вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Банк Оттоман" - Отрывки из романа Александра ТОПЧЯНА

22.01.2010 Александр Топчян Статья опубликована в номере №4 (25).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5


Появился на свет еще один исторический роман А. Топчяна «Банк Оттоман», посвященный знаменитому эпизоду национально-освободительного движения – вооруженному захвату главного банка всей империи группой членов партии Дашнакцутюн в августе 1896 года в Стамбуле (Константинополе).
 

(…)

«Hotel de Bergue», Женева, Швейцария,
август 1896 года

Группа разделилась на два лагеря. Все говорили, что по его вине. Его опасения якобы подействовали и напугали всех. А он продолжал повторять: «Довольно страдать по своей дурости. Нужно уничтожать врага, а не самим умирать». Мкртыч продолжал твердить свое: «Все будет хорошо, не беспокойся». И в ответ, уже в который раз, он возбужденно кричал: «Я требую гарантий, убедите меня!»

Мкртыч и Акоп сегодня заявили, что он получит гарантии.

Встреча была назначена в одной из шикарных гостиниц Женевы – «Hotel de Bergue». И не в номере, а в ресторане.

– Vous etes les invites de Monsieur Vartkes? (Вы гости господина Варткеса?) – спросил респектабельный метрдотель.

Да, но почему так торжественно?

Несмотря на то что уже час дня, для европейцев – время обеда, в зале всего лишь два занятых стола. Один из них зарезервировал Monsieur Vartkes. Вот он встает. Среднеевропейский модный костюм не способен скрыть его среднекавказскую внешность. Движения не соответствует одежде. Сразу же бросается в глаза, что не он ее выбирал. Массивное золотое кольцо и массивная золотая цепь от золотых часов «Tissot» на жилете, обтягивающем более чем заметный живот. Прежде чем пожать протянутую руку и поздороваться, беззаветно преданный революционным идеям Бабаджанян произвел в уме быстрый подсчет: «Гостиничные расходы, шикарный костюм, золотая цепочка, золотое кольцо, часы, другие украшения, неизвестно сколько денег в кармане… На эти деньги можно было купить триста винтовок Мосина, сколько угодно патронов и отправить в…» 

– Садитесь, ребята, садитесь, сначала перекусим, потом поговорим…

– Мы не за этим сюда пришли, товарищ Варткес, – резко прервал его Бабаджанян. – Так что сначала давайте поговорим, а потом поедите сами, без нас.

– Какой ты вспыльчивый, товарищ Каро!

– Я не вспыльчивый, я обеспокоен, если можете, успокойте, докажите, что я неправ.

– Какие тебе нужны доказательства?

– Повторяю, товарищ Варткес: мне нужны гарантии, убедите меня, докажите, что этой акцией мы достигнем наших целей, выйдем оттуда невредимыми, а народ не пострадает.

Товарищ Варткес небрежно стряхнул пепел с сигареты на пол и, иронично улыбаясь, сказал:

– Если боишься, можешь не приходить.

– Вы не имеете права так со мной разговаривать и прекрасно понимаете, чего я требую. Раз уж Бюро решило, я готов подчиниться, но хочу, чтобы наши действия были эффективными, чтобы мы не пострадали. Борьба только начинается, нашей идее нужны преданные люди.

– Не беспокойся, мой мальчик, народ с нами.

Бабаджанян вздрогнул, но взял себя в руки:

– Оставь народ в покое. Если не можешь спасти, не навлекай опасности!

– Скажи прямо, что тебе нужно?

– Хочешь откровенности?

– Да, да, говори прямо, не бойся, здесь все наши друзья!

– Откажитесь от этого опасного плана и осуществим мой: будем уничтожать в европейских столицах османских дипломатов. Таким образом, одновременно нанесем удар европейцам и туркам и продолжим террор до тех пор пока не добьемся нашей цели.

Товарищ Варткес посмотрел на него, прищурившись: 

– А что будет с народом?

– Какой народ вы имеете в виду?

– Твой, мой, его, – тыча поочередно пальцем, сказал товарищ Варткес. – Армянский народ!

– Армянскому народу ничего не угрожает, террор мы будем осуществлять в Европе.

– А ты на самом деле горяч… говоришь и не думаешь, – опять с иронической улыбкой заметил товарищ Варткес.

Обложка романа Александра ТопчянаЗатем, придав лицу строгое выражение, продолжил:

– Хочешь сразу нажить двух врагов? Да, согласен, этих дипломатов можно за день спокойно уничтожить… Но знаешь, что будет потом? Будет то, что султан озвереет и начнет резать армян… Именно по требованию тех самых европейцев, потому что и они озвереют. Вошел к ним в дом и расправляешься с чужими дипломатами? Этого они не проглотят. В итоге народ уничтожат там, а нас здесь… Да-да, не смотри на меня так и не принимай европейцев за дураков. Они прекрасно знают, что мы за фрукты, почему мы сюда приезжаем, чем занимаемся… Делают вид, что не замечают, пока ты не мешаешь им, пока им это выгодно, но попробуй только слегка задеть их интересы, тут же разберутся с тобой...

– И вы думаете, – с подчеркнутой вежливостью сказал Бабаджанян, – что, взорвав банк, мы не заденем их интересов?

– Не совсем, – хитро улыбаясь, ответил товарищ Варткес. – Знаешь, почему? Потому что банк находится в Константинополе, и за все ответит султан. Европейцы не потеряют своих денег, даже будут рады предъявить султану претензии… Это как если бы я тебе дал денег взаймы, а на улице тебя обокрал разбойник… Мне-то что, деньги я дал тебе, от тебя и получу их обратно… Понял?

– Но я могу наказать разбойника.

– А я не позволю… Скажу, какой же ты кровожадный, – самодовольно улыбаясь, сказал товарищ Варткес. – А деньги свои потребую.

