вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Наш главный враг" - Карен АГЕКЯН

22.01.2010 Карен Агекян Статья опубликована в номере №4 (25).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Слова о том, что главный враг сидит внутри нас самих и надо победить в первую очередь его, давно уже опошлены и затасканы. Обычно они воспринимаются просто как красивая фраза – именно поэтому с ней все соглашаются. Пока истина не наполнена конкретным содержанием, она остается тривиальной, бесполезной и удобной для всех. Между тем сегодня это содержание достаточно очевидно.


Вряд ли имеет смысл спорить с тем, что главным критерием оценки политики государства являются реальная практика, реальный интерес. Но что стоит за этими словами? Чьи интересы призвана защищать эта политика? Человека из президентской администрации или юного завсегдатая дискотек, домохозяйки или ученого? Или все должно служить интересам среднестатистического гражданина, чье мнение можно узнать по результатам референдумов, если обеспечить их «прозрачность и чистоту»? На самом деле политика государства не призвана обслуживать ни запросы элит, ни сиюминутные интересы граждан страны. Она призвана служить национальным интересам, настоящему и будущему нации. Полезно заново осознать еще раз эту и некоторые другие очевидные истины.

В подмене национального интереса интересом сиюминутным и среднестатистическим заинтересованы почти все: потребительское большинство общества; бегущая от хлопот и опасностей суверенитета власть; внешние центры силы и, конечно, противник, который может спокойно ждать, когда подгнивший плод сам упадет ему в руки. В условиях такой подмены может спокойно и благополучно прожить даже целое поколение, проедая жизненный и духовный ресурс следующих, как если бы птица продолбила клювом скорлупу снесенного ею же яйца, чтобы высосать оттуда предназначенный зародышу запас питательных веществ.

Важно различать этнос как общность по крови, народ как культурно-языковую общность и нацию как общность политическую. Эти общности отнюдь не обязательно совпадают друг с другом по охвату. Мало того, их абсурдно рассматривать только на уровне одного временного среза – они включают предков, живых и потомков. Под иным углом зрения этнос, народ, нация и само Отечество превратятся в пустые бессодержательные определения. «Отечество – вечная категория. Хозяином ее являются не только ныне здравствующие армяне, но и все те поколения, которые приходили и уходили, как и те, которые еще должны прийти и уйти и что-то добавить к достигнутому ими всеми сообща, – тому, что называется Отечеством» (Г. Нжде).

Срез этноса, народа, нации в каждый данный момент времени несет в себе плохое и хорошее, середину и полярно противоположные крайности. Он может быть источником распада, деградации, поражения, самоуничтожения или источником созидания, прогресса, победы, величия и могущества. Сильное национальное государство представляет собой венец политического бытия нации. С одной стороны, оно свидетельствует о здоровье нации, с другой – охраняет это здоровье. Оно воплощает, материализует в структурах управления созидательный импульс национальных воли и психологии, стабилизирует и укрепляет их самим фактом своего существования, целенаправленными действиями против саморазрушительных тенденций в обществе. В случаях, подобных нашему, государство пока еще не в состоянии играть такую роль, оно еще не выстроено в качестве дома, который непрерывно упорядочивает и нормализует жизнь в семье, становится для ее членов центром притяжения и важнейшей ценностью. В строительство еще надо вложить много рвения, ума и сил, противостоять искушению растащить инструменты и материалы со стройплощадки, оправдываясь тем, что начатое стоит криво и косо.

Государственное и национальное строительство требует не только больших и малых жертв (от незначительных потерь в комфорте до самой жизни), но постоянных духовно-нравственных усилий. Ничто другое не может служить гарантом его успеха. Свой знаменитый доклад в Париже в 1882 г. под названием «Что есть нация» Эрнест Ренан завершил такими словами: «В созидании того святого дела, которое мы называем нацией, человек – это все. Никакой материальный факт не имеет к этому отношения. Нация – это духовный догмат, результирующая глубоких исторических взаимосвязей, духовная родина... Человек не является невольником ни своей расы, ни своего языка, ни религии, ни течения рек, ни направления горных хребтов. Великое братство людей со здоровой душой и горячим сердцем создает моральное сознание, называемое нацией. До тех пор пока это моральное сознание доказывает свою силу, принося жертвы, которых требует от индивидов благо целого, до тех пор нация имеет право на существование и обладает бытием».

Нацию издавна уподобляли живому организму. Причем не примитивному одноклеточному, а человеческому, где четко дифференцированы взаимозависимые органы, ткани, системы. Человек мыслит и принимает решения мозгом, а не «большинством» клеток тела. Погруженный в обыденность, повседневную жизнедеятельность народ выделяет из себя разного рода специализированные элиты, передоверяя им организацию религиозной и культурной, экономической и политической жизни, административную и военную сферы.

Существование элит необходимо, но отнюдь не достаточно. Если в живом организме нации между развитием органов и тканей потеряна пропорциональность, если нарушены основные принципы их формирования, если они сместились с мест, выполняют не свои функции, начинают перерождаться – ничего хорошего в результате получиться не может. Тогда и начинаются пустые разговоры о народе, как верховной инстанции, на фоне низведения критерия практики и пользы до уровня обыденной мелочной выгоды. И снова будет уместно процитировать замечательную мысль Нжде: «Там, где духовные и идейные отношения уступили место обыденным материально-эгоистическим расчетам, там не может существовать ни общества, ни народа в социальном смысле этого слова. Есть всего лишь армянская масса и не более – бесхозная, безыдейная, заблудшая».

 

* * *

К какой бы из религий мира мы ни обратились, в каждой, особенно в христианстве, мы найдем идею того, что сила обстоятельств и слабости человеческой природы всегда будут подталкивать среднестатистическую личность к самому удобному и легкому из путей. Рациональных аргументов в пользу такого пути всегда неизмеримо больше – поскольку они исходят из потребностей сегодняшнего и завтрашнего дня. При слабом государстве и невнятном лидерстве основная масса народонаселения имеет множество причин считать себя самодостаточной величиной, свободной от долга перед предками и потомками, и оценивать свое существование согласно удобствам и материальным выгодам. Масса» не станет спорить с тем, что армянская политика должна служить Армянству. Она инстинктивно совершит «тихий переворот», подставив на место нации как вневременного единства саму себя – сегодняшнее большинство населения страны с его сиюминутными интересами.

Это особенно опасно в эпоху доминирования психологии потребительства. Она существовала всегда, в любом обществе, но никогда еще не насаждалась в мире столь активно и целенаправленно. В этом смысле в начале 1960-х годов мы психологически стояли гораздо ближе к построению независимой армянской государственности, чем в начале 90-х. Да, потери в годы репрессий и на фронтах Великой Отечественной были огромными, но общественный организм еще не был глубоко поражен потребительством. С конца 60-х годов этот вирус в СССР начал распространяться стремительными темпами, особенно в республиках Закавказья и Средней Азии.

С началом послесталинской «оттепели» расширилась степень свободы в удовлетворении самой первоочередной человеческой потребности – потребности получать личную выгоду. Возможности для легального или нелегального частного предпринимательства по-прежнему отсутствовали (подпольных предпринимателей-«цеховиков» государство и в брежневскую пору жестоко преследовало, вплоть до расстрела). Но «основной инстинкт» получил возможность удовлетворения в виде массовых повседневных отклонений от всевозможных законов и правил. Воровство госсобственности, фальшивая отчетность, протекционизм, взяточничество, не говоря уже о мелких повседневных обвесах и обсчетах, и т.п. стали абсолютной нормой жизни. Общеупотребительным стало выражение «своя цена», то есть цена официальная, в отличие от той, по которой товар можно реально приобрести.

