешает только страх глобального взгляда на самих себя, своего рода комплексы или последствия нанесенных психологических, и не только, травм. А другого взгляда в XXI веке быть просто не может — или твой взгляд глобален, или его нет. Нам надо выпрямиться, однозначно и крепко «привязаться» к Армянскому Нагорью и Армянскому Миру. Множество «аналитических центров», возможно, окажется не очень нужным — это англосаксонский путь, зачем нам копировать чужое?

И никакой «релятивизм» тогда нам не страшен. Более того, он может только приветствоваться, и мы с удивлением обнаружим, что новый мир и проявляющиеся законы нового мира более чем подходят к внутреннему строению мира Армянского. Возникающая из глубин хаоса и боли новая эпоха имеет все шансы стать армянской, если выживем и сможем возродиться. И тут без воли, воли к жизни просто не обойтись. Нам не хватает воли и веры.

Честное слово, это так ясно видно, когда глубоко копаешься в мучительных попытках англосаксов схватить и оформить мир глобализации, который спокойно и непринужденно живет в каждом армянине.

А. Меликян: Представляется, что г-н Арзуманян верно описывает диалектическую природу процессов глобализации. А именно: сохраняя свою специфику и своеобразие, Армения имеет больше шансов вступить в глобалистскую игру мира на выгодных условиях. Но вот когда он указывает на специфику как на сильную карту Армянского Мира (Армянское государство, Армянская Церковь, диаспора), то здесь, по всей видимости, речь идет не о действительности, а о возможности.

Р. Арзуманян: Речь идет о «процессе». Действительность — всего лишь временной и временный «срез», который через мгновенье перестанет соответствовать реалиям. И поэтому, конечно же, речь идет о потенции, которая может развернуться и проявиться, как это имело место в прошлом, а может и окончательно угаснуть, так и не проявившись, не реализовавшись. Все зависит от нашей активности, воли, выбора, то есть в любом случае это наше решение.

А. Меликян: И все-таки глобализация — это не только специализация, разделение труда. Древние греки создали концепцию ойкумены как обжитого и цивилизованного пространства и отделили себя от варваров, как людей, говорящих на иных языках. Согласно этим концепциям греческая экспансия мыслилась как, с одной стороны, географическое расширение пределов цивилизации, а с другой, — распространение лингвистических и культурных особенностей греческого мира. И, заметьте, ни о каком заговоре тогда не могло быть и речи — цели достигались на основе силы и разума.

Теперь обратим внимание на англосаксонский мир как источник цивилизационной и культурной экспансии. Распространяя демократические цивилизационные стандарты, а также лингвистические и культурные клише англосаксонского мира, они прежде всего решают вопросы безопасности метрополии, воспроизводства и действенности накопленного богатства и обеспечения технологического превосходства. Вот тут-то и возникает подозрение, что за всем этим стоят не народы или общества этих стран, а та немногочисленная прослойка потомственной элиты, которая из года в год на протяжении долгого периода новейшей истории оказывает влияние на политику и экономику мира. Более того, финансовая, экономическая и научная элиты во многом имеют еврейское происхождение, и потому мы подразумеваем некий этно-культурный и религиозный контекст этого немногочисленного сообщества.

Р. Арзуманян: Думаю, мы несколько сужаем миссию и роль англосаксонского мира. Не все так просто и однозначно, и речь действительно идет о клише. В конце концов, была ведь миссия «белого человека», и она не во всем и не всегда несла с собой однозначное зло.

Что касается этно-культурного и религиозного контекста... Опять-таки не все так однозначно, как может показаться на первый взгляд. Нам надо научиться отличать этно-культурный и религиозный аспекты от глобализационного. Первые два по самой своей сути вне глобализации, которая а-традиционна, вне Традиции или является анти-Традицией — в данном случае нюансы не так важны.

Еврей, растящий детей в Израиле, и еврей в кресле Президента транснациональной корпорации, банка в Нью-Йорке — это две различные реальности. Более того, их интересы не всегда и не во всем совпадают. Точно так же различаются американец из глубинки и американец в Вашингтоне, Нью-Йорке — элемент центра мировой силы. Причем первый гораздо больше американец, нежели второй. То же самое можно сказать о русских в российской глубинке и в Москве. Различаются и армяне. Тут довольно тонкие грани и границы, которые к тому же проходят в душе конкретного человека, и поэтому очень трудно дать адекватную оценку.

К.  Агекян: Конечно, различия сильны. Но в каждом из примеров основа все же общая, определенные события и ситуации могут включить стандартные «программы», стереотипные для людей одной национальности. Кто более аутентичный представитель нации — вопрос сложный. Уверенность в том, что это непременно человек из провинции, от сохи, была характерна, например, для русской почвеннической интеллигенции и стала существенным вкладом в революцию и крах Российской империи. Если говорить о евреях, банкиры из династии Ротшильдов, первыми из евреев допущенные в среду высшей европейской аристократии, впоследствии финансировали зарождавшийся Израиль. Смешно, конечно, читать о Троцком как яром патриоте еврейства, чуть ли не сионисте. Но, с другой стороны, пафос борьбы против «Вавилона», «Рима», против разных форм чуждой иерархии действительно присущ еврейству. Это свойство совершенно объективное, оправданное историей народа. Как объективна и неизбежна борьба «Империи», «Рима» против своего врага.

А. Меликян: У меня был опыт работы с людьми, которые распределяли гранты и иные финансовые ресурсы. Поразительно, но многие из них были хорошо образованными евреями. Могу с уверенностью сказать, что при распределении денег они руководствовались не столько критериями, которые обозначались вначале, сколько полагались на интуицию и веками наработанный опыт распознавания опасности. Они претерпели так много от разных народов, что теперь довольно-таки быстро могли просчитать последствия тех или иных идей. У них есть архетипические психологические клише инородцев — фараон, цезарь или Гитлер. На этом интуитивном или бессознательном уровне евреи удивительным образом солидарны, и никакие аргументы не способны изменить их мнение. Можно ли в данном случае говорить о заговоре или сговоре? Полагаю, что нет. Тем не менее внешне все может выглядеть как заговор. Армяне также имеют аналогичные фобии, — мы достаточно легко распознаем в другом архетипического «турка», который, несмотря на внешнюю благопристойность, способен, к примеру, обезглавить тебя во время сна.

Если мы попытаемся экстраполировать такой механизм принятия решений на глобальный уровень, можно будет сделать вывод, что общемировые проблемы решаются не столько рационально, сколько интуитивно и психологически. А интуитивные и психологические мотивы принятия решений по природе своей всегда таинственны. Именно потому мы имеем сегодня бурный расцвет конспирологических теорий, призванных расшифровать таинственный, внерациональный уровень мировой политики.

К. Агекян: Быстрый просчет последствий, клише опасного и необходимого для нации, которые вошли в плоть и кровь, закрепились на подсознательном уровне — этому можно только позавидовать. Большинству армян, с которыми я сталкивался, до этого далеко. Архетипический «турок», человек, который жаждет нашей крови, — это не самый опасный для нас архетип, хотя бы потому, что распознать его не так сложно. Гораздо опаснее архетипы «покровителя», «попечителя», которые «удостаивают нас чести» принадлежать к периферии их Мира. Удовлетворяя наше мелкое и ложное тщеславие, они используют нас с холодной рациональностью...