Скрестив руки на груди, Бабаджанян смотрел на довольного собой товарища Варткеса. Затем перевел взгляд на других и, чеканя слова, спросил:

– Это ваше предположение, или…

Товарищ Варткес сделал знак, чтобы Бабаджанян сел рядом и, положив по-дружески руку на плечо, сказал:

– Разве я такой наивный, чтобы руководствоваться предположениями? Пока точно не узнаю, не проверю, не удостоверюсь до конца, никому ничего не скажу, тем более такое…

– Прекрасно, – согласился Бабаджанян. – Если вы так уверены, значит, говорили с важными людьми…

Бабаджанян посмотрел многозначительно:

– Я имею в виду не наших товарищей, а тех, что управляют судьбами мира… Словом, вы понимаете… Высокопоставленных лиц, которые уполномочены давать такие гарантии.

– Хочешь сказать, с высокопоставленными европейскими чиновниками?

– Да, именно с ними.

– Сынок, я простой, неграмотный деревенщина, знаю только армянский, турецкий и немного русский… Это наши ученые товарищи говорили с ними, а мне поручили поговорить с тобой… Теперь, хочешь верь мне, хочешь не верь…

Товарищ Варткес как-то вдруг поник, будто вынужден был оправдываться. Бабаджанян снова посмотрел на товарищей и тихо, но уверенно, сказал:

– Вам я верю, товарищ Варткес, а вот им… не верю.

– Кому? Европейцам или нашим?

– И тем и другим.

– Как это? – поразился товарищ Варткес. – Почему?

– Потому что одни обманывают, а другие позволяют себя обманывать.

Товарищ Варткес еще больше поник, растерялся, беспомощно взглянул на присутствующих и сказал:

– Кому же тогда верить, товарищ Каро?

Бабаджанян резко встал:

– Никому, только самим себе.

– Какой же ты мне сейчас дашь ответ?

– Свой ответ я дам потом… в Константинополе.

(…)

 

Константинополь, Пера, август 1896 года

Если бы вошли турецкие полицейские, вероятно, он бы так не удивился. На пороге стояла Сатеник, невеста Мкртыча. Одета шикарно, празднично, по последней французской моде. Словом, великосветская француженка, приехавшая в Константинополь провести свои летние каникулы на Принцевых островах. Со своими голубыми глазами, светлыми кудрями, высоким ростом она вполне может сойти за француженку. Направив в мою сторону красивый тонкий зонт, она по-французски приказывает:

– Вставайте, господин, вас ждут великие дела!

Дела, действительно, ждут и, по всей вероятности, большие. Но какое имеет отношение к этим делам Сатеник, тем более так разодетая? Чтобы сразу же исключить возможную двусмысленность, резко спрашиваю:

– А где ваш будущий муж, мадемуазель?

– Он ждет нас там, куда мы с вами пойдем через несколько минут.

Девять тридцать. В десять часов мы должны быть в плавильне, чтобы забрать чугунные кожухи бомб и отнести в английскую школу, находящуюся недалеко от банка. Уже несколько дней мы заняты переноской из плавильни в школу, откуда, после зарядки, бомбы разносятся в разные кварталы города.

– Но Мкртыч сам должен был прийти, почему он отправил вас?

– Вчера его очень обеспокоило, что полицейские узнали его и преследовали. Он спасся чудом. Вот почему отправил меня. Чтобы дело не пострадало.

– Но это не женское занятие, мадемуазель. Удивляюсь, как мог Мкртыч доверить вам такое опасное дело?

– Мне известно, что в вашей группе есть две девушки, которые переносят оружие.

– У них опыт революционной борьбы. Они метко стреляют, при необходимости могут прикончить трех-четырех полицейских сразу.

– Я тоже могу, – покраснев, говорит Сатеник, достает из женской сумочки маленький австрийский пятизарядный пистолет «Krnka» и направляет на меня. – Ну-ка, господин, подчиняйтесь моим приказам!

Я подчиняюсь. Беру медицинскую кожаную сумку, в которой может поместиться двенадцать бомб. В руках у Сатеник перевязанная розовой лентой картонная фирменная коробка из французского магазина кондитерских изделий «Le Notre». Коробка пока пустая, но представляю, какой тяжелой она станет для бедной девушки через полчаса. Тем более что изнутри коробка укреплена металлическими пластинами, иначе картон не выдержит тяжести чугунных кожухов. Шесть кожухов. Каждый из них должен быть тщательно обернут кожей, чтобы, соприкасаясь, они не издавали подозрительного звука.

…После того как мы взяли кожухи, пришлось идти пешком до трамвайных линий. Дорога не длинная, но я чувствую, что мадемуазель устала. Лоб покрылся испариной, щеки покраснели. И мое состояние не блестяще. Под палящим августовским солнцем я ужасно вспотел, однако нужно идти беспечно, даже с улыбкой на лице, как настоящие туристы.

Наконец, мы в трамвае. Можем немного отдышаться. Говорим только по-французски и о пустяках, на несерьезные темы. Как и вчера, спускаемся по склону Тепебаши. Беспокоясь о мадемуазель, я выбираю короткий путь, чтобы по кривым и косым улочкам как можно скорее добраться до английской школы.

Когда я вышел из трамвая, два пристальных взгляда обратили на себя мое внимание. Надо было выбрать другую дорогу, более длинную, но безопасную. Перед полицейским участком сидел комиссар и лениво перебирал четки. Рядом стояли заптие и сыщик в штатском, тот самый, который вчера с этого же места последовал за мной и Мкртычем. Нам еле удалось от него отвязаться.

Сыщик нагнулся, что-то шепнул полицейскому на ухо, и они втроем последовали за нами.

Я решил пока ничего не говорить Сатеник. Однако через сто шагов она стала жаловаться, что еле тащит свою ношу. Предложила зайти в какое-нибудь кафе или магазин и отдохнуть. Я вынужден объяснить ситуацию. Она воспринимает новость довольно хладнокровно. Даже улыбается и говорит:

– Каро, ты ведь не позволишь, чтобы я попала в руки этих псов? Говорит и целует меня, как француженка.

– Будь спокойна, – обнимая за плечи, подбадриваю ее. – Двоих уложу я, третьего – ты, и побежим через кладбище.