Для азиатских или полуазиатских по природе обществ Закавказья и Средней Азии советский запрет даже на мелкую частную собственность и мелкое предпринимательство был особенно противоестественным. Потому элиты и вообще все население активнее втягивались в «отдушину», расширявшуюся благодаря частичной либерализации. вдобавок, в обществах такого типа всегда слабее развито уважение к закону, здесь большую роль играют клановость, неформальные нормы и личные отношения между людьми. Все это стало отличной питательной средой для образа жизни «развитого социализма». Конечно, он не мог бы процветать в республиках без постоянной финансовой подпитки из Центра, которую обеспечивала коррупция уже на самом верху – на уровне союзных министров и высоких партийных работников республиканского и союзного масштабов.

Результаты труда предприятий, регионов, республик сливались в «общий котел», новое финансирование осуществлялось из Центра независимо от этих результатов. Его объемы и сроки зависели от связей и степени незаконного дележа местного партийного, государственного и хозяйственного актива с центральным, московским. И весь дальнейший путь этих средств уже в республиках на каждом этапе сопровождался разворовыванием и коррупцией. Достаточно было изобразить на бумаге правильную отчетность, чтобы механизм продолжал действовать дальше на основе личной заинтересованности сверху донизу.

(Интересно, что в конце 60-х – начале 70-х не только в СССР, но повсюду в мире произошел перелом в пользу потребительской психологии. Это отражалось и в постепенной коммерциализации рока, других видов протестной музыки, и в угасании кинематографа «неореализма» в Италии, кино «новой волны» во Франции. После студенческой революции 1968 года сошел на нет «левый бунт» французской молодежи. Подавление в том же году «пражской весны» надолго закрыло вопрос о возможности реформирования социализма в Восточной Европе. В США постепенно выдыхались движение хиппи и различные формы молодежного протеста. Большинство колоний в 60-е годы обрело независимость в виде коррумпированной и неэффективной государственности – это обусловило спад в начале 70-х не только антиколониального движения, но и идеологии освобождения в «третьем мире».)

Однако рост советского потребительства не успевал заполнить пустоту, которая стремительно увеличивалась из-за девальвации официальной идеологии. Советскому человеку столько лет и в таких количествах вдалбливали в голову идейно-политическое содержание, что сформировалась потребность в таковом. Что могло заполнить освобождающее место? Непонятные и чуждые либеральные ценности? Втоптанные в грязь и основательно забытые ценности религиозного сознания? Только ценности национальные. Для мобилизации народов СССР в годы Великой Отечественной войны пришлось обратиться к национальной памяти, и дать резкий обратный ход было уже сложно. Несмотря на последовательную стратегию выращивания «советского человека», в социалистической культуре продолжали сохраняться национальные формы. Понятно, почему таким сильным оказался в последние годы Союза всплеск национальных идей и чувств.

Бурные события конца 80-х – начала 90-х были связаны не с очередным закатом эпохи потребительства, а с развалом СССР как одной из опор прежнего мирового порядка, высвобождением запасов энергии, подмороженных в Союзе почти на 70 лет, а в Восточной Европе – на 40 с лишним. Такой выброс произошел и в советской Армении, его многократно усилили геноцидные акты в Азербайджане, актуализировавшие коллективную память.

В условиях больного потребительством, нравственно ослабленного эпохой «развитого социализма» общества кратковременный выброс энергии национальных чувств быстро исчерпал ее запасы.

Независимость Армении принесла с собой экономическую и политическую разруху, а затем нерегулируемый азиатский капитализм в его худшем варианте. В результате всего за несколько лет национальную идеологию по сути постигла судьба коммунистической – в глазах массы она стала официозной демагогией, и понятие «национальное» опять деградировало до песен, танцев, кулинарных рецептов, ритуалов свадеб и похорон.


Ссылаясь на все это, некоторые пытаются оправдать «реализм» во внешней политике – мол, нынешнее состояние общества, возможности мобилизации населения не позволяют придерживаться должной политики защиты стратегических интересов государства. Если «народ» не рвется заселять освобожденные территории, если срочная служба в армии не воспринимается как почетная гражданская обязанность, если мало кто из многочисленной «новой эмиграции» возвращается обратно на родину, не станет ли опасным риском постановка ответственных целей?

На самом деле мы имеем обратную связь: не только степень мобилизации общества определяет возможность постановки целей, но не в меньшей степени цели определяют степень мобилизации. Понятно, что в бедной и отсталой стране «третьего мира», вожделеющей стать третьесортным «обществом потребления», вся «мобилизация» населения может происходить только на экономическом поле в качестве индивидуумов-фишек. Такая страна будет последовательно превращаться в «банановую республику», и каждый раз, опускаясь еще на одну ступень в смысле утраты реального суверенитета, все будут сознавать «объективную невозможность» удержаться на прежней. Процессы разложения и «бананизации» или «бантустанизации» удастся переломить не появлением дешевых товаров, трубопровода или международными гарантиями мира. Для этого нет другого пути, кроме постановки масштабных общенациональных задач, реанимирующих нацию в качестве коллективной Личности.

«Нация не умирает физически. Нация умирает, но составляющие ее люди живут, они не исчезают, число людей не уменьшается, если даже перестает существовать какая-нибудь огромная нация. Что же исчезает, умирает, что возникает? И что это за сила, с исчезновением которой миллионы живых людей считаются исчезнувшими? Что это за сила, с появлением которой уже давно живущая масса людей начинает новую эпоху в своей жизни и существовании?

Эта сила – национальность.

Национальность есть облик народа, личность его. В интересах этой личности миллионы людей теряют свою индивидуальную особенность. Каждый существует не как человек, а как часть той или иной собирательной личности. И эта личность в нравственном смысле живет самостоятельно, имеет собственную жизнь, свой язык, свои привычки, традиции…

Все, что ей принадлежит, священно для нее, и горе тому, кто поднимет руку на принадлежащие ей святыни. И как в обычной жизни – частное лицо трудится для себя, для собственного благополучия и часто вредит другой личности и ее интересам, так и собирательная личность – нация – соблюдает и защищает свои собственные интересы и попирает интересы другой нации. Нация, то есть огромная масса живых людей, признается живой, если существует и не умерла ее собирательная личность, национальность, и, наоборот, считается умершей, обреченной и лишенной прав, если больше нет ее национальности»,
– писал полтора столетия назад Микаэл Налбандян.

Общество подразумевает общность, но не общность качеств – люди могут резко различаться по языку, социальному положению, доходам и пр. Общество подразумевает общность сверхзадач. Кстати, примем к сведению, что в русском языке мы имеем однокоренные слова «общество» и «общий», в английском – «community» и «common». В армянском смысл слова hasarak, от которого образовалось hasarakutiun («общество»), сместился в сторону значения «простой», «обыкновенный». Наше определение общества подразумевает в первую очередь не «общее дело», а совокупность «простых людей».