Вернемся к негативным оценкам глобализации, отбросив то, что нагнетается искусственно. Почему глобализация резко усилила страх перед заговором и актуальность конспирологии? Во-первых, мир почти полностью расчерчен и разграфлен, «схвачен» через разнообразные технические средства — как уже говорил г-н Захаров, каждый квадратный километр его отчетливо просматривается из космоса. Человеку уже сейчас почти негде спрятаться.

(Проблема ИНН, на мой взгляд, связана с древним страхом быть пересчитанным некоей высшей непознаваемой силой — это отчетливо проявляется в традиционных верованиях. Например, ненцы верят, что точные числа нельзя называть вслух. Если число станет известным богам, они скажут «этого достаточно» и уже никогда не позволят его увеличить. Если назвать точное число членов семьи, боги решат, что «детей здесь больше не надо». У христиан страх пересчета увязан с апокалиптическими пророчествами. Еще во времена переписи 1897 года некоторые старообрядцы сжигали себя и закапывали живыми в землю, чтобы только не пройти через эту процедуру. Перепись 2002 года они тоже объявили дьявольской затеей. Прихожане РПЦ относились и относятся к переписи спокойно, хотя в опросных листах человек дает о себе немало информации, да и без порядковых номеров дело не обходится. В отличие от старообрядцев, прихожане РПЦ воспринимают государство как свое. Но универсальный цифровой код в ИНН, компьютерное хранение информации и у них рождают ощущение, что доступ к «пересчету» в состоянии получить любые чуждые силы — и смогут тем самым «достать» человека везде ).

Во-вторых, пресловутая однополюсность создает впечатление, что к этому разграфленному, расчерченному и хорошо просматриваемому столу допущен, по большому счету, только один серьезный игрок. С кем же он играет — ведь не слишком интересно соревноваться с самим собой. Игры — хоть детские, хоть взрослые — могут быть либо соревнованием, либо сотворением. Значит, его игра — уже не соревнование, а творение нового мира. И это действительно вызывает инстинктивный страх независимо от того, каким окажется новый мир. Страх настолько же «объективный», как и страх темноты.

Однако в конспирологических страхах преувеличиваются, как мне кажется, человеческие способности. Образование, деньги, власть, закрытость, корпоративный дух не мешают людям быть ограниченными, глупыми, ленивыми, неуравновешенными, себялюбивыми, иметь весь набор обычных человеческих пороков и слабостей. Господь наделил человека только индивидуальной способностью творить. Роль случайности в мире настолько велика, что никакие «корпоративные» долгосрочные планы и заговоры не срабатывают и сработать не могут. Они проваливаются, как Вавилонская башня. В лучшем случае постоянные корректировки в соответствии с «текущим моментом» изменяют первоначальный план до неузнаваемости, превращают чуть ли не в свою противоположность. Был ли сталинизм запланирован Марксом и Первым Интернационалом, инквизиция — Апостолами, сентябрь 2001-го — пророком Мухаммедом, интервенции по всему миру — отцами-основателями Соединенных Штатов? Вопросы риторические. Логическую цепочку сконструировать можно, но это будет не реальной историей, а ретроспективной реконструкцией.

В современном мире не стоит забиваться в угол и испуганно озираться по сторонам. Если уж мы находим себе врагов, незачем наделять их способностями полубогов. Кто бы ни стоял за расчерченным мировым столом, они остаются людьми. Они смогут в лучшем случае запускать процессы, но никак не контролировать, не приводить к намеченной цели, и высокие технологии будут только увеличивать элемент случайности, вероятность «отклонения траектории». Не стоит принижать себя — зарываться головой в песок, открещиваясь от всего нового, занимать сугубо оборонительную позицию, прятаться за чужую спину, ложиться заранее на «сатанинский алтарь» в качестве жертвы.

В. Захаров: Отдельные люди могут заблуждаться. Но Каббала — серьезнейшая, удивительно точная наука. Есть также околорелигиозные учения — тема эта чрезвычайно сложна и требует отдельного подробного разговора. Распространяются мнения: ну это же фантастика. Да, туда не подпускают многих, но постоянно отбирают талантливых людей, молодежь. Люди, которые делают «мировую погоду», сами далеко не глупы, они вдобавок имеют прекрасных специалистов во всех областях знаний. Да, отдельные специалисты могут ошибаться. Но, в конечном счете, эти ошибки нейтрализуются. Существует немало способов, в том числе за пределами рациональной логики.

События в мире явно происходят по некоему сценарию. Мы не можем знать его, но то, что одно цепляется за другое — очевидно.

Р. Арзуманян: Думаю, нам не стоит сильно уповать и тем более рассчитывать на человеческие пороки и слабости. Проекты, выстраиваемые на столетия, включают в себя достаточно эффективные механизмы «защиты от дурака» и «сбоев», когда ограниченность той или иной личности мало сказывается на эффективности всей структуры и тем более на целях, которые такие структуры ставят перед собой. Конечно же, любая реальность, любое явление имеют начало и конец, и не стоит недооценивать «проектировщиков» глобальных проектов, которые обязаны знать о «текучести» реальности. У структур, ставящих перед собой глобальные цели, шкала времени несколько другая, и «корпоративное» время может измеряться десятилетиями и столетиями. Здесь вспоминаются слегка перефразированные слова Воланда: невозможно управлять, если лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, на тысячу. Да, все Вавилонские башни обрушиваются, однако «обвал» очередной башни может длиться веками, и что делать нам, конкретным людям, личностям, народам, которые должны будут жить и выживать в эти времена? Мысль о том, что Башня обречена и все равно рухнет, не очень греет.

К. Агекян: Есть масштабные технические проекты — полет в космос, строительство атомной станции, прокладка газопровода по дну моря и т. п. В таких проектах действительно эффективно работают механизмы, нейтрализующие как ошибки отдельных рядовых исполнителей, так и отклонения «администраторов» от идеи проекта. Но многое меняется, когда речь заходит о воплощении в реальность некоего духовного содержания, не важно — положительного или отрицательного. В конспирологии считается, что глобализация и прочие заговоры — это в первую очередь духовные проекты — деструктивные, со знаком «минус», но духовные. Второй постулат конспирологии — такие духовные проекты можно адекватно воплотить в жизнь, есть замкнутая корпорация, которая на это способна. Как говорится, «есть такая партия». Но когда в истории духовный проект был адекватно воплощен? Конечно, есть расхожие мифы, что в Средние века жизнь держалась на истинно христианских ценностях, и перерождение христианства началось уже в эпоху Возрождения, что старые большевики были чистыми людьми с горячими сердцами, а потом человек под псевдонимом Сталин все перевернул. На самом деле трансформация идеи начинается именно с началом ее материализации и продолжается постоянно. Это не обязательно негативное изменение, извращение. Духовное содержание — вещь очень тонкая и пластичная, а поток исторического времени вихрится мощней, чем воздух в аэродинамической трубе, он способен закрутить узлом «изделия» из самого твердого материала.