– Но я не уверена, что уложу… Я впервые беру в руки оружие.

Кровь стынет у меня в жилах. Меня возмущает неразумный поступок Мкртыча. Однако поздно. Нужно держать себя в руках.

– Ничего страшного, Сатеник. Дашь мне свой пистолет, я сразу уложу всех троих. Она опять улыбается и спокойно говорит: – Но если ситуация обострится, не отдавай меня живой им в руки, оставь одну пулю для меня, обещаешь?

Улица Галаты (работа знаменитых армянских фотографов – студия «Братья Абдулла»)Говорит и опять улыбается. А я опять содрогаюсь. Как я смогу убить эту красивую, замечательную девушку? Однако если не убью, то совершу еще более подлое убийство. Представляю, что сделают чудовища, идущие за нами, с этой девушкой, если она попадет им в руки живой. Представляю и в третий раз содрогаюсь за эти несколько минут… но обращаюсь к ней опять-таки с улыбкой:

– Ты никогда не попадешь им в руки, дорогая Сатеник. Лучше скажи мне, когда ты собираешься замуж за Мкртыча?

Девушка удивлена:

– Он вам не говорил?

– Может, и говорил, но я забыл.

Она внимательно смотрит на меня и шепчет:

– После этой операции.

Мы уже прошли и кладбище, и все кривые улицы. Остается повернуть направо, и минут через пять мы дойдем до английской школы. Повернув, видим двух типов, идущих праздной походкой нам навстречу. Я знаю обоих. Но знают ли они меня? Вероятно, да. Один из них пристально глядит на меня, потом его взгляд скользит дальше, сквозь нас, в направлении кого-то за нашей спиной.

Комиссар, по всей вероятности, сделал знак не подходить к нам. И действительно, с наигранным безразличием они проходят мимо нас и… присоединяются к преследователям. Я в этом уверен. Не имеет смысла оборачиваться, чтобы проверить. Тем самым я вызову еще большее любопытство. Однако да здравствуют женщины, они всегда находчивы! «Извини, Каро, хотя бы минутку отдохну». Сказав это, протягивает мне коробку «Patisseie Le Notre», как будто она очень легкая, потом нагибается якобы для того, чтобы поправить туфлю, и, выпрямившись, подтягивает чулок, слегка приоткрыв красивую ногу до колена и даже чуть выше. Настоящая француженка. И при этом заливается глупым хохотом. Ни одна женщина в Константинополе не позволила бы себе такого. У преследователей на лицах удивление. В тридцати шагах от нас они стоят и совещаются.

Мы продолжаем шагать под глупый смех Сатеник. Приближаемся к школе. Подойдя, решаем прибегнуть к небольшой хитрости. Кожаную сумку, которая, кажется, сейчас оборвет мне руку, я ставлю на лестницу у входа и достаю из кармана записную книжку – якобы проверяю адрес. Сатеник следует моему примеру: кладет коробку рядом с моей сумкой и подходит ко мне. Мы совещаемся, смотрим вокруг. Преследователи подходят и, остановившись на расстоянии десяти шагов, таращатся на нас. Один из сыщиков неподвижно держит руку в кармане. На оружии.

– Сатеник, открой сумочку, якобы ищешь платок, потом оставь открытой, не закрывай.

Я вижу маленький пистолет рядом со всякой мелочью.

– Хорошо, не закрывай. Взяв Сатеник под руку, подхожу к двери и дергаю за веревочку звонка. Одновременно в голове моей созревает план. Если школьный сторож не откроет дверь, позвоню еще раз, затем возьму из открытой рядом сумочки «Krnka» Сатеник и первую пулю пущу в лоб сыщику, который держит руку на оружии, потом комиссару, жандарму… Остальные сыщики, по всей вероятности, не вооружены, иначе тоже держали бы руки в карманах… Лишь бы не промахнуться, лишь бы не успели вынуть оружие… А потом… Схватив сумку с коробкой, постараемся убежать… Будет трудно, почти невозможно, но другого выхода у нас нет, я не смогу выстрелить в сердце этой девушки…

Открывается дверь, и я вижу перед собой не сторожа Ганеса из Муша, а англиканского пастора лет пятидесяти с козлиной бородкой.

– Qu'est que vous desirez, Monsieur? (Что Вы желаете?) – спрашивает он с характерным английским акцентом.

– Nous voulons voir Monsier Hanes… (Мы хотим увидеть господина Ганеса...)

Говорю и тут же понимаю, что допустил грубую ошибку. Какая может быть связь между шикарно одетыми европейцами и сторожем Ганесом? А что если сторож в школе и англичанин позовет его? О чем бы мы с ним говорили в присутствии англичанина и полицейских… А тем более на каком языке?

– Monsieur Henri? – спрашивает пастор. – Il habit Ia maison a cote, plus haut. (Господина Анри? Он живет в доме по соседству, чуть выше).

Благодарю пастора, беру Сатеник под руку. С улыбкой на лице и тяжестью в руках, и особенно на сердце, мы идем к указанному дому. Преследователи подошли еще ближе, мы слышим их наглые и непристойные реплики («Они в самом деле французы?» – «Конечно, мой эфенди, только у француженок бывают такие красивые задницы» – «Интересно, это его жена или шлюха?» – «А у них жена и шлюха одно и то же…» – и прочая похабщина, которую говорят скорее с целью проверить нас).

Их подчеркнутое внимание к нам уже заметили несколько праздных прохожих, которые, замедлив шаг, идут с нами почти наравне, чтобы увидеть развязку… Англиканский пастор, стоя на пороге, тоже наблюдает за этой сценой. Слышу за своей спиной, как комиссар приказывает – вероятно, одному из сыщиков:

– Зия, пойди на соседнюю улицу и приведи солдат из казармы, скажи, что дело серьезное, будем «комитаджи» ловить.

Грубая и неудачная провокация. На соседней улице нет казармы. Тем лучше, пусть идет, на одну собаку станет меньше в своре.