При отсутствии масштабных целей, задач, проектов нация деградирует до народа – культурно-языковой общности, которая нуждается во внешнем управлении и внешнем предписании социально-политических норм. Не в силах изменить неблагоприятные условия жизни, люди находят выход в эмиграции, ассимиляции и т.д., деградируя до кровной общности – этноса. На следующем шаге вместо высокоорганизованной коллективной Личности мы получаем миллионы простейших «амеб», озабоченных только дыханием, питанием и перевариванием пищи.

Империи точно так же не могут существовать без сверхзадач. Глубоко ошибочно считать, что СССР проиграл в «холодной войне». СССР выиграл вторую мировую войну и как минимум не проиграл «холодную». СССР проиграл эпоху мирного сосуществования, «разрядки напряженности», которая сопровождалась «разрядкой» внутри страны – переносом акцента с борьбы за построение коммунизма на достижение благосостояния в обществе «развитого социализма». Несмотря на миллионы жертв большевистского режима, советские люди сознательно отдавали жизни за победу в Великой Отечественной, трудились в тяжелейших бытовых условиях на циклопических «стройках коммунизма», благодаря вере (пусть даже ложной) в «великие цели». В результате «разрядки» советские люди в импортных туфлях и плащах, с дачами и цветными телевизорами, с привычкой к летнему отдыху на море пальцем не пошевелили, чтобы спасти государство от развала. Они уже открыли для себя новую веру – потребительство, а Союз в их глазах был «домом» прежней, отринутой веры в борьбу и коллективизм. Это очень важный момент. На фоне всплеска национальных чувств многим казалось, что люди готовы мыслить, чувствовать и действовать в пользу новой общности. Но на самом деле многолюдные демонстрации и национальне лозунги оказались лишь непродолжительной рябью на поверхности после окончательного обрушения прежней, давно подточенной официальной системы ценностей. Не новая власть в Армении разрушила чувство национальной общности – слабость этого чувства создала условия для утверждения такой власти.

Тот же «вирус потребления», который похоронил СССР, продолжил благополучно развиваться во многих постсоветских государствах, препятствуя их становлению. Возьмем послевоенную Европу и выживших после Холокоста европейских евреев, которые отправлялись в Палестину создавать колхозы (киббуцы). Конечно, Европа пострадала после войны, жила бедно, но в любом случае этот переезд был переездом из привычного цивилизованного мира в полную неизвестность, в пустыню ради совместного освоения земли предков.

Возьмем крымских татар, которые – едва приоткрылась щель – массово и организованно стали возвращаться в Крым. Татарские семьи не пытались самостоятельно, по отдельности, правдами и неправдами закрепиться в городах и курортных центрах. Основные массы татар селились в чистом поле во времянках, создавая свои представительные органы, требуя выделения земли или захватывая ее в случае отказа местных властей. В результате Крым сегодня снова покрыт татарскими селами – проезжая по дороге, видишь повсюду минареты мечетей. Возьмем сегодняшних армян, которые побросали дома и квартиры на независимой родине и рассеялись, к примеру, по той же России от Мурманска до Владивостока. Никто из них не катается как сыр в масле – все, что они имеют, достается тяжелым трудом. Да и окружающие не пылают к ним братской любовью. Почему они не возвращаются домой? Как образовалась пропасть между «осуществлением вековой мечты армянского народа» и реальностью – моментальным полураспадом общества, атмосферой всеобщего разочарования и депрессии, стартом массовой эмиграции?

Здесь есть факторы субъективные и объективные. Говоря о последних, нужно признать, что за последние полвека человечество изменилось во многом не в лучшую сторону. В большинстве наций, восстановивших или впервые обретших независимость, мы не видим той мощной и длительной волны энтузиазма, которая сопутствовала подобным явлениям в XIX веке и первой половине XX – после первой и второй мировых войн. (Воссоединившиеся с родной землей крымские татары были законсервированы во времени советской ссылкой, что во многом объясняет особенности их репатриации.) Это напрямую связано с ростом психологии потребительства. Наряду со всеми бедами, которые принесла вторая мировая война, она вновь на какое-то время выжгла потребительский вирус. Вскоре он окреп, уже не первый раз в истории, и начал безостановочно развиваться.

 

* * *

«Владыка материального мира, властелин всех вещей, он не властен над самим собой. Этот создатель вещей, этот могучий преобразователь извести, камня и стали, этот великий строитель — на деле духовный раб», – писал Костан Зарян о современном ему человеке незадолго перед началом второй мировой войны, когда вирус потребительства тоже был в полной силе. Сегодня эти слова верны как никогда. Ведь, в конце концов, даже модные в последнее время в Армении сетования на упадок «культуры и искусства» по сравнению с «благословенными» советскими временами есть проявление того же потребительского отношения к жизни. Они того же сорта, что и сетования по поводу пресловутой «дешевой колбасы», поскольку культ «культуры и искусства» как самостоятельной ценности есть тоже форма потребительства.

Этот вирус опасен тем, что выхолащивает для человека все ценности, включая их в систему товаров и услуг. «Человек потребляющий» научился потреблять, превращать в товар даже то, что относится к сфере духовного – тиражировать духовное в виде сувениров ширпотреба, приправлять им, как гарниром, продукцию масскультуры. Внешне могут присутствовать и патриотизм, и религия, и высокая культура, но фактически они сохраняют только оболочку, их внутреннее содержание девальвировано ровно настолько, чтобы то, другое и третье стали составной частью «общества потребления». «Человек потребляющий» с удовольствием поговорит на патриотические темы. У его патриотизма есть одно четкое ограничение – патриотические проявления не должны создавать для него неудобств и угрожать его «качеству жизни». Для «человека потребляющего» предельным по напряжению сил проявлением патриотизма можно считать удержание в руке рюмки на время тоста за армянский народ, а в диаспоре – голосование на «Евровидении» за Армению по мобильному телефону. Если отдых в Турции кажется ему предпочтительным по соотношению «цена-качество», он повезет семью кушать, загорать и прогуливаться по костям непогребенных армян. Уровень собственной жизни – единственный рубеж, который он готов защищать всеми силами, только здесь он будет зубами и ногтями отвоевывать каждый сантиметр. Все, что прямо не касается этого уровня, не имеет форму товара или услуги, теряет свое значение.

До последнего времени патриотизм был таким же обязательным атрибутом армянского стола, как зелень, как кофе на десерт. Но выпитый кофе не предполагает назавтра никаких поступков, точно так же участники трапезы искренне не видят связи между «светскими» патриотическими разговорами и собственной жизнью. Такой патриотизм описывали многие, например, Александр Ширванзаде в своей статье во «Мшаке» от 1 февраля 1918 года:

«Осторожно, осторожно нужно действовать, иначе погибнет армянская нация, – говорит, подняв палец, армянский торговец и отправляется в свой магазин, чтобы поднять цены на товары на 25%.
– Осторожно, если хотите, чтобы мы не пропали, – повторяет философски армянский торговец и продает ботинки, которые ему обошлись в 80 рублей, за 350 рублей.
– Национальный совет плохо работает, – заявляет юрист и отправляется в клуб играть в карты до утра.
– Нет у нас достойных людей, арену заполнили недоучки и юнцы, – иронически улыбается армянский врач и, сев за стол, пишет письмо в Национальный совет о том, что он болен и, к сожалению, не может послужить армянской армии».

 

* * *

Как только главным становится потребительство, от государства и нации требуется огромный запас прочности, чтобы выстоять против этой силы эрозии, уравновесить и побороть ее. У Армянства и армянской государственности такого запаса прочности пока еще нет. Для нас смертелен яд потребительства, ведущий к распаду уз общности, к социальной и нравственной самоизоляции человека. Этот яд похоронит Армянскую государственность быстрее, чем наши враги и «друзья».