Уверен, что за нашим «круглым столом» собрались люди, оптимистично настроенные в отношении будущего Армении и Армянства. Мне кажется, нам нужно наводить порядок в самих себе, заниматься своими краткосрочными и долгосрочными задачами, в том числе глобальными проектами. В нашем прошлом номере в статье об истории армянской морской торговли было верно подмечено, что мусульманские пираты грабили армянские торговые суда как христианские, европейские каперы грабили армян на море, как подданных султана или шаха. Соответственно, когда читаешь переписку рубежа XIX-XX веков, посвященную Армянскому вопросу, видишь, что турецкие власти считали армян христианской «пятой колонной», британское и германское правительство — русскими агентами, правительство Российской империи — опасным революционным элементом, инспирируемым Европой. Никто не хотел видеть у Армянства самостоятельного лица и самостоятельной роли. С тех пор положение вещей мало изменилось, и это грозит нам большими бедами. Для начала нам самим надо в полной мере ощутить собственную самоценность, а потом уже дать понять ее другим..

К.  Агекян: В заключение предлагаю участникам обсудить важную тему потребления в глобальном мире, в первую очередь потребления в сфере культуры при самом широком ее понимании. Стала уже общим местом мысль о том, что в нашем мире все превратилось в товары и услуги. Специфика сегодняшнего дня — в огромном спектре культурной продукции, которая представлена на рынке. С одной стороны, нам постоянно, явно или неявно, навязывают некий узкий перечень, с другой — достаточно сделать шаг — и реальный выбор оказывается просто огромным. Можно сравнить это с таким гипермаркетом, где самый ходовой товар продается или бесплатно предлагается «на кассе», большинству потребителей некогда, да и незачем двигаться дальше. Налицо резкий рост ассортимента и одновременно более агрессивное, напористое продвижение узкого товарного перечня.

А. Скаков: Да, своеобразие и уникальность вроде бы становятся более доступными. Но их помещают в заказник, резервацию. Вы часто бываете в зоопарке? Думаю, редко... Вот и к явлениям уникальным мы будем обращаться все реже и реже. Зная при этом, что они есть, они рядом, стоит только проехать две остановки на метро... Какой может быть симбиоз между мегаполисом и резервацией, супермаркетом и зоопарком? Также вряд ли возможен симбиоз между глобализацией и традиционной культурой.

К. Агекян: «Резервация» и «зоопарк» все же слишком сильные термины. Диски фолка, классики, джаза и пр. лежат не так уж далеко от поп-музыки — протяни руку и возьми. Хотя несколько лишних шагов все же придется сделать, и в условиях хронического дефицита времени это существенно.

Проблема еще и в серьезном изменении традиции при работе на мировой рынок. Это можно рассматривать как утрату аутентичности, если считать «народное» или «высокое» неким извечным каноном. Например, персидские мугамы раньше исполнялись для нескольких человек, сидящих близко к музыкантам, а теперь — для огромных толп на концертах и фестивалях. Одно это уже ведет ко множеству изменений. Понятно, что традиция не может быть законсервирована. Но где граница между естественным ростом и болезненной мутацией? Прежде перемены происходили достаточно медленно. Сегодня народная культура становится индустрией. Есть целые регионы, полностью завязанные только на обслуживание туристического бизнеса — здесь народные песни, костюмированные пляски и изделия народных промыслов поставлены на поток, приобретают более товарный вид.

Вернусь к проблеме выбора товара. Для глобализации, глобального рынка товаров и услуг характерен постоянный дефицит времени. Новый образ жизни, сопряженный с частыми перемещениями на короткие и длинные дистанции, постоянный поток реальных или мнимых возможностей, каждая из которых может в перспективе существенно повлиять на заработок, карьеру, творческую самореализацию и т. д. Знакомая мне семья имеет чудесные плодовые деревья и ягодные кусты на своем загородном участке, но некогда собирать с них урожай, проще при очередной поездке в гипермаркет накупить недорогих импортных фруктов. Или, например, выбор фильмов, музыки на CD и DVD. Как правило, покупатель ориентируется на условные знаки и маркеры — знакомые фамилии, дизайн обложки. Без помощи маркеров при теперешнем огромном предложении крайне трудно сделать осознанный выбор, нужно потратить немало времени, переваривая информацию, проверяя ее достоверность. Гораздо проще купить сборку фильмов, которые у всех на слуху, или музыкальную сборку того же рода. Вообще, любая реклама не в последнюю очередь использует фактор дефицита времени — человек, возможно, и не очень ей доверяет, но ему некогда вникать в детали, для него важны в первую очередь быстрота выбора и легкость приобретения.

Л. Микаелян: Безусловно, формирование «человека потребляющего» — потребляющего непрерывно, бездумно, следуя каким-то искусственно созданным критериям и импульсам — одна из главных целей глобализации. Но при этом важно следующее: человек начинает жить в кредит и тем самым становится зависимым и, главное, контролируемым. Именно с кредитных организаций начался глобальный контроль над доходами и расходами, который со временем приводит (и уже привел) к контролю над человеком, вплоть до глубин сознания, с помощью нумерации, обязательных социальных карт, чипов и других изощренных средств.

Р. Арзуманян: Думаю, мы тут сталкиваемся со своего рода парадоксами глобализации. Существует некий предел (очевидно, что у каждой культуры он свой) многообразия возможностей, свободы выбора, с которыми общество в состоянии справиться. Это касается и коммуникации, возможностей передвижения и пр. Превышение данного предела приводит к перенапряжению и, как следствие, к угнетенности, когда общество просто не справляется с вызовами многообразия. Так или иначе, оно вынуждено, исходя из чисто «генетических» и «физиологических» соображений, сужать диапазон возможностей и ограничивать его. Тем самым создаются благоприятные условия для всяческих манипуляций со стороны более успешных и динамичных культур и социумов. Если продолжить метафору г-на Агекяна, это действительно «гипермаркет» с точки зрения имеющегося выбора и возможностей, и решающим становится то, что предлагается на кассе и до какой полки проще и быстрее дотянуться.

К.  Агекян: Примеров можно привести сколько угодно. В крупных книжных магазинах книги повышенного спроса выставлены не только на полках, но и на отдельных лотках возле самого входа. Книги «нераскрученные» и плохо продающиеся засунуты на самые нижние или самые верхние полки. Чтобы разглядеть как следует название такой книги или снять ее с полки и перелистать, надо либо садиться на корточки, либо взбираться по стремянке.