Наконец, приходим. Это трехэтажный шикарный особняк, огражденный белой изгородью. Дверь открывается, и вижу перед собой европейца, лицо которого мне кажется удивительно знакомым.

(…)

Константинополь, Араб-джами, август 1896 года 

Управляющий банком Эдгар Венсен и его подписьВстреча назначена недалеко от банка, в квартале Араб-джами, на узенькой улочке между арабской мечетью и церковью Погос-Петрос, где проживает разношерстное население. В это время дня здесь обычно многолюдно и шумно, однако сегодня, во вторник вечером, царит предательская тишина, которая еще больше будоражит и так уже взвинченные нервы.

На улице всего лишь один человек: сидящий перед дверью попрошайка в лохмотьях. Согласно договоренности, нужно подойти к нему, бросить медную монету и, как бы оправдываясь, сказать: «Извини, брат, больше дать не могу». И если в ответ он произнесет: «Аллах воздаст тебе сторицей», значит, нужно открыть соседнюю дверь и войти. А если ничего не ответит, просто молча поклониться в знак благодарности – значит, попрошайки, сидящие в разных концах этой улочки, молитвой юродивого или бессвязным пением беспробудного пьяницы дали понять об опасности.

Однако никаких сигналов опасности не слышно, а нищий произносит череду благодарностей. Открыв дверь и попав в темный коридор, ощупью пробираюсь к винтовой скрипучей лестнице, по которой нужно подняться на второй этаж. Она, как штопор, ввинченный в здание. Затем, пройдя сквозь стойкие запахи многонациональной восточной кухни, попадаю в еще один темный коридор, в конце которого находится квартира Мкртыча – нужно подойти и трижды постучать в дверь.

Здесь все предательски скрипит: двери, лестницы, дощатый пол. «Этот скрип – наш помощник, – говорит Мкртыч. – Если объявится незваный гость, у нас будет время убежать через крышу».

Несколько минут спустя появляются трое «попрошаек». Больше никого не ждут. Они высыпают содержимое своих платков на стол. Милостыню подали и случайные прохожие.

– В этом городе попрошаек любят больше, чем народ, который трудится в поте лица и создает блага, – замечает один из «нищих».

– Потому что турки сами своего рода попрошайки. Они не умеют создавать никаких благ и зарятся всегда на чужое добро, – добавил другой.

– Да, попрошайки, но с разбойничьими замашками, – ставит точку третий.

– Этому придет конец, товарищи, – доносится из дальнего угла комнаты. – А пока займемся нашими насущными… неотложными делами.

Это Баграт – командир операции. Мкртыч делает беспокойное движение:

– Прежде чем перейти к основному вопросу, я бы хотел представить товарищам два документа.

Берет со стола страницу, написанную от руки черными чернилами и отредактированную красными. Смотрит в глаза каждому из присутствующих и вполголоса начинает читать. Будто сообщает тайну, которую ни за что не должны услышать посторонние.

«Мы постоянно обращались к Европе с протестом против турецкой тирании, но наши справедливые жалобы постоянно игнорировали.

Султан Гамид ответил нам кровавой местью.

Европа видела это страшное преступление и молчала.

Она не только не пресекла действий палача, но и цинично вынудила нас смириться.

Нас упрекали, лишая человеческих прав, наше национальное достоинство смертельно оскорбили, пытаясь задушить в нашей крови голос протеста.

К нашим требованиям, освященным нашей кровью, присоединяется сегодня неотвязная идея священной мести, которая, как черный призрак, маячит перед нашими глазами.

«Право на стороне сильного», – сказала нам Европа своим убийственным равнодушием, и мы, «бессильные», вынуждены прибегнуть к любым средствам, чтобы освободиться от ига кровожадного султана, дальше терпеть невозможно.

Прошло время дипломатических игр.

Пролитая кровь трехсот тысяч наших жертв дает нам право требовать свободу.

Вопреки коварным выдумкам наших врагов, мы просили и просим сейчас только самого необходимого:

1. Назначить в Армению верховного комиссара, европейца по национальности и происхождению, выбранного шестью государствами.

2. Вали, мютессарифов и каймакамов должен назначить высший комиссар, а утвердить – султан.

Под командованием европейских офицеров из местных национальностей должны быть образованы милиция, жандармерия и полиция».

Закончив чтение, он вопросительно посмотрел на присутствующих и взял другую бумагу.

«Наши требования:

1. Обеспечить мир в стране с помощью международного вмешательства.

2. Принять все требования, выдвинутые Центральным Комитетом Армянской Революционной партии Дашнакцутюн в Константинополе.

3. Не применять против нас никакой силы.

4. Гарантировать безопасность как для находящихся в банке, так и для участников беспорядков в других частях города.

Имущество, ценности и деньги останутся в целости и сохранности, если будут выполнены наши требования. В противном случае будут уничтожены все документы и деньги, сами же мы, вместе со служащими банка, найдем нашу смерть под его руинами.

Мы вынуждены прибегнуть к этим крайним мерам.

Предосудительное безразличие человечества довело нас до этого состояния».

– Очень длинно, – сказал один из собравшихся, вероятно, кавказский армянин. – Эти требования мы представляем послам, не так ли? А они все циничные и безнравственные создания, им не нужно объяснять, почему мы захватили банк… Будто оправдываемся, что имеем человеческое достоинство.

– Правильно, – согласился другой. – Мы даем им прекрасный повод для демагогии, нужно убрать вступление, оставить только требования, сказать коротко и ясно.

Началась дискуссия: убрать, оставить, расширить, сократить... Их было семь-восемь человек… Баграт с мягкой, снисходительной улыбкой терпеливо слушал.

– Почему ты молчишь, Каро? – наконец заговорил он.

Мне часто приходилось слышать о его человеческом обаянии и достоинствах. Сейчас я воочию убедился, как он умеет втянуть человека в общее дело, допуская, чтобы каждый оставался при своем мнении. Он не приказывает, не требует, просто ведет за собой.