Не во всех странах психология потребительства и «качества жизни» одинаково опасна, не везде она приведет к таким скорым и катастрофическим результатам. Многие государства (в данном случае не важно – с демократическими или авторитарными традициями) прошли длительную закалку потом и кровью, и в коллективном сознании прошлый опыт еще актуален. Наряду с потребительской «массой» здесь давно воспроизводится особая порода людей долга, они постоянно рекрутируются в систему управления. Потребитель встроен на свое место и выполняет свои необходимые в обществе мелкие функции в обмен на жизненные блага, отчетливо сознавая связь между потоками этих благ и благополучием государства. У такого «дисциплинированного» потребителя есть устойчивые внутренние ограничения, за которыми возвышаются неподвластные потребительству ценности.

Всего этого у нас еще нет, мало того – со стороны государства, как правило, нет даже попыток выстроить нечто похожее. Понятно, почему: что бы ни творила власть, потребитель не станет проявлять свое недовольство через гражданскую и политическую активность – он не верит в ее эффект ни на йоту. Он будет жаловаться, ныть, обманывать государство и ближнего, эмигрировать и т.д. – его недовольство власти ничем не грозит.

В предисловии к русскому переводу своей книги «Индивидуализированное общество» профессор университета Лидса (Великобритания) Зигмунт Бауман пишет о человеке в современном обществе:

«Как это ни парадоксально, но внутренний позыв личности распоряжаться своей судьбой по собственному усмотрению, подкрепленный давлением извне, может приводить к уменьшению зависимости судьбы человека от его воли. Поскольку обособленность есть враг общности, эти позывы и это давление уводят мысли и поступки людей в сторону от коллективно устанавливаемых условий, определяющих цели и перспективы их индивидуальных решений и действий. Эти позывы и давление принижают значение социальных причин и коллективных действий, приводят к тому, что состояние общества в целом не учитывается человеком при составлении его жизненных планов. Они подталкивают человека к мысли, что коллективные, согласованные действия не могут принести ему никакой пользы, что если собственную жизнь можно строить по своему усмотрению, то законы, по которым живет общество, определены раз и навсегда и не подлежат сознательному реформированию. Жизнь каждого человека – это совокупность альтернатив, но той форме общества, в которой она проходит, альтернативы нет. В результате «личное» и «общественное» позиционируются в двух разных мирах, не связанных друг с другом. В каждом из этих миров действует своя логика, практически непонятная в другом мире. (…)

Итак, с одной стороны, наблюдается снижение интереса людей к совместным и общим делам. Этому потворствует и содействует государство, с радостью готовое передать как можно больше своих прежних обязанностей и функций в сферу частных интересов и забот. С другой стороны, нарастает неспособность государства решать проблемы даже в пределах своих границ, равно как и устанавливать нормы защищенности, коллективные гарантии, этические принципы и модели справедливости, которые могли бы ослабить чувство ненадежности и ощущение неопределенности, подрывающие уверенность человека в себе – необходимое условие любого устойчивого участия в общественной жизни. Совокупным результатом этих процессов оказывается расширяющаяся пропасть между «общественным» и «частным», постепенный, но неуклонный упадок искусства перевода частных проблем на язык общественных и наоборот, искусства поддерживать диалог, вдыхающий жизненную силу в любую политику. (…)

Значительная ее [агрессии] часть остается нереализованной и наполняет собой частные, автономно развивающиеся сферы социальных отношений и связей – комплекс отношений с партнерами, членами семьи, соседями или коллегами по работе. Каждая из этих сфер может стать в наше время ареной насилия, часто кажущегося беспричинным, ибо оно не имеет ни каких-либо видимых оснований, ни, тем более, никакой разумной цели. Семьи становятся новым полем битв за самоутверждение, покинувших сферу общественной жизни. То же самое относится и к локальным сообществам, в которых всегда найдется кто-то, кто захочет стать победителем игры на выживание, а не ее злополучной жертвой. Не являются исключением и трудовые коллективы, легко превращающиеся из оплота солидарности и взаимопомощи в арену беспощадной конкурентной борьбы, идущей безо всяких правил.(…)

Нынешний кризис гражданственности и недооценка потенциала политических акций проистекают в конечном итоге из ощущения (для которого есть ряд оснований), что отсутствуют не только механизмы обеспечения эффективных действий, тем более – коллективных эффективных действий, и особенно – долгосрочных коллективных эффективных действий, но и пути возрождения таких механизмов или создания новых. Как и следовало ожидать, в результате возникает диссонанс сознания, но он смягчается внушаемыми мыслями, что не стоит оплакивать кончину коллективных действий, поскольку такие действия всегда были и будут в лучшем случае бесполезными, а в худшем – вредными с точки зрения благополучия и счастья отдельной личности».


Картина как будто срисована с натуры…

В нашем журнале мы уже говорили о том, что властные структуры у нас заполнены клонированным «человеком толпы», которому выгодны потребительство общества и псевдосуверенитет государства. Об этой природе власти в Армении прекрасно осведомлены за рубежом. В недавней статье «Карабах: война неизбежна?» Уэйн Мери, старший научный сотрудник Американского совета по международным отношениям, пишет: «Посредничества недостаточно. Армянским и азербайджанским политическим лидерам нужны внешние силы, которые они смогут винить за то, что их вынудили отказаться от «национальной мечты» и принять реальность». Здесь автор не испытывает ни малейших сомнений, что армянских политических лидеров не волнуют ни государственный суверенитет, ни интересы нации. Им важно как можно дольше удержаться у власти в своих частных интересах. Для этого им следует выполнять указания тех внешних сил, которые реально определяют их легитимность, оставаться по сути посредниками между зарубежными «центрами» принятия политических решений и населением. Их политическая задача – довести чужие решения до народа и заставить его проглотить пилюлю, завернув ее в подходящую цветную обертку.

В прошлом номере журнала (статья «Реальная политика») мы говорили о том, что внешняя политика государства может быть только отстаиванием фундаментальных принципов и преследованием стратегических целей. Перевод всего комплекса армяно-турецких взаимоотношений на уровень примитивных расчетов сегодняшней выгоды, сдача освобожденных территорий, снятие с государства заботы о безопасности восточной части Армении и ее населения с передачей этой обязанности «гарантам» будущего карабахского урегулирования есть не государственная политика, а демонстративный отказ от ведения таковой. Нельзя назвать политикой проматывание и сдачу по сходной цене всего, что принадлежит государству и нации – от таких стратегических отраслей экономики, как энергетика, до Армянского нагорья и коллективной памяти. Чем дальше, тем тяжелее будет остановить этот процесс – в конце концов, остатки государственного суверенитета будут выставлены на бартерный обмен за полугодовую десяти– или двадцатипроцентную скидку в цене на газ или за полгода открытого железнодорожного шлагбаума.

Впрочем, с точки зрения потребителя, такой размен «абстрактного» на «конкретное» можно будет считать успехом – при небольшом снижении цен потребитель с готовностью забудет о «вековой мечте армянского народа», поверит, что «искусственная и нежизнеспособная» государственность есть плод амбиций элит, ничего общего не имеющий с его «подлинными интересами».
 