Р. Арзуманян: Происходит своего рода переформатирование понятий «свобода» и «свобода выбора». Если раньше в привычных и традиционных обществах свобода и, соответственно, ограничение свободы заключались в наличии выбора или его отсутствии, в доступности или недоступности информации, то в условиях глобализации картина радикально меняется. Решающим инструментом влияния становится не само ограничение выбора или его отсутствие, а возможность получить доступ к интересующим информации, идее, продукту с приемлемыми затратами времени. Сжав время и расстояния, глобализация превратила именно их в инструмент, при помощи которого господствующая культура и общество достигают поставленных целей. Произошла незаметная трансформация. Знания, информацию, технологии и пр. перестали скрывать — слишком дорого и, как выясняется, просто неэффективно. Их растворяют в практически бесконечном, безбрежном море другой, тоже важной, но в данном конкретном случае ненужной информации.

В глобализированном мире осталось очень мало идей, технологий, информации, продуктов, которые действительно и сознательно скрываются. Достать и получить доступ можно практически ко всему — вопрос в цене доступа и затраченных ресурсах, в первую очередь — времени.

К. Агекян: Продукция масс-медиа и культуры окончательно стала товарной, то есть продается совершенно по тем же законам, как и любой другой товар. Лет 25-30 назад люди часто отправлялись посмотреть фильм или спектакль, просто услышав мнение друга или знакомого. Сейчас здесь действует маркетинг со всеми его атрибутами, который стоит больших денег. Для того чтобы довести продукт до потребителя, требуется финансовый ресурс. В противном случае можно писать, снимать, петь и т. д., оставаясь незамеченным. Финансовый ресурс появится в двух случаях: либо продукт ориентирован на рынок, и его главная задача — «собрать кассу» прямо сейчас или в перспективе, либо продукт служит политическим и идеологическим задачам мировых «центров силы». Есть ли у армянского продукта шанс быть услышанным в этом мире, хотя бы в собственно армянской среде?

Как должны быть упакованы армянские истины, какой они должны иметь формат, чтобы воздействовать на армянскую диаспору, скажем, в Америке или в России? Как сделать так, чтобы товарный формат не произвел непоправимых изменений?


Р. Арзуманян: Возрождение и новое рождение Армянского мира пока не произошло: Ара Прекрасный пока не возродился в очередной раз и Мгер-младший не вышел из камня. Однако это не означает, что мы не должны говорить о путях, на которых, возможно, будет происходить рождение нового Армянского мира.

Возможно, мы пока косноязычны и не совсем ясно представляем, каким языком будут сложены новые армянские мифы и истины, однако надо говорить, надо пытаться, так как дорогу осилит идущий. Одна из основополагающих черт Армянского мира, его основа — способность находить гармонию во взаимоотношениях между микрокосмом и макрокосмом. Об этом ярко и талантливо говорил тот же Зарян. Думаю, можно утверждать, что армянский гений в состоянии решить проблему нахождения баланса и гармонии в отношениях между формами новой эпохи и армянским содержанием и сутью. В конце концов, и раньше нам удавалось находить и эффективно использовать такой баланс, и та же мимикрия, о которой мы уже говорили (см. «Глобализация и мы II» АНИВ № 6 (9) 2006 г. — Прим. ред.), есть крайняя форма таких поисков.

Реальная и действительная армянская проблема, на мой взгляд, заключается в другом. Армянским обществом утеряны миссия и цель Армянского мира, знания о структуре и содержании армянского микрокосма. В этих условиях энергия армянского гения сосредоточивается на мучительных поисках самого себя. Пока эта проблема не решена, не сформулирована, задача адаптации к реалиям XXI века не может быть решена осознанно — только на уровне рефлексов и интуиции.

Л. Микаелян: Не слишком ли категорично и безапелляционно говорить об утрате? Ведь если утеряны, тогда о чем вообще речь? Если Армянский мир изначально был наделен сутью, миссией и целью, микрокосмом, то они исчезнут только вместе с ним. И ответ на реалии XXI века, как и всех предшествовавших, — в максимальном, осознанном и неосознанном, согласии с этими изначальными истинами.

К. Агекян: Армянская Идея — тема для отдельного разговора. Но с нею, конечно, в той или иной степени увязано все бытие народа. Если не поднять на поверхность сознания каждого армянина ту самую суть, сердцевину, которая уцелела в ходе мимикрий, ее похоронят под собой пласты пестрого информационного и культурного мусора. Сейчас они откладываются в сознании людей с огромной скоростью.

Создавая для нас проблемы, реальность одновременно открывает перспективы. Когда я говорил, что без финансовой поддержки любой информационный и культурный продукт просто не дойдет до потребителя, я имел в виду именно потребителя массового, законы больших чисел. Благодаря техническому прогрессу в информационно-культурной сфере стали совершенно реальны крайне малобюджетные проекты. Расходы на печатание малотиражной брошюры, создание и даже тиражирование аудио-, видеопродукции удовлетворительного качества стали вполне доступными. Мы уже говорили о развитии микро- и мини-сообществ, об информационных ручейках, которые существуют наряду с мощными информационными потоками. Современные технологии позволяют этим тонким ручейкам иметь столь же глобальный охват, как и потоки. Здесь скрыт большой потенциал, ибо для «продвинутых потребителей», в особенности из числа молодежи, культурный и идейный mainstream не интересен уже потому, что он mainstream.

Есть определение «культовый», и это не превосходная степень от определения «популярный». Популярным становится то, что изначально создавалось для массового потребителя. Культовым становится то, что стоит особняком, вне потока. Параллельно с массовым производством по стандартам дня современная «культурная промышленность» с жадностью хватается за все пограничное, маргинальное. Если раньше среди музыкальных телеканалов, адаптированных для русскоязычной аудитории, безраздельно господствовал MTV, то теперь появились и Music Box с гораздо более широким музыкальным спектром, и канал альтернативной музыки — «А1». Конечно, есть понятие «формат», но все «неформатное» отвергается только там, где «культурная отрасль» экономически слаба, не доросла до перспективных проектов, вынуждена производить и закупать только ширпотреб, «предметы первой необходимости».

Р.  Арзуманян: «Эксплуатация» и «выработка» уже «разведанных» культурных запасов, налаживание массового производства из синтетического сырья («фабрики звезд» и пр.) неизбежно заставляют производителей двигаться к границе, вести «геологоразведочную» деятельность по поиску новых «месторождений» в культуре. Риск неудачи таких поисков, конечно же, велик, но обнаружение новой «жилы» приносит огромные прибыли. На Западе всегда существовали, существуют и будут существовать альтернативные, «элитные» и прочие направления и ниши, где главный критерий — не сегодняшний доход и не теперешнее количество потребителей.

Возражать против подхода к культуре как к отрасли промышленности не имеет смысла — это реальность, которая нас окружает, и нам надо учиться в ней выживать. В определенных пределах такой подход является приемлемым, и «технологизация» культуры вполне допустима. Проблемы появляются, когда массовая культура и ее носители пытаются объять и подмять под себя все пространство культуры. Здесь возникают непримиримые противоречия, которые пока что гасятся «инстинктом самосохранения» массовой культуры — осталось понимание, что без истинной Культуры, истинного творчества «производственные мощности» обречены на угасание.