– Послы прекрасно знают, почему мы идем на такой безумный шаг, – говорю я. – Им нужно предъявить требования, и больше ничего.

– Дорогой Каро, братья, сестры, прошу меня правильно понять, этот документ имеет очень важное значение: да, Европа, Россия, султан прекрасно знают, почему мы идем на такой отчаянный шаг, но трудящийся народ не знает… Этот документ обязательно будет опубликован в европейских газетах, и тогда люди узнают, что мы проникли в банк не с целью ограбления, мы не разбойники, а революционеры, борющиеся за свободу и справедливость…

(…Скольких революционеров встречал он в Европе, ораторов, способных в считанные минуты намагнитить, загипнотизировать слушателей, проникнуть в их волю и разум и манипулировать ими, как марионетками. Ловкие демагоги, умеющие управлять человеческой толпой, часто во имя призрачных идей… С первого же дня он чувствовал к ним неприязнь. Однако Баграт был другим, он не был оратором, но умел убеждать, овладевал сердцами как брат, сын и отец…)

– Наша борьба, товарищи, только начинается. Сколько ни объясняй послам, царям и султанам, они все равно никогда нас не поймут, нужно завоевать симпатии простого народа, без этого нам не добиться окончательной победы.

Никто не возражает. Он убедил всех. На очереди второй документ.

– Прочти, Ишхан, – просит Баграт.

Молодой кавказский армянин, прежде чем начать, обращается к присутствующим:

– Товарищи, кроме европейских послов существует турецкий народ, который живет рядом с нами и страдает под гнетом султана. Его нужно сделать нашим союзником, по крайней мере, объяснить, дать понять, что мы против него ничего не имеем, мы боремся и во имя его свободы…

Он замолчал, как бы ожидая возражений, затем начал читать:

«Обращаемся к тебе, турецкий народ, и не потому, что боимся тебя или с какими-либо другими намерениями, нет, мы с презрением смотрим смерти в лицо. Этому нас научило твое правительство. Мы обращаемся к тебе только с одной целью, заверить, что не имеем ничего против тебя. Испокон веков наши отцы и деды жили с тобой в мире и согласии, имея одну родину и общие цели. Однако в последнее время твое преступно созданное правительство начало сеять между нами вражду, чтобы легче было задушить и тебя, и нас. Ты не понял, народ, их дьявольской политики и, обагренный кровью наших братьев, стал соучастником этого жуткого преступления. Но пусть тебе будет известно, что наша борьба не против тебя, а против твоего правительства. Против него борются и твои лучшие сыны, которые при этой власти находят покой лишь в стремительных водах Босфора.

Задумайся, народ, кто твой враг и кто твой истинный друг!»

По окончании чтения один из «попрошаек», сидевший под стеной, встал и заявил:

– Я ухожу, мне здесь делать нечего… И подошел к двери.

– Подожди, Арам, – спокойно обратился к нему Баграт. – Куда ты идешь? Твое дело здесь.

– Вы заигрываете с турками… Мне здесь делать нечего… Я сам отомщу, своими собственными руками…

– Потерпи, Арам, не уходи, – обратился к нему молодой человек в черкеске. Затем, обращаясь ко всем, продолжил: – Он имеет право на недовольство. С подобным призывом можно обращаться к цивилизованным народам, но не к туркам. – Однако мы вынуждены обратиться, – прервал его другой выходец из Кавказа, – с тем чтобы завтра, когда мы захватим банк, турки не вышли на улицу для расправы с армянами.

– Наивные речи, – он сам вынужден был вмешаться. – Я понимаю возмущение Арама: турки вырезали всю его семью, всю деревню, и он пришел сюда, чтоб отомстить за свой род, а мы взываем к сознанию зверя… Нужны тысячелетия, чтобы это чудовище превратилось в человека… Тем не менее я считаю, что Ишхан прав, когда-нибудь нужно начать воспитывать зверя… пусть это начнется с сегодняшнего дня.

Затем подошел к Араму и, по-братски обняв, попытался усадить его на место.

– В конце-то концов, не ради этих бумаг мы здесь собрались… Не так ли, товарищ Баграт?

– Так, – согласился тот. – Наша цель – окончательно выяснить, сколько у нас людей, как они вооружены и что должен делать каждый. Пусть руководители групп по очереди представят свои силы. Начнем с тебя, Арам.

Настоящий великан, лет тридцати. Нехотя отходит от двери.

– Кроме меня, семь человек: из Гелигузана и Шеника. Оружия у нас нет. Но мы готовы умереть и забрать с собой на тот свет по десять турок.

Из сидящих у стены, прямо на ковре, поднимается худощавый, среднего роста молодой человек лет двадцати с решительным лицом.

– Я Смбат из Васпуракана, кое-как через горы мы пробрались в Константинополь, чтобы отомстить за наши невинные жертвы. Нас пятеро. У всех есть пистолеты, но нет патронов.

Баграт все подробно записывает.

– Я Вартан из Зейтуна. Нас было десять человек, когда мы двинулись в путь. Четверо погибли в горах, во время схватки с курдами. Осталось шесть. Оружие у нас есть, но нет патронов и бомб.

– Я Ишхан из Шуши, со мной Амаяк из Игдира, со своим братом Степаном, к нам присоединились также алекпольцы Ованнес и Саргис. В оружии и патронах не нуждаемся. Самые трудные и опасные поручения просим дать нам.

– Я Арутюн из Варны, со мной пришли четыре отважных парня… у нас есть и оружие, и патроны. Мы полны желания отомстить.

– Мы из Америки…

– Мы из Европы…

– Мы из Персии…

Баграт взволнован. Считает. Пересчитывает.