* * *

Могут сказать, что автор перегибает палку. В конце концов, так ли уж плохо потребительство – разумное, рациональное отношение к жизни по принципу «живи сам и давай жить другим»? Человек с такой жизненной философией отличается терпимостью, не заражен национальными и религиозными предрассудками, не попадется на крючок пропаганды ненависти, не станет рьяно служить силам зла и агрессии. Он трезво смотрит на мир и хочет только одного – прогресса и благоденствия для всех. Он заинтересован в стабильности в стране, постоянно расширяющиеся потребности (завтра для него станут насущными такие потребности, о которых он понятия не имел еще вчера) дают ему постоянный стимул для упорной работы и повышения своей квалификации. Таким образом, он двигает прогресс и сам, своим трудом, и косвенно – стимулируя развитием своих запросов науку и производство.

Вам это ничего не напоминает? Разве это не похоже на коммунистическое «светлое будущее» – безрелигиозное, бесклассовое, безнациональное, безгосударственное – с той лишь разницей, что это будущее будет регулироваться деньгами и рынком? В статье «Реальная политика» («АНИВ» № 24) ассоциации с коммунизмом уже возникали в связи с цитатами из статьи Тиграна Саркисяна «Конец государства». Постиндустриальный мир, на который ссылался г-н Саркисян, и есть, по сути дела, мир окончательно восторжествовавшего потребительства, из которого устранены все другие ценности. Ведь они – от Бога до государства – потенциальный источник конфликтов. А конфликты – это плохо, это пережиток прошлого. Действительно, для Потребителя общности, границы и конфликты – это бремя ненужных обязательств и разного рода проблем, ограничивающих его потребление. Для Предпринимателя общности, границы и конфликты ничего не несут кроме проблем с расширением производства и сбыта товаров, явных или скрытых угроз его собственности.

Многие исследователи отмечают, что в обществе потребления политическое, национальное, религиозное, социальное играют все меньшую роль в человеческой идентичности. Человек склонен формировать свою идентичность уже на основе потребления, на основе своего специфического выбора товаров и услуг. Главное сходство с коммунистическим «раем» – унификация, точнее духовная стерилизация всего человечества с разрушением любых видов общности между людьми, поскольку общность есть осознанное различение «своих» и «других». Но ведь такая общность служит не только источником несправедливости, притеснений и насилия, вплоть до мировых войн. Уже слишком очевидно, что без нее парадоксальным образом невозможна никакая человеческая мораль, поднимающаяся над инстинктами животного мира.


Подобно кислоте, потребительство разрушает любые формы солидарности, разъедает, как уже было сказано, все ценности, которые невозможно потребить в виде товара или услуги – вплоть до человеческого достоинства. Совершенно очевидно, что потоки мировой экономической миграции населения последних десятилетий подталкивались именно потребительством и только в редких случаях – голодом и нищетой. В социальном смысле эмигранты в подавляющем большинстве не были у себя на родине изгоями или париями. Наоборот, после отрыва от привычной среды их социальный статус менялся в худшую сторону, на новом месте жительства они пользовались гораздо меньшим уважением, даже если уровень их жизни резко возрастал. Однако в «мире потребления» уважение окружающих играет гораздо меньшую роль, чем в традиционном обществе. Выигрыш в товарах и услугах легко компенсирует проигрыш в чувстве собственного достоинства. Человеку, конечно, неприятно, когда его в любой момент могут оскорбить из-за акцента или внешних данных, но возможность потреблять больше товаров и услуг значит для него гораздо больше такого мелкого «дискомфорта».

Это касается всех, даже людей на гребне успеха. Выходя с женой и сыном из лимузина, армянский миллионер в Москве может в один «прекрасный» момент услышать в свой адрес презрительное – «Черный!» или «Хач!». Услышать хотя бы от бомжа, случайно оказавшегося поблизости. И в глубине души он почувствует себя ниже этого бомжа, потому что пытается жить и благоденствовать в системе, созданной и управляемой (с учетом всех ссылок на вклад армян и прочих наций) другим народом для самого себя – в системе, в которой от него, армянского миллионера, ничего не зависит: сегодня его терпят из милости, а завтра могут и не потерпеть. Имея миллионы, он вынужден мириться с подспудным ощущением собственной второсортности, потому что армянской Системы на данный момент не существует. Не существует в том числе и потому, что он не вложился в нее в должной степени, ему важнее было доказать (через благотворительность и пр.) свою лояльность другому государству и другой системе. При всем очевидном отличии РФ от Османской империи лично он ничем не отличается от армянского богача в султанском Стамбуле, – тот был «гяуром» в глазах любого правоверного нищего. Стамбульский «амира», по крайней мере, мог сослаться на то, что государства Армения не существует, а вот сегодняшний армянский миллионер не может. И все разговоры об отсутствии в стране условий для цивилизованного бизнеса – жалкая отговорка. Не армянский пенсионер, не армянская домохозяйка должны создавать такие условия, в эту борьбу нужно вложить материальный ресурс.

Если на чужбине достоинство армянского магната может быть задето только при случайном соприкосновении с «прозой жизни», то в жизни других представителей «новой диаспоры» – водителей маршруток и строительных рабочих, студентов и мелких предпринимателей это происходит постоянно. Когда человек готов идти на серьезные компромиссы в отношении чувства собственного достоинства, можно ли говорить о коллективном чувстве достоинства – например, остром ощущении попранной справедливости, ненаказанного преступления Геноцида против своего народа? А ведь ощущение праведности национальной борьбы не с точки зрения каких-то высоких геополитических материй, а хотя бы с точки зрения элементарной человеческой морали имеет для Армянства и Армянского государства важнейшее политическое значение. Именно политическая борьба за общеармянские интересы, вероятно, чуть ли не единственный рычаг построения в РА эффективного государства и социально справедливого общества. И те, кто собирается фактически разменять вопрос Геноцида и Западной Армении на поток дешевых товаров через открытую границу, только выдают свои истинные цели – сворачивание до минимума государственного суверенитета.

Несмотря на засилье потребительства, здоровый патриотизм еще не окончательно вытравлен из общества. Но сегодняшняя «промывка мозгов» продолжается ежедневно и ежечасно. Вот что пишет автор заметки «Угроза мыльного вируса» о самых популярных в современной Армении отечественных сериалах:

«Итого мы имеем: культ денег, нажитых грубой силой, царство обмана, коррупции и вседозволенности, фальшивых взаимоотношений внутри обычных с виду семей. Идея самых популярных сериалов в том, что прав тот, кто сильнее и циничнее, и все средства хороши, особенно тогда, когда нужно сей тезис доказать. Если судить по сериалам, то армянское общество основано исключительно на воровских понятиях, ханжестве, тотальной власти денег, и все в этом обществе – от мала до велика – живут только ради денег. Общение между членами этого самого «общества» сродни грызне. И даже женская половина страны, которую изначально принято было считать гарантом нравственности и человечности, живет по тому же принципу. Продажность, лицемерие, интриганство – это нынче главные черты последовательных хранительниц очага. Все прочие участники игры ничем не отличаются. Если в сериале показывают бизнес, то он непременно нелегальный (будто в стране нет иного). Если это власти, то непременно коррумпированные. Если друзья, то такие «друзья», от которых бежать надо. Если семья, то это квинтэссенция мужской и женской непорядочности, глупости, алчности, детского цинизма и жестокости, тотального неуважения ко всему, что вокруг.