А. Манукян: С сожалением должен заметить, что ситуация с культурой в Армении достаточно тяжела и наверняка тяжелее, чем, скажем, в России. Речь не доходит до обсуждения форматов, стилей, жанров. «Не до жиру — быть бы живу!» Руководят люди малограмотные и некомпетентные, таковы же очень часто и исполнители. Только в тяжелой борьбе кто-то еще умудряется делать нечто, похожее на искусство. В России по крайней мере пресса не щадит тех, кто работает на низком уровне.

К. Агекян: Какие передачи российского телевидения, клонированные с западных, клонируются по второму кругу на армянском ТВ? Самые убогие во всех отношениях. В первую очередь не потому что нашим телевизионщикам не хватает культуры и вкуса — просто эти передачи самые дешевые в производстве. Государство здесь не спасет. Можно сколько угодно требовать, чтобы государство финансировало «высокую» или «настоящую» культуру на том же ТВ — акции будут единичными, критерии — неопределенными. Нужен мощный частный бизнес в сфере массовой культуры. Иначе предлагаются и потребляются большей частью «памперсы», «сникерсы» и «прокладки» от культуры. Стенаниями и заклинаниями о вечных ценностях ничего не изменишь.

Р. Арзуманян: Такого рода «заимствования» действительно получаются убогими, но списывать это на недостаток финансов будет все же непростительным упрощением. Возможно, проблема в том, что армянину очень тяжело удается перенимать и заимствовать нечто чужеродное, не свойственное его внутренним ощущениям, его пониманию мира.

Если у наших телевизионщиков есть вкус, то он неизбежно армянский или его нет вообще. Прямое заимствование и клонирование, на которых выстраиваются подобного рода шоу во всем мире, в Армении изначально обречены на провал. Здесь может привиться и пустить корни только то, что находит отклик в Армянском мире. Такие успешные проекты реально существуют рядом с теми, которые вы называете убогими.

Наличие глубоких корней и ответственность тысячелетий, их инерция делают ситуацию «черно-белой», когда ты жестко ограничен в том, что можешь себе позволить заимствовать. В отличие от более молодых народов и культур, легко и широко заимствующих извне культурные течения, тенденции и пр., армянская культура, к счастью, сдерживает и ограничивает нас, часто на уровне подсознания. Таким образом, я склоняюсь к выводу, что прямой связи с финансовой стороной дела все же нет...

А. Манукян: Да, на нашем ТВ клонируются действительно САМЫЕ дешевые и пустые передачи. И дело не только в том, что на хорошие денег нет. Режиссер, продюсер и, главное, заказчик считают, что именно такие передачи нужны народу. Мне часто приходится говорить с арт-директорами радио- и ТВ-каналов, с редакторами газет и журналов. Так вот, многие, очень многие из них вполне искренне считают, что делают большое дело, перепечатывая из Интернета материалы о новом платье Мадонны или похождениях Ксюши Собчак, тем самым «освобождая от закомплексованности» армянскую молодежь! Появление на экране молодежного ТВ-канала ведущей в сильно открытом платье и с размалеванной физиономией выдается за крутой имидж успешной телезвезды. Что и как она говорит, обычно мало волнует хозяев канала. То же самое в печатных изданиях. Конечно, будет здорово, если в культуру вольются серьезные финансовые потоки, частный бизнес или государство. Но есть опасность того, что деньги пойдут на внешнюю сторону дела, а не на улучшение качества передач. Закупят новые камеры и микрофоны, девочек оденут еще ярче и будут думать, что канал стал качественнее.

К. Агекян: Проблема притока капиталов — необходимое, но в целом недостаточное условие. Недостаток инвестиций тесно связан с узостью рынка. Нельзя ориентироваться только на рынок Республики Армения, армян постсоветского пространства и «новую эмиграцию» на Западе и в США. Создавая продукт культуры, надо всегда иметь в виду и Армению, и Спюрк в его полноте, это поможет выйти во всех отношениях на более высокий уровень.

Р. Арзуманян: В силу изоляции бывшего СССР от мирового пространства массовой культуры постсоветское пространство стало рассматриваться в качестве «дикого рынка», для освоения которого не прилагается серьезных усилий, а точнее — просто грабится все самобытное и ценное. Армения должна трезво взвесить имеющиеся возможности и найти свою нишу, место и роль, если хочет избежать грабительского отношения к своей культуре и духовному наследию.

К. Агекян: В СССР и, соответственно, в Армянской ССР существовала своя массовая культура. Просто она производилась и потреблялась не по законам рынка, а планово, по разнарядке. Именно потому, что культура эта не была коммерческой, здесь не было необходимости в непрестанном поиске нового. Вот и теперь понятие «формат», которое можно сравнить с цензурой рынка, на постсоветском пространстве доминирует даже в большей степени, чем на Западе. Правда, с учетом финансов, которые «проворачиваются» ныне в российской сфере массовой культуры, здесь уже появилась материальная основа для поисков принципиально нового, для осознанного риска. В большинстве других постсоветских стран этого нет, здесь частный бизнес в сфере культуры еще не может себе позволить никакого риска.

По поводу грабежа и вывоза... Мне трудно понять, о чем идет речь, что мы можем соотнести с таким известным в истории примером грабежа, как вывоз в Британию деталей Парфенона.

Р. Арзуманян: В наш информационный век все тоньше. Примером грабежа я считаю звучание дудука в саундтреках к «Последнему искушению Христа», «Гладиатору» и др. Духовные ценности народа, которые шлифовались, аккумулировались на протяжении тысячелетий, выламываются из своей родной среды и по прихоти режиссера для колорита и пикантности удостаиваются нескольких минут внимания. Тысячелетия конвертируются в несколько мгновений какой-то мишуры, не имеющей ничего общего с Армянским миром. Дудук становится в чем-то прямым аналогом бунгало с кондиционером. И мы просто счастливы, что удостоились такой чести.

К. Агекян: Здесь в самом деле много тонкостей, и все далеко не однозначно. Саундтрек к «Последнему искушению Христа» создавался знаменитым рок-музыкантом, новатором, поклонником восточной музыки Питером Гэбриэлом, который действительно открыл армянский дудук для мировой аудитории. Это и некоторые другие события дали толчок многочисленным записям исполнителей на дудуке, концертам, мировой карьере Дживана Гаспаряна. В конечном счете, запустили новую волну интереса к дудуку в Спюрке, даже в самой Армении. Называть грабежом использование армянского элемента в каком-то коллаже или в качестве приправы к неармянскому блюду, — значит, абсолютно отрицать законы рынка. Способен ли кто-то изначально вложить миллиарды и организовать рекламную кампанию по всему миру дудука как духовной ценности армянского народа? Кто оплатит прокат на мировых телеканалах фильмов, где дудук прозвучит только соло, только на фоне пейзажей Армении, старинных храмов и рукописей? Неужели массовый потребитель с такой радостью хватается за все глубоко духовное? Тут пришлось бы вкладывать очень и очень много и долго, без всякой надежды на возврат. Способ выведения дудука на мировой рынок и закрепления его там был единственно возможным — дудуку просто дали нормальный шанс, шанс прозвучать пару минут. Другое дело — если мы вообще не хотим популяризации в мире достижений армянской культуры, считая это профанацией.