– Семьдесят пять человек, – торжественно объявляет он. Видно, что волнение душит его. Однако он берет себя в руки и переходит к конкретному делу. – Тем, у кого нет оружия, завтра будет выдано по одному американскому пистолету последней модели и по сто патронов. Бомбы получите в банке… Они находятся в разных кварталах города… Опасно держать их в одном месте…

Торжества во дворце Йылдыз по случаю визита императора Германии Вильгельма II в 1898 годуМолча что-то проверяет в бумаге:

– Динамит мы разделили на три части. Одну я сам отнесу в банк, две остальные принесут другие товарищи. Таким образом, у нас будет достаточно динамита, чтобы взорвать банк, если… Если Европа и султан не выполнят наши требования. Надеемся, что дело до этого не дойдет, не это наша цель. Вопросы есть?

Вопросов нет.

– Баграт, – обращаюсь я. – Может, забегаю вперед, но о самом главном ты забыл: в чем состоят обязанности каждого из нас… Дай каждой группе четкое задание. Все семьдесят пять человек не могут одновременно атаковать банк, нужно выработать определенную тактику.

Баграт, снисходительно улыбаясь, смотрит на меня:

– Сейчас рано об этом говорить, товарищ Каро, завтра поговорим.

Потом обращается ко всем:

– Завтра, в десять часов, собираемся в английской школе… приходите с вашими группами… И тогда каждый из вас получит конкретное задание.

Бумаги убираются со стола. Мкртыч торжественно приносит бутылку вина, а Сатеник приглашает присутствующих к скромному ужину.

– Долой рабство! – поднимая бокал, произносит Ишхан.

Баграт пьет и опять наливает. Глаза у него блестят. Улыбка исчезла, взгляд устремлен вдаль. Поднимает бокал и, как бы обращаясь ко всему миру, произносит:

– Дорогие братья и сестры, завтрашняя среда, 26 августа, станет историческим днем, праздником победы. Так будем готовы к этому дню, и во имя большой победы не пожалеем принести себя в жертву, не остановимся перед большими потерями. Вполне возможно, что завтра мы все останемся под обломками банка. Но без больших жертв не бывает прогресса. Ростки свободы угнетенных народов взращиваются не утренней росой, а потоками крови… И в этот день освобождения мы воздвигнем памятник в сердце насилия, единственный в своем роде, единственный в новейшей истории Востока… Мы поставим его на том самом месте, где сейчас гордо стоит мрачное логово крови и траура, именуемое дворцом Йылдыз. Мы уничтожим это омерзительное, замешанное на крови здание и на его месте поставим черную статую, уродливую и ужасную, как лицо самого султана Гамида... И под этой статуей напишем всего лишь несколько слов: «Здесь похоронена тирания».

Атмосфера наэлектризована. Все, стоя, как завороженные смотрят на Баграта. Мягкий и сдержанный, этот молодой человек совершенно преобразился. В его голосе появился металл, он среднего роста, но кажется сейчас гигантом, крепко сжимает руки товарищей, уверяя, что он здесь, с ними, но взгляд его устремлен вдаль, он вне времени и пространства. Лицо его светится пророческим светом, и смотрящий на него обязательно должен почувствовать священный трепет. Степан из Игдира залпом опорожняет свой стакан и печально начинает петь:

Если даже в бурю
Лодка моя потонет…

Несколько человек подхватывают песню. В полумраке комнаты воцаряется грусть. Кажется, что вот-вот на глаза навернутся слезы… И в этот момент взрывается другая, победная, песня: «Бамб воротан».

Вдохновение возвращается. Глаза у парней снова блестят. В приподнятом состоянии духа, но с крайней осторожностью, вожаки, один за другим, в одиночку покидают квартиру. Уже полночь, последними выходим мы, я и Баграт. Прежде чем попрощаться, спрашиваю:

– Когда ты говорил о большом жертвоприношении, то имел в виду только нас, революционеров, или…

– Я имел в виду весь армянский народ. Идеей жертвоприношения мы должны преисполниться все, иначе навеки останемся рабами.

– Но, товарищ Баграт, народ уже принес в жертву триста тысяч человек, не жестоко ли требовать новых жертв?

– Жестоко, – согласился Баграт. – Однако, хотим мы того или нет, новые жертвы неизбежны, поскольку мы в рабстве у турок… Они смотрят на всех нас как на жертвенных овец, если не зарежут сегодня, то обязательно сделают это завтра.

– Но до каких пор?

– Этот вопрос терзает и меня, дорогой Каро… Ответ получим завтра.

(…)

 

Константинополь, Банк Оттоман, 13.00, среда, 26 августа 1896 года

Вид на здание Оттоманского банка и башню Галаты (фото «Братья Абдулла»)«Уже полчаса, как я в банке. О таком везении я даже мечтать не мог: я самый привилегированный, самый исключительный, единственный в своем роде свидетель беспрецедентной террористической акции. В последние несколько десятилетий терроризм стал самым подлым способом разрешения политических вопросов одним ударом (в прямом и переносном смысле этого слова). За этот период жертвами террористов стали короли, императоры, президенты, министры и депутаты, банкиры и коммерсанты, офицеры и полицейские, духовные и светские лица, аристократы и простые люди… Словом, все мы, все общество. Сегодня никто не может сказать, что ему не грозит эта общественно-политическая опасность, которая день ото дня становится все более обыденным явлением. Больше того, я бы сказал, что мы уже свыклись, и если завтра, не дай бог, какая-нибудь знаменитая персона станет очередной жертвой террористов, мы без удивления, с философским смирением, просто констатируем: «И он».

Но то, свидетелем чего я стал сегодня, действительно беспрецедентно в нескольких смыслах. До сегодняшнего дня террористы направляли свои действия против конкретных лиц и старались тотчас же скрыться. Однако впервые в истории мишенью террористов стало такое учреждение, как банк, основа основ нашего общества, средоточие всех наших интересов. Впервые террористы не только не скрываются и не прячутся, но и диктуют условия. Таким образом, терроризм вступает в новую фазу, совершенно отличную от предыдущей. Однако все по порядку.