Примечательно то, что все сериалы давно растасканы на цитаты детьми самого разного возраста. Они нашли образец для подражания, общаются между собой исключительно на языке своих «героев».

 

* * *

«Индивидуализированное общество» и, особенно, «человек потребляющий» – не продукты современности или даже XX века. Такой человек появился с первыми признаками цивилизации, а, возможно, и раньше. Римское «хлеба и зрелищ», безусловно, о нем. Но в мире одновременно существовала этика чести, служения, героизма, самопожертвования, противоположная обывательской морали и естественному течению событий.

Пора признать, что всякая этика вообще имеет основой ситуацию конфликта, опасности, борьбы. Первым этическим поступком человека, возвысившим его над биологическим началом, вероятно, был поступок первобытного охотника, который не побежал от грозного зверя ради спасения раненого напарника. Позднее охотник превратился в древнего воина, с риском для себя прикрывающего соратника перед лицом врага.

«Древнее латинское слово sacramentum, в раннехристианском обиходе примененное к церковным таинствам (греч. (μυστηρια), по своему исходному смыслу означает солдатскую присягу (sacramentum militiae – уже у Цицерона). Ранние христиане называли язычников тем же словечком pagani, каким римские солдаты называли штатских и «шпаков» – людей, не знающих долга воинской верности перед лицом смерти, – писал один из крупнейших знатоков мира античности и раннего христианства Сергей Аверинцев. – ...сакральный знак и символ есть знамение, требующее веры (как доверенности к «верности» бога), и одновременно знамя, требующее верности (как ответа на «верность» бога). Выше было отмечено, что понятия знака и знамени (боевого значка) передаются в древнееврейском, древнегреческом и латинском языках одинаково. Но понятия «веры» и «верности» также приравнены в этих языках (евр.’aemunah, греч. πιστις, лат. fides означают то и другое). Выраженная в сакральном знаке «тайна» есть в христианской системе идей не столько эзотерическое достояние немногих, сберегаемое от толпы, сколько военная тайна, сберегаемая от врагов. «Ибо я не поведаю врагам Твоим тайну», – обещает верующий («верный») в одном византийском песнопении. Место мистериально-гностической оппозиции «посвященные/непосвященные» заступает совсем иная оппозиция «соратники/противники»; в число последних включены «враги зримые и незримые» – люди и бесы». (…)

Настоящее состояние бытия – священная война, «меч и разделение» во всем «видимом и невидимом» космосе, и человек участвует в этой войне как «верный» или «неверный» воин (тема militia Christi). (…)

Любой «языческий» бог помогает своим любимцам или почитателям, когда те ведут войну. Что ему делать несвойственно, так это вести свою собственную войну, вербуя ради своего дела людей. Конечно, гомеровская Афина стоит за дело ахейцев, но разве гомеровскому Агамемнону или Ахиллу пришло бы в голову вообразить, что они стоят за дело Афины? Но уже в древнейшем памятнике ветхозаветной словесности, которым располагает наука, – в «Песне Деворы» (XII в. до н.э.) – речь с полной серьезностью идет о войне за дело Яхве. (…)

Понятно, что специфика христианской символики (и шире – библейской символики) как символики личной верности облегчила ее функционирование в качестве ядра идеологического «феодального синтеза». При своем возникновении христианство было крайне далеко от того, чтобы быть феодальной идеологией; но религией личной верности и «дружинной», «воинской» службы Богу оно было всегда. Эта его сторона была очень живо воспринята в эпоху становления феодализма. Древнесаксонский эпос «Гелианд» прочувствованно описывает Христа как раздающего дары конунга («the rikeo Krist»), апостолов – как верных дружинников («treuhatta man»). Иуду – как воина-изменника («the treulogo»); ключевые слова – верный (treuhaft) и вероломный (treulogo, treulos)»
(конец цитаты).

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч» (Матф. 10:34), – говорит Христос. Речь не о том, что христианство оправдывает и благословляет всякую войну и всякую агрессию. Речь о том, что оно видит мироздание как войну Истины против Лжи, сил Добра против сил Зла, а христианина видит как воина. Именно как воин он должен отрешиться от плотских желаний и личной вражды: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Ударит тебя, нанесет оскорбление тебе как частному лицу. Но не выступит против тех ценностей, которые для тебя важней всего. Этика христианства основана на этике войны и воинской верности, но никак не на этике всепрощения и мира.


Эгоистичный конформизм тысячелетиями двигал цивилизацию вперед. Но каждое явление имеет свою обратную сторону. Нагромождая пирамиды материальных и культурных благ, конформизм потребительства неуклонно выхолащивал из них всякое духовное содержание, пока не обожествил пустую оболочку – «качество жизни».

И наоборот, постоянно служа источником разрушительных конфликтов, дух героического противоборства силе обстоятельств оказался единственным залогом сохранения человека человеком, противоядием от превращения его в социальное животное с i-phone, подтянутым от морщин лицом и последним литературным бестселлером на ночном столике.

Очевидно, что героизм сугубо индивидуальный, ради самого себя – противоречие в определении. Такой «героизм» можно назвать радикальным эгоизмом. Подлинный героизм подразумевает некую общность, он есть жертвенная борьба ради блага этой общности. И это борьба не только за ресурсы, коллективный статус и т.д. В первую очередь такая борьба предохраняет саму общность от разложения и распада. Именно в этом смысле нужно понимать слова Гарегина Нжде: «Право есть понятие силы, а не логики, так же как и борьба за свои права – нравственная основа существования народов – есть не проклятие, а благословение».

 

* * *

Политика есть непрерывное созидание и разрушение, есть борьба, непрерывный конфликт в самых разных формах – от соперничества до войны. Для созидания и борьбы необходима общность, связанная узами той или иной солидарности – религиозной, социальной, гражданской, этнической и пр. Сегодня многие исследователи приходят к выводу, что общность этнической нации (в отличие от нации гражданской, то есть от людей разного этнического происхождения, являющихся гражданами одной страны) на сегодняшний день наиболее прочна и эффективна, поскольку она единственная имеет в своей основе еще и биологическое, генетическое, глубинное психологическое родство. Именно поэтому на этнонациональную общность в сегодняшнем мире делается столько ставок, именно поэтому на ее подрыв тратится столько сил.

Для созидания и борьбы необходимы еще и ресурсы – военный, экономический, организационный, идеологический и пр. или, по крайней мере, некоторые из них. В отсутствие ресурсов политика превращается в пустую имитацию. Но разговор о ресурсах имеет смысл только при наличии воли ими воспользоваться.

Даже сверхдержавы понимали, что вся их мощь подобна опрокинутой пирамиде, весь политический, военный, экономический, культурный, идеологический и пр. потенциал держится на воле власти и общества постоянно совершенствоваться и приносить жертвы ради ответа на брошенный вызов, воли совместно ему противостоять. Если такой воли нет, вся пирамида мощи, которую трудно представить силой человеческого воображения, превратится в бесполезный хлам. Эта воля к жизни имеет в первую очередь моральную основу. Вспомним еще раз слова Ренана, определившего нацию как моральное сознание: «До тех пор пока это моральное сознание доказывает свою силу, принося жертвы, которых требует от индивидов благо целого, до тех пор нация имеет право на существование и обладает бытием». В нашем случае власть и большинство населения заключили негласный пакт, исключающий такие жертвы: власть в минимально необходимой степени имитирует государство, большинство населения в минимально необходимой степени изображает нацию.