А. Манукян: «Проблема дудука» лежит больше в плоскости культуры, искусства, чем в сфере бизнеса или политики. Дудук сегодня звучит везде. В «Гладиаторе» или «Последнем искушении Христа», на мой взгляд, он уместен и не нарушает общей музыкальной картины. Здесь дудук в теме — и по времени, и по месту происходящего на экране. Вот когда дудук вставляют в свои песни представители российской попсы или армянские «звезды» шоу-бизнеса, становится противно. Если же использовать его аккуратно, со знанием дела, в этом нет ничего предосудительного. Например, в Москве существует группа «Волга», которая работает с русским фольклором — в одной из композиций у них тоже звучит дудук. Фольклор поморов, электроника и поверх всего этого дудук. Получилось прекрасно. Слух не режет.

Что касается важности или губительности глобализации для армянской культуры, тут, наверное, надо взять в качестве примера японцев. Мне приходилось бывать в Японии, слышать там много самой разной музыки — от традиционной до самой авангардной, прозападной. Но несмотря на внешний антураж — всякие там синтезаторы — музыка оставалась японской по сути. Вот и нам так надо — чтобы не менялись, не пропадали сущность, душа, характер армянской музыки. Тут многое зависит от музыкантов, от их мастерства и совести. Чтобы не продавали свой талант задешево и не опускались до уровня ширпотреба.

К. Агекян: На самом деле для таких стран, как сегодняшняя Армения, единственную реальную возможность культурного развития предоставляет как раз глобализация. Наш массовый потребитель в родной стране по-прежнему, как и задолго до глобализации, предпочитает мелодии и ритмы тюркского, персидского и арабского происхождения. (Плюс еще советский «блатняк» — «лимончики на балкончике»... )

А. Манукян: Чего же вы хотите? Мы люди восточные, это наши соседи, так было, так и будет. Вспомните, с каким обожанием в Ереване в свое время слушали и принимали Зейнаб Ханларову, вручали ей звание Народной артистки Армянской ССР. Никакой глобализации тогда и в помине не было. Страшно не то, что звучит турецкая музыка (она тоже бывает плохая и хорошая), а то, что наши музыканты не могут отличить собственно армянскую от турецкой. Исполняют якобы армянскую музыку, а на самом деле на 99% турецкую.

Р. Арзуманян: Это давняя, не связанная с глобализацией, проблема. Достаточно вспомнить Комитаса, поющего на турецком.

К. Агекян: Что востребовано в мире из армянской современной музыки? Рабис? (Так в Армении называют местную популярную музыку, в чем-то аналогичную российскому шансону. — Прим. ред.) Рабис во всей своей примитивности существует только благодаря вкусам отечественного массового потребителя. Уверяю вас, если десять, пятнадцать или двадцать лет назад удалось бы надежно перекрыть все каналы поступления в Армению музыки извне, рабиса было бы не меньше, а больше.

В глобализированном мире востребована качественная национальная армянская музыка. Не из особой любви к Армении и армянам, а из потребности в экзотике, новизне, в новых источниках духовности.

А.  Манукян: Хочу «вступиться» за рабис. В самом рабисе нет ничего плохого. Он достаточно добрый, в нем чаще всего поется о любви к родине, матери, семье. В отличие, скажем, от российского шансона, где главенствует воровской жаргон и героизируется воровской мир. Кстати, рабис есть в любой культуре, просто мы его не чувствуем, нам его трудно отличить от других жанров в чужой культуре. Посмотрите. Греция — в эфире сплошные бузуки. Сегодня самая популярная певица Греции — Алевтерия Арванитаки, рабис чистой воды. Или популярная сегодня во всем мире музыка Латинской Америки. В массе своей — настоящий рабис. Просто ритмы у них другие, а суть та же — простая, примитивная музыка для танцев и нехитрого развлечения. Ну а уж афроамериканцы с их рэпом — это такой рабис по сути, что никакому Боке и Жоре Кировабадскому не снилось! Что делать? Продвигать вперед музыкантов, которые умело синтезируют армянскую музыку с новыми формами мировой музыки. Так, например, как делает Арто Тунчбояджян и его Armenian Navy Band или секстет Time Report, который уже объездил с программами армянского джаза весь мир... Вот вам и положительный пример глобализации.

К. Агекян: Совершенно верно, рабис есть повсюду. Когда клеймят импортированную культурную продукцию, важно не забывать, что в сердце массового потребителя она конкурирует не с высокой духовностью, а с отечественным рабисом. Проблема расширения круга потребителей высокой культуры лежит совершенно в другой плоскости — создавая армянскую культурную продукцию для мирового рынка, мы поднимем критерии рынка внутреннего.

Что покупают на ереванском Вернисаже гости города? Микки-маусов, шапочки с символикой «Макдональдса», брелки с сердечками? Нет, покупают сувениры с армянским духом. Больше всего востребован ширпотреб? Вовсе нет — вещи уникальные, в которые вложено много труда, можно продать гораздо дороже.

Возьмем армянских живописцев. Какую картину легче продать на мировом рынке художнику из Армении, если крайне огрубить суть вопроса — женщину с кошачьей головой, изображение Статуи Свободы или армянский монастырь в горах?

Р. Арзуманян: Я бы даже сознательно и искусственно заострил проблему. Пусть на том же Вернисаже продаются и покупаются не уникальные единичные работы, но товар, поставленный на конвейер. Важно, чтобы он являлся армянским хотя бы по форме, если не по содержанию. В эпоху глобализации огромную роль начинает играть форма, даже переливы на поверхности формы, что, конечно же, находит свое отражение, в том числе и в законах рынка. Здесь можно провести аналогию с индикаторами статуса. Например, в мегаполисах крайне важно, по какому адресу, на каком этаже находится твой офис. Небольшая разница в качестве товаров и услуг начинает играть второстепенную роль. Определяющими становятся своего рода метки, индикаторы, по которым внешний мир оценивает тебя и твой потенциал.

Нам надо выработать «армянские индикаторы», понимая и принимая, что порой они будут более чем символично связаны с реальным содержанием продукта. Здесь одна из основных задач для теоретиков армянских масс-медиа и представителей нашей культуры — разработать и начать внедрять в мировую масс-медийную среду такого рода индикаторы. Если мы не будем делать этого, их начнут присваивать другие, как происходит, например, с армянскими коврами и ковровыми узорами.

Как принять, адаптировать в глобализирующемся мире внешние формы, сохранив духовность и самобытность настоящей культуры? Ответы каждый народ ищет сам, и решения есть. Достаточно вспомнить деловой костюм японца и технологии XXI века, за которыми живет самурай. За железной поступью немецкой экономики незримо, но во всю мощь встает прусский дух. Для внешнего мира самурай — экзотика, но это ни в коем случае не приводит к обесцениванию самурайства в глазах самого японца, для которого это реальность гораздо более высокого порядка.