По совету моего приятеля графа де П.Л., откровенного туркофила, мы с женой и дочерьми сняли дачу на Принкипо, пожалуй, самом красивом из Принцевых островов. На следующий день после прибытия я должен был отправиться в Константинополь, у меня было свидание в кафе, напротив Банка Оттоман. Я прибыл на место раньше времени, заказал кофе и едва сделал глоток, как началась перестрелка… Окаменев от удивления и опешив, я наблюдал, как группа молодых людей с двумя пистолетами напала на банк. За ними последовали другие, тоже вооруженные, с сумками и мешками…

Мое неудержимое любопытство журналиста подсказало, что я являюсь свидетелем важнейшего исторического события, поэтому, покинув безопасное кафе, я присоединился к террористам. Стоявший у входа ужасающий верзила в деревенской одежде направил на меня пистолет и запретил войти. Я показал ему журналистское удостоверение, однако это не возымело никакого воздействия. Видно, он был совершенно неграмотным.

К счастью, рядом стоял молодой человек в соломенной шляпе, который обратился ко мне на безупречном французском:

– Прошу вас, господин журналист, можете войти, если очень хотите, но с условием, что на страницах вашей газеты беспристрастно представите то, что увидите здесь.

– Уверяю вас, господин, что так оно и будет.

– Будьте осторожны, – посоветовал он. – Ваша жизнь дорога для нас.

Легко сказать… Пули градом сыпались на банк, вылетали стекла, штукатурка со стен падала на головы, огромное зеркало у входа разбилось вдребезги, крики, стоны, предсмертные хрипы…

Солдаты заняли позицию перед банком. Они стреляют, не целясь. Затем делают несколько шагов вперед, ложатся на раскаленные полуденным солнцем мощеные камни и стреляют опять. Террористы из здания банка – из-за входной двери, из окон второго этажа – пытаются оттеснить солдат. Однако силы неравны. К тому же нужно закрыть дверь.

Несколько трупов на пороге мешают это сделать. Один из парней, под градом пуль, подползает к двери и выталкивает трупы полицейских на улицу, затем, утирая слезы, кое-как втаскивает лежащий прямо на пороге труп своего товарища.

Наконец, можно закрыть дверь, однако молодой человек не дает это сделать, он упрямо показывает на другой труп в пяти-шести метрах от входа, вероятно, это тоже их товарищ. Его пытаются переубедить, но, как видно, напрасно – он ползком подбирается к безжизненному телу. Солдаты стреляют, завидев прекрасную мишень. А парень, невзирая на опасность, продолжает тащить… Он уже пересек порог, сейчас закроется дверь, и в этот самый момент лицо молодого человека обагряется кровью.

Мне показалось, что и он разделил участь своего товарища, и сейчас внутрь втащат два трупа. Однако молодой человек встряхнул головой, попытался вытереть рукавом лицо и, собрав последние силы, втащил тело друга внутрь. Тут мы увидели, что он не ранен, кровь брызнула ему в лицо, когда крупнокалиберная пуля разнесла голову убитому.

Дверь, тем не менее, не удается закрыть. Мешают куски штукатурки, стекла и дерева, скопившиеся на пороге. Воспользовавшись замешательством, солдаты переходят в атаку. Их штыки уже блестят в дверях. Но даже с десяти-одиннадцати метров они не могут попасть в цель. Мешают дым и пыль. У них уже ощутимые потери. И, несмотря на это, медленно, но упорно они продвигаются вперед.

У дверей всего лишь пять террористов. А где остальные? По моим подсчетам, сюда вошло человек двадцать, где же они? Смотрю вокруг. Совершенная пустота. Служащие разбежались по комнатам и спрятались. Вероятно, разработан такой план: шестеро нападающих уничтожают охрану и запирают дверь, остальные пятнадцать, а может, и двадцать, проникают внутрь и опустошают хранилища. Было бы разумнее сделать наоборот. И потом, как они могут вынести столько денег? К этому батальону солдат скоро прибавятся новые, банк превратится в осажденную крепость, откуда никто не сможет выйти. А может, это не ограбление? Тогда почему они захватили банк?

Солдаты атакуют опять. Они уже у самого входа, и в этот момент с улицы доносятся взрывы. Как будто выстрелили из пушки. Крики, гвалт разбегающихся в панике солдат, звук бьющегося стекла… Осколки бомб разлетаются и сыплются на стены и двери, как град…

Медленно рассеивается серо-голубой дым, открывая перед нами ужасающую картину: искалеченные, разорванные тела заполонили площадь, некоторые из них еще живы, со вспоротыми животами, окровавленные, ползут и взывают о помощи, однако никто не осмелится к ним подойти. Солдаты в панике разбежались, даже под угрозой смерти их сюда не вернуть, и еще вопрос, кого сейчас больше – спасшихся или убитых и обреченных на смерть. Одного этого удара оказалось достаточно, чтобы спесивые турки изменили свое мнение об армянах. Кто бы мог подумать, что униженный и угнетенный райя может нанести такой урон регулярным турецким войскам.

Террористы издают победные крики и, пользуясь удобным моментом, спешат, наконец, запереть дверь. Но как? Замки повреждены и пришли в негодность. Передвигают мебель, чтобы построить у двери баррикады. Это нелегко. Неизвестно откуда появляются амбалы с тяжелыми мешками на спинах – мешками с монетами. Выяснилось, что их привезли сюда из разных концов города, буквально за несколько минут до нападения, и амбалы, спустившие эту тяжелую ношу в подвал, в ужасе от выстрелов, не осмеливались выйти и сидели там. Сейчас они услужливо несут эту ношу обратно.

Около ста мешков было выставлено перед дверью, более прочного барьера нельзя и придумать. Несколько мешков разрываются, и под дверь, Бог ты мой, текут золотые ручьи монет. Подходит один из террористов, берет пригоршню, смотрит с крайним презрением, показывает товарищам, затем плюет на них и с отвращением выбрасывает… Кто эти люди? Почему они захватили банк? Они говорят на незнакомом мне языке».

(…)

Константинополь, Йылдыз, 16.30, четверг, 26 августа 1896 года


Переводчика русского посольства Максимова принял первый секретарь дворца Тагсин-паша.