В чем суть этого пакта? Предоставляя своему гражданину максимум формальных свобод (например, уклонения от налогов), государство получает от него ответное «добро» на неисполнение большинства своих властных обязанностей перед обществом. Частное лицо прекрасно понимает взаимосвязь того и другого – адекватное государство в чем-то даст ему выигрыш, но чем-то придется пожертвовать во имя «закона и порядка». Проблема в том, что в Армении, и далеко не только в Армении, частное лицо уже привыкло к самоустранению государства из многих сфер, как привыкает человек к старым тапочкам, не желая менять их на новые, «неразношенные», туфли.

В советское время бытовала такая шутка (в которой была доля шутки): «Если они думают, что платят нам зарплату, пусть думают, что мы работаем». Можно было и перевернуть ее: «Если они думают, что работают, пусть думают, что получают зарплату». Здесь скрыта глубокая истина о положении дел в позднейшем СССР, когда и власть, и общество уже устали от жизни в стране – военном лагере, захотели жить удобнее и спокойнее. Государство перестало отслеживать и карать за каждый колосок, взятый с колхозного поля, и каждую гайку, вынесенную с завода. Постепенно стал формироваться некий негласный «общественный договор», который позволял партийно-государственной элите и рядовым гражданам потихоньку двигаться к удобному сосуществованию. Одни прекратили, не покладая рук, «прессовать» народ и начали постепенно оформляться в закрытую корпорацию с собственными интересами. Другие высвободились от пресса и непрерывного жертвования личным во имя чего-то большего (в рамках нашего разговора не важно, было ли это большее «народным счастьем» или «имперскими амбициями»). Потом движение в направлении большего удобства стало ускоряться, что привело к развалу страны. В результате элита при посредничестве «доверенных лиц» приватизировала экономику, а население получило свободу заниматься чем угодно и уезжать куда угодно.

Республика Армения продвигается все дальше по той же самой логике, которая охватила все сферы жизни. Девиз общества: «Если они думают, что выполняют обязанности государственной власти, пусть думают, что мы выполняем обязанности граждан». Девиз власти: «Если они думают, что выполняют гражданский долг, пусть думают, что мы выполняем государственные функции». Самое главное, что обе стороны опасаются изменения статус-кво. Общество побаивается государственного вмешательства и контроля во всех сферах. Государство побаивается солидарности людей с активной гражданской позицией.

То, о чем пишет Зигмунт Бауман, что отмечают многие другие исследователи как общемировой феномен, принимает крайние формы в условиях упомянутого выше негласного пакта. До последнего времени положение вещей было для кого-то не столь очевидным. Но с началом «футбольной дипломатии» и реализации «мадридских принципов» стала слишком явной готовность во имя удобства существования отказаться от всего мало-мальски обременительного из политического достояния государства и нации. С «высоты» достигнутого политического уровня руководство Армении вполне может поучить других, как надо относиться к конфликтным ситуациям. Например, «просветить» политиков в России и Японии: «Разве так важен суверенитет над крохотными безлюдными островками в холодном море? Вы можете сказать, какая от них конкретная польза? Зато какой будет взаимная выгода от закрытия любым способом этого вопроса». Зачем Китай не признает отдельного Тайваня и ставит себе целью присоединить этот остров, зачем российское общество принесло большие жертвы и готово приносить их дальше ради Чечни, где давно не осталось русского населения, зачем Греция накладывает вето на интеграцию в различные структуры Македонии под ее теперешним названием, зачем 60 лет на Ближнем Востоке безостановочно продолжается конфликт между евреями и арабами, кому нужна непрекращающаяся череда «холодных» и «горячих» конфликтов между Индией и Пакистаном? Зачем столько головной боли? Армянское руководство должно пригласить лидеров других стран на курсы повышения квалификации и доступно объяснить всем, что проблемы не стоят того. «Переведите все на товары, на деньги и вы увидите, что больше выиграете от уступок, чем от конфронтации. Уступайте по максимуму, и все будет просто замечательно».

Правда, мало надежды на то, что во всем мире хлопнут себя по лбу и побегут исполнять этот совет. «Индивидуализированное общество» и потребительство стали общемировыми феноменами, тем не менее, власть и граждане во многих странах отстаивают ценности, которые в денежно-товарном измерении можно считать символическими. Болезни подвержены все, но тут и там ей ставятся пределы – поэтому она не поражает организм полностью. Вирус не стал править бал, диктовать правила нации.

В истории Армянства «индивидуализированное общество» не новость. Вот горькие слова Микаэла Налбандяна, сказанные в середине XIX века:

«Нация, сокрушенная ударами истории, не выступает более в человечестве как нечто целое, как семья, члены которой между собой связаны и обязаны взаимно заботиться. Буря, вырвавшая такую семью из политической почвы всего человечества, рассеивает членов этой семьи, разъединяет их и удаляет друг от друга. И тогда для них уже нет единства в реальном мире. Они более не составляют семьи, все члены которой служили бы одной общей идее, – все это становится отвлеченностью, пустым названием без самой сущности. Безжалостная судьба или, если уж говорить по справедливости, грехи нашей нации довели ее до такого жалкого состояния. Все члены нашей нации считают себя лицами частными; нация обратилась в некую отвлеченность, и в результате телега прогресса застряла посреди дороги, ибо каждый считает себя частным лицом и никто не расположен подойти поближе, подтолкнуть телегу, сдвинуть ее с места. На свете нет отвлеченной нации; если существует нация, то она существует реально; в противном случае ее и вовсе нет. (…) Если что-нибудь случается, то каждый член нации говорит: «Пусть об этом позаботится нация!» Говоря так, он сам отделяет свою личность, исключает себя из нации и считает себя лицом частным. Если при таком образе мыслей все члены нации отрекаются от нее, то кто же в таком случае составляет нацию? Да никто! Вот вам отвлеченная нация, и этой нацией являемся мы. (…) Вот наш недуг, наша язва, наше горе!»

Не возникает ли у вас по прочтении этих строк неприятное ощущение «дежа вю»?

 

* * *

Нас часто поражает, как один и тот же человек может героически вести себя в трудное военное время, а в мирное и благополучное – превращается в конформиста, циника, мелкого себялюбца. Герой, который вел бойцов в атаку под огнем противника, теперь боится перечить начальству, чтобы его не понизили в должности, или сам, став начальником, ворует у народа и третирует подчиненных. Там он готов был отдать жизнь, здесь на все готов ради пачки купюр и толики власти. Причина в том, что логика войны сменяется логикой мира. Это два противоположных состояния, в которых существуют люди и общество в целом. Понятно, что речь ведется о типичных проявлениях, предполагающих множество исключений. Но тем не менее…

ВАЖНАЯ проблема нации и государства – смена логики борьбы логикой мира и наоборот. Именно на этом часто «ломаются» и малые страны, и империи. Конечно, трудно требовать от среднего человека не тяготеть самопроизвольно к логике мира, иначе говоря, к материальному и духовному потребительству. Но нельзя ни в коем случае удовольствоваться существованием и поддержанием в полной готовности специального органа государства – военной машины, включающей в себя особую категорию людей. Это будет балансированием на краю. Важно в мирное время поддерживать актуальность во всех слоях общества логики борьбы. Как и на всяком другом пути, на этом тоже возможны подмена белого черным, бессмысленные жертвы, саморазрушение. Но это не отрицает истину: присутствие «цели» необходимо – в образах вершины, которую жизненно необходимо покорить, и препятствий, противника на пути к вершине.