К. Агекян: Ведь не приглашают в Голливуд, не номинируют на «Грэмми» тех армянских исполнителей, которые заполонили отечественные телеканалы и прилавки магазинов своей безликой музыкой — неважно, псевдоевропейской или псевдовосточной. Почему-то в Голливуд приглашают Дживана Гаспаряна, в число пяти номинантов на «Грэмми» включают произведение глубоко проникнутого национальным духом композитора Тиграна Мансуряна ( см. интервью с ним в «АНИВ» № 6 (9) 2006 г. — Прим. ред. ). Почему бы нашим производителям и потребителям музыки не воспринять эти явления как сигнал «мирового заказа» — вот какая музыка может быть востребованной, продаваемой?

Р. Арзуманян: Кстати, Дживан Гаспарян тоже был номинирован в этом году на «Грэмми» совместно с иранцем Хусейном Ализаде за диск «Endless Vision».

К. Агекян: Это один из примеров полиэтничного или мультикультурного проекта, которые сейчас модны на глобальном рынке искусства. Когда в таких проектах участвуют подлинные мастера и знатоки традиции — как Гаспарян и Ализаде, — это, по-моему, замечательно. Но, становясь модными, мультиэтничные проекты часто превращаются в своего рода сборную солянку, где национальные традиции представлены с помощью расхожих клише. Следующая стадия — полный абсурд, когда, например, в дорогостоящей англоязычной экранизации «Евгения Онегина» звучат не только мотив песни советского времени, но и раз за разом солирующий дудук — он вообще задает музыкальную атмосферу фильма. У зрителей возникает путаница даже в традиционных клише — думаю, больше половины зрителей в мире сочли странно звучащую «дудку» таким же традиционным русским инструментом, как balalaika, но гораздо лучше отражающим «загадочную русскую душу». Надо ли сильно переживать из-за такой неизбежной доли путаницы? Она есть везде, даже на уровне пищевых продуктов: при покупке лаваша (который сейчас активно входит в моду — по крайней мере, на постсоветском пространстве) люди чаще всего понятия не имеют не только о сакральном значении для армян этого «хлебопродукта», но и о том, что он вообще армянский. Вдобавок, под этикеткой «лаваш» иногда продается совершенно другой хлеб.

Вернусь к теме глобального и внутреннего рынков культуры. Кто заставляет нашу публику предпочитать Боку и ему подобных Тиграну Мансуряну? Глобализация? Нет, общее для разных стран и народов явление: с одной стороны, ослабла связь с традиционной, в том числе религиозной, культурой, с другой — вся прочая культура в лучшей своей части по определению элитарна.

В любом случае критерии глобального «заказа», жадного до новизны, уникальности, подлинности гораздо выше, чем критерии внутреннего заказа Армении и подавляющего большинства стран. Нужно выходить на мировой рынок, удовлетворять его критериям (тут и старая диаспора, и новая, только в плюс), а уже оттуда, извне, возвращаться на рынок страны. Конечно, есть опасность, что рынок трансформирует, исказит аутентичное звучание, мелос, дух. Как, например, искажают «Анну Каренину» голливудские, да и вообще любые экранизации. Тут возникает вопрос: как сохранить жизнь культурным ценностям? Через их сакрализацию и помещение под стекло или через их постоянное глобальное использование своими и чужими, мастерами и профанами, с неизбежным искажением, опошлением, засорением и т.  п.? Единственное, в чем я уверен, — на глобальном рынке обязательно нужны по крайней мере те маркеры, индикаторы «армянского», «армянской продукции», о которых говорил г-н Арзуманян.

Р. Арзуманян: Тема популяризации культуры очень серьезна и ответственна, тут много тонких проблем и граней, которые надо учиться видеть. Культура в том виде, в котором мы привыкли ее воспринимать, безусловно, является производной религиозного мира, мира религии. Хотим мы того или нет, признаем или отрицаем, но факт остается фактом — культура берет свое начало из сферы религиозного. И точно так же, как и религия, обязана нести в себе две составляющие: с одной стороны, чуткое слушание небесных сфер, чьим эхом она становится, с другой — отклик в душе каждого человека независимо от его подготовки. Шараканы, Патараг, Комитас доступны и понятны каждому армянину (и не только армянину) независимо от того, кто он — крестьянин, богослов, композитор, музыкант. Причем религии и настоящей, истинной культуре удается быть понятыми без того, чтобы быть доступными, — это важно. Между культурой, культом и народом всегда сохраняется некая дистанция.

Популярная, массовая культура пытается снять проблему доступности, сделать культуру удобопонятной. В пределе ее останется только потреблять — без усилий, без сильных эмоций. Можно ли отгородиться от этих процессов, которые, конечно же, являются профанацией, то есть разрывом связей с божественным. Конечно же, можно, однако при этом мы неизбежно получим пусть прекрасный, но уже застывший, окаменевший, мертвый мир. Латынь, древнегреческий, безусловно, красивы, важны, жизненно необходимы, но они уже мертвы.

Если мы хотим жить, развиваться, мы обречены идти по пути популяризации, соответствовать времени — вопрос о тонких гранях, позволяющих сохранить самобытность, свойственную настоящей культуре, которая, безусловно, национальна. И с этой точки зрения, конечно же, надо согласиться с г-ном Агекяном: действительно, «для таких стран, как сегодняшняя Армения, единственную реальную возможность культурного развития предоставляет как раз глобализация». Это неизбежно, так как наступили времена глобализации, и ничего тут не поделаешь. Сказанное справедливо не только для Армении и армянской культуры, но и для любой культуры.

Выбор между консервативным, традиционным и новациями присутствует всегда. При своем появлении фортепьяно было монстром западной культуры: исполнителя отделяла от звука целая механическая конструкция — клавиши, рычаги и пр. Что могло быть страшнее для традиционной до-фортепьянной музыки, нежели только один вид этого инструмента? Можно было отказаться от него, тем самым лишив себя возможностей будущего “короля инструментов”.

Что общего между древнегреческой драмой и драмой современной, кроме названия и сцены? Ровным счетом ничего и в то же время очень много. В реальности все перемешано, и часто взгляд вперед на самом деле обращен назад.

А. Манукян: Тут я не совсем согласен. Учитывая характер армянского народа — все новое примерять на себе, совершать одни и те же ошибки много раз подряд, глобализация может погубить армянскую культуру, «сожрав» ее, растворив. И так уже молодежь забыла все, что хранила веками генетическая память народа. С легкой руки «просвещенной» части общества все традиции объявлены устаревшими, так как мы, видите ли, идем на сближение с просвещенной Европой.

К. Агекян: Многие проблемы коренятся в особенностях нашей самоидентификации. Мы очень долго жили как, в общем-то, восточная нация. В то же время на уровне элит часто позиционировали себя как нация не восточная. Это было во многом связано со смещением центра тяжести христианского мира на запад после политического поражения христианства в Малой Азии и на Ближнем Востоке в результате многовековой борьбы. Христианский мир, зародившийся и утвердившийся в Восточном Средиземноморье, стал с тех пор ассоциироваться в первую очередь с Европой, где христианская вера восторжествовала политически.