– От имени посольств России, Великобритании и Франции я должен сделать очень важное заявление его величеству султану, – сказал Максимов.

Вид на квартал Пера (фото «Братья Абдулла»)Он говорил надменно, со вскинутой головой, не отвечая на дружественную улыбку первого секретаря. В угоду ему был существенно нарушен протокол: переводчиков обычно принимали лишь в качестве незаменимых лиц, сопровождающих послов. Исключительно редко они представали одни, как самостоятельное лицо. В подобных случаях их принимал один из служащих ведомства, в лучшем случае – четвертый секретарь. Однако сейчас, когда с учетом напряженной политической ситуации простого переводчика уже принял первый секретарь (беспрецедентный случай в истории дворца!), тот потребовал ни больше ни меньше как встречи с султаном tete a tete. Тагсин-паша, на этот раз без улыбки, но с подчеркнутой вежливостью сказал:

– Если их превосходительствам послам нужно сделать крайне важное заявление, как вы только что сообщили, пусть соизволят лично предстать перед султаном или, если особой срочности нет, отправить меморандум по дипломатической почте.

– Exellаnce, то, что я должен сообщить его величеству, не может быть написано. Заявление должно быть передано только устно, и только его величеству лично. Никто, кроме него, не должен слышать его. И это крайне срочно, неотложно, дорога каждая секунда.

Какая наглость! Переводчик из посольства пришел во дворец и диктует условия. И каким унижением будет для султана последовать продиктованному другими регламенту в своем собственном доме. Однако, осторожно, это западня!

Не прошло и пяти минут, как Максимов стоял перед султаном.

– Мой падишах, мне выпала большая честь от имени послов России, Великобритании и Франции спросить вас: верны ли слухи, согласно которым, вы приказали вашему морскому министру обстреливать с военных кораблей Банк Оттоман?

Участники захвата Оттоманского банка сверху вниз: Армен Гаро (Гарегин Бастрмаджян), Бабкен Сюни (Петрос Парян), hРач (hАйк Тиракян), Вардан Шахбаз (Минас Тоникян), Аво (Аветис Магакян)Султан с минуту молчал. Затем спросил:

– Из каких источников эти слухи дошли до послов?

– Мне это неизвестно, мой падишах, я просто выполняю их поручение. Однако могу сказать, что их обеспокоили появление ваших военных кораблей напротив пристани Галаты и, особенно, стволы орудий, направленные в сторону банка.

Султан возмущенно встал из-за стола и подошел к окну.

– А это вы видели? Ваши военные корабли направили свои стволы в мою сторону, на меня, однако я не жалуюсь послам.

– Мой падишах, по поводу наших боевых кораблей мне не давали никаких поручений, однако просили передать следующее: в здании банка в данный момент находятся более ста европейцев, и если из-за ваших боевых кораблей их жизнь окажется под угрозой, находящиеся в Босфоре русские, британские и французские военные корабли вынуждены будут в качестве защитной операции обстрелять дворец Йылдыз и высадить десант для обеспечения безопасности наших граждан.

Рука опять потянулась к пистолету. С каким удовольствием он всадил бы две пули в глаза этому русскому. Сначала – в правый, затем – в левый. Точно бы не промахнулся. Но увы! Впервые почувствовал, что его любимый пистолет не придает привычной уверенности. Снял руку с оружия.

– Вы обеспокоены только безопасностью ваших граждан?

– Только их безопасностью, мой падишах.

– Больше вас ничто не беспокоит? Скажем, наши граждане, или богатства, находящиеся в банке?

– Мой падишах, банк и граждане Османской империи исключительно ваши внутренние вопросы, и мы не имеем никакого права в них вмешиваться.

Заложив руки за спину, султан стал прохаживаться по комнате и каждый раз, проходя мимо переводчика, подчеркнуто смотрел ему в глаза.

– Моему министру пока что не был отдан приказ стрелять по банку. Дошедшие до вас слухи преувеличены. Однако не думаю, что опасения ваших послов абсолютно беспочвенны, а визит ваш напрасен. В подобных ситуациях преувеличенная обеспокоенность понятна, а иногда даже полезна.

Султан сделал паузу, вновь посмотрел в глаза Максимову и продолжил более мягко:

– И даже в какой-то мере простительна. Однако ваши послы не поручили вам выразить свою обеспокоенность в связи с этой чрезвычайной ситуацией? – Мой падишах, мне не поручали сделать такое заявление, но могу уверить, что они очень обеспокоены.

– Должны быть обеспокоены, – сказал султан и, показывая требования террористов, добавил: – Кажется, и они получили это…

Султан не стал продолжать, с презрением потряс бумагой и положил ее на стол:

– Если обеспокоены, как вы говорите, то очень хотел бы, чтобы мне помогли в одном вопросе: уговорили этих кровожадных зверей не взрывать банк и немедленно выйти оттуда.

– Дает ли мне право мой падишах передать это от его имени послам?

Участники захвата Оттоманского банка сверху вниз: Зареh Хачикян, Хаджи Акоп Хозикян, Мушег Еновк Анушян, Миhран КарапетянСултан подошел, взял Максимова за руку:

– Дорогой друг, я прошу. Ведь все мы желаем одного – чтобы вопрос этот разрешился по возможности быстро и по возможности бескровно. Не так ли?

– Так, ваше величество.

Султан внимательно посмотрел на него:

– Полагаю, что от имени посольств вести переговоры с разбойниками будете вы.

– Во всяком случае, буду просить, чтобы мне доверили, и думаю, что не откажут.

Султан улыбнулся. Искренне.

– И поскольку вам доверят эту сложнейшую миссию, хотел бы попросить еще об одном: будьте и моим представителем. Не думаю, что вы против, ведь наши принципы в этом вопросе совпадают.

Максимов поклонился в пояс.

– Для меня это большая честь, мой падишах. А какие гарантии я могу им дать от вашего имени?

– Пусть сдадут оружие и покинут банк. Пусть идут, куда хотят. Я им не стану мешать.

Не прошло и пяти минут, как к султану явился министр внутренних