Проблема в том, что для борьбы за достижение тех или иных масштабных целей нужен внушительный и постоянно пополняемый запас материальных ресурсов. Само общество должно иметь определенные количественные параметры, с тем чтобы борьба не требовала постоянного чрезвычайного положения, постоянного ограничения некоторых форм мирной жизни. Иначе в обществе наступит психологическое истощение. Поэтому в целом можно сказать, что проблема взаимоотношения логики мира и логики войны для сравнительно малых наций и стран упирается в дефицит ресурсов.

Проблема еще и в том, кто именно инициирует борьбу, конфликт, войну. Кто ставит перед собой цели, а кто реагирует на вызов извне? Казалось бы, борьба остается в любом случае борьбой, но, привыкая к постоянной защитной реакции, нация начинает испытывать проблемы с самостоятельной постановкой целей. В результате она затрачивает столько энергии на постановку и достижение собственной цели, что оказывается психологически неготовой к постановке следующей, скатывается в чистую логику мира с самыми тяжелыми последствиями. Так произошло и в случае войны за Арцах. Изначально цель была поставлена в рамках логики мира, которая для армян давно стала логикой подчинения внешней силе – произошла апелляция к Центру за справедливостью. Цепь внешних событий (от сумгаитской резни до операции «Кольцо») активизировала пласты коллективной памяти, связанной с Геноцидом, и эти внешние вызовы подтолкнули нацию к логике (психологии) войны. Уже в рамках этой логики была поставлена и реализована цель, хотя этому активно мешали власти РА во главе с Левоном Тер-Петросяном. Однако нация, привыкшая либо к выживанию, либо к защитной, оборонительной реакции, быстро исчерпала энергетические запасы и оказалась неготовой к борьбе за новые цели. Мало того, серьезные проблемы возникли и с удержанием достигнутых рубежей.


Возможны ли для Армении и Армянства уступки в разумных пределах и где этот разумный предел? Насколько обоснованно мнение о том, что уступками можно купить себе право на процветание и безопасность?

Допустим, за скобки вынесены такие ценности, как земля Отечества, Мец Егерн, национальное единство. Допустим, население РА стало видеть себя отдельной мини-нацией, выделившейся из Армянства, а границы РА – границами государственности этой мини-нации. Даже в этом случае стратегической целью страны все равно могут быть только укрепление суверенитета, способность противостоять самым разнообразным вызовам и угрозам. Ясно, что это совершенно невозможно в нынешних границах и при нынешней численности населения РА – такое государство останется заложником остальных государств региона и мировых держав, обреченным бороться за выживание либо идти на постоянные уступки по всевозможным вопросам.

В статье «Реальная политика» говорилось о неисчерпаемом потенциале скачкообразного роста малых величин, многократно доказанном политической историей мира. Но ошибкой было бы думать, что малая величина – народ, государство, идеология и др. – имеет возможность долго существовать в таком формате в ожидании оптимальных условий для роста. Как правило, вопрос стоит достаточно жестко: каждый год и час жизни в «обрезанном формате» уменьшает шансы не только на скачок, но даже на выживание.

Тривиальная и напрашивающаяся метафора. Представим семью, у которой некогда силой отняли большой плодородный надел и дом, оставив только малый участок. Урожаем с такого участка можно существовать только впроголодь. Что происходит с течением времени и со сменой поколений в такой семье? Кто-то болеет, кто-то нанимается батрачить к соседям, кто-то отправляется странствовать в поисках куска хлеба. Оставшиеся начинают ругаться и грызться между собой за ограниченный запас еды. Каждый из них думает, что ему чего-то недодают и стремится отгородить себе небольшой клочок, отделить свой нехитрый скарб от общего, надеясь хоть таким образом выиграть лишний кусок хлеба. Ближайшие соседи извлекают свою выгоду из такой ситуации в семье. Они не могут быть заинтересованы в сотрудничестве, в том, чтобы семья встала на ноги и процветала. Ведь они ясно представляют себе, что никакие торжественные отречения от наследства, пусть даже скрепленные подписями всех поголовно членов семьи, не дадут гарантий, что вопрос не всплывет вновь через сто или сто пятьдесят лет. Им важно окончательно закрепить результаты грабежа. Они заинтересованы в том, чтобы в «большом городе» меньше знали и меньше говорили о том, что творится здесь, «на отшибе», чтобы семья спокойно смирилась со своей наследственной участью и со временем тихо «рассосалась» бы. Кто-то заболеет и умрет от плохого питания, кто-то повредится в уме, уехавшие на заработки забудут про «давнее и темное» дело, оставив его пылиться в виде бумажных справок в чужом архиве… Вот почему при любых формах сотрудничества Армении с Турцией и Азербайджаном – даже при маловероятном предположении, что коммуникации не станут инструментом непосредственного давления – ставится цель дальнейшего ослабления РА, прежде всего морально-психологической деградации общества.

Сколько бы нам ни рассказывали о том, что в XXI веке территория уже не так важна, мир уже делится не на государства, а на «цивилизации», для конкурентоспособности нации важна «ориентация на производство знаний», эти красивые слова не должны сбивать нас с толку. Необходимую, но недостаточную основу безопасности, суверенитета и процветания государства в первую очередь составляет некий минимум территории и населения – совершенно разный в зависимости от политического окружения. Этого минимума у Третьей Республики нет. (Если бы Армения испокон веков находилась, подобно Швейцарии, в центре Европы, мерка, возможно, была бы другой.)

Поэтому при полном «замирении» с соседями при абсолютном отчуждении населения РА от общеармянских целей и задач, при отказе от всего и вся, что формально не имеет к Третьей Республике непосредственного отношения (Арцах, Нахичеван, Джавахк, Западная Армения), страна превратится в бесконечно малую величину мировой политики. Она благополучно будет низведена до «индейской резервации» или «станции» на открывшейся железной дороге.

Если не отказываться от идеи единой армянской нации, если удержать нынешний статус-кво, минимизировав военную угрозу, суверенность и процветание все равно остаются крайне сложной задачей, которая может быть решена постоянным напряжением сил. В перспективе только возвращение под свой суверенитет и заселение всей утраченной территории Отечества (самая естественная и законная из возможных стратегических целей нации) позволят Армянству установить прочный фундамент государственности, способной к противостоянию серьезным внешним вызовам.

Крайне опасно упиваться идеями глобальной «Армянской цивилизации» или «Армянского мира» на всем пространстве земного шара, не подчиняя их первоочередной необходимости обретения земли Отечества. Под аккомпанемент красивых слов, модной терминологии и совершенно неуместных восторгов по поводу проживания этнических армян повсюду – от Сиднея до Мурманска, от Торонто до Монтевидео – реальный потенциал нации продолжает быстро съеживаться, как шагреневая кожа. При всей неприглядности нынешней политической ситуации в Третьей Республике судьба Армянства может решаться только на армянской земле – здесь альфа и омега существования нации. Сегодняшний статус-кво совершенно очевидно представляет собой минимальную для выживания конфигурацию Армянства на краю Отечества. Причем под статус-кво следует понимать как полный суверенитет на всех освобожденных территориях, так и невозможность прямого или косвенного согласия с результатами Карсского договора – она не только раз и навсегда перечеркнет всякий смысл признания Турцией и остальным миром Геноцида армян, но прежде всего деморализует нас самих.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>