Армянская светская культура, в том числе культура общественно-политическая, с самого начала старалась быть и фактически была европейской. С течением времени такая идентификация проникала все глубже в народ, чьи культурно-бытовые традиции не были европейскими. Это до сих пор создает определенную двойственность — по менталитету нам ближе скорее Восток и восточная культура, осознанным выбором мы предпочитаем Запад и культуру западную. Для армянки быть эмансипированной, с одной стороны, естественно, с другой — противоестественно. Отсутствие эмансипации воспринимается большинством как отсталость, эмансипированность — как вульгарность. Это только один пример.

Ту же ситуацию двойственности можно наблюдать у наших соседей — грузин, турок, азербайджанцев. Правда, в последних двух случаях эта двойственность возникла сравнительно недавно и по другим причинам. Для армян решение проблемы может состоять в том, чтобы вернуть себе ощущение собственной центральности — в отношении христианства и во многом другом. При таком внутреннем переломе мы однозначно выиграем от глобализации, при ощущении собственной периферийности серьезно проиграем.

А. Манукян: Не нужно выбирать между традицией и новаторством. Их нужно умно, талантливо соединять, как это делают те же японцы. Я не призываю к изоляции, не хочу, чтобы мы варились в собственном соку. Но не надо ни под кого подстраиваться. Кто сказал, что культура Европы богаче, чем культура Востока (в частности, музыкальная)? Ведь посмотрите: сколько западных музыкантов едут на Восток, изучают там музыку, используют ее в своих произведениях. А вы когда-нибудь слышали, чтобы индийские музыканты использовали в своих произведениях ритмы или мелос, скажем, Ирландии? Или арабы строили свои композиции на шведском фольклоре? А вот обратные примеры — сплошь и рядом. Надо просто набраться смелости и признать, что культура нашего региона ничем не беднее, чем культура Европы и тем более Америки. Просто они финансово могут позволить себе мощную пропаганду. Мы же вынуждены ждать «милостей от природы», хотя, если взять по существу, нам есть что показать. Я бы предложил нам — найти подходящую, удобную нишу для своей культуры в современном изменчивом мире и выходить оттуда время от времени, демонстрируя собственные возможности.

К. Агекян: Есть еще одно преимущество для армян именно глобального рынка культурной продукции. До начала нового витка глобализации на культурном рынке той или иной страны почти безраздельно доминировал некий, условно говоря, «mainstream», «генеральная линия». Что это означало для Спюрка? Выбор армянской тематики для писателя, музыканта, кинорежиссера, художника даже в странах с крупными общинами — во Франции, США — означал крайне узкую аудиторию со всеми вытекающими последствиями. Азнавур прославился французскими песнями, Рубен Мамулян — американскими фильмами, и даже в творчестве Уильяма Сарояна все армянское остается на уровне легкой экзотической приправы. Сегодня в той или иной стране по-прежнему доминирует продукция «mainstream»-а, отечественная и американская. Но пропорции уже изменились. Формирование глобального рынка культуры привело к колоссальному расширению ассортимента и интересов публики. Мы имеем дело уже не с сезонной поверхностной модой — то на Китай, то на Японию, Индию, Ближний Восток, Африку или Латинскую Америку. Это уже устойчивые «ниши» на мировом рынке культуры — пока сравнительно небольшие, но с гарантированным спросом. Повторю еще раз: на глобальном рынке все больше востребовано любое своеобразие. Сегодня непохожесть возведена в культ — это отражается в крайней степени внимания и интереса (необязательно позитивного) к любого рода меньшинствам — национальным, культурным, сексуальным.

Первый армянский оперный композитор Чухаджян написал итальянскую по музыке оперу на армянский сюжет. В 60-е годы XIX века о другом нельзя было и помыслить. В начале XX века элита европейской публики уже способна была заинтересоваться лекциями и музыкой Комитаса. На сегодняшнем глобальном рынке неевропейское принимается на ура. Сегодня армянское начало, безусловно, поможет, а не помешает, творчеству гражданина Армении, французского или американского армянина оказаться замеченным и оцененным.

Р. Арзуманян: Уже видно, что глобализация предоставляет шанс той или иной культуре резко, качественно расширить границы, в которых она распространяется. Проникновение самой армянской культуры — напрямую, без каких либо «передаточных механизмов» — это, конечно же, уникальная возможность. И речь в первую очередь идет не о творчестве художников армянского происхождения в той или иной культуре, а о возможности говорить с миром непосредственно, напрямую и говорить языком армянской культуры, в том числе массовой.

К. Агекян: Самую большую опасность я вижу в самоощущении человека, выключенного из глобализационных процессов. Приукрашенный, идеализированный образ глобального мира сейчас у всех перед глазами, даже в самых отдаленных уголках мира. Даже там, где люди реально живут прежней, достаточно замкнутой жизнью, они (по крайней мере по своим «ящикам») видят глобализацию извне, как витрину с улицы. Такие люди, как правило, начинают ощущать собственную ущербность, их идентичность теряет для них всякую цену. Привычная среда начинает их угнетать, как некая резервация, не дающая никаких перспектив. Наоборот, у тех, кто реально живет внутри глобального мира, испытывает на себе все его плюсы и минусы, часто возникает прямо противоположное ощущение. С одной стороны, они удовлетворили потребность выхода в «большой мир» и увидели свой «потолок» в нем. С другой стороны, они чувствуют в этом водовороте размывание собственной идентичности, и она приобретает для них большую ценность. Оказавшись по ту сторону «витрины», они по-новому оценивают всю уникальность привычной среды. Вряд ли они готовы вернуться к прежнему образу жизни, но в любом случае в их системе ценностей традиционное начинает играть большую роль. Возьмите выходцев из стран Востока в Европе. Жаждут ли они в такой же степени интегрироваться в общество, как тридцать, пятьдесят лет назад? Ничего подобного. Они организуются в общины, активно возвращаются к традициям, в известной степени даже отгораживаются от остального общества.

По законам человеческой психологии любые барьеры, преграждающие человеку путь в глобальный мир, заставляют желать этот мир, идеализировать его, открытый доступ к глобальному миру дает возможность отнестись к нему реалистичней.

Р. Арзуманян: Одна из серьезных проблем народа, личности — сознательное или неосознанное стремление выключиться, дистанцироваться от нового пугающего мира. Нам надо как можно раньше понять, принять, смириться с тем, что изоляция от процессов глобализации просто невозможна. Это не витрина, и ты не по другую сторону. Ты — часть общей жизни, даже если ты на оборотной стороне, изнанке. Изоляция возможна только в одном случае — смерть, уход, отказ от жизни, превращение в историю, в прошлое, пусть даже славное.

Ты — часть глобализированного мира, и тебе решать, какое место в нем ты хочешь занять. Резервацию, гетто, где воспроизводятся однажды найденные культурные, социальные образцы? Или же ты развиваешься, остаешься жить, неизбежно распахиваясь перед новым разительно меняющимся миром.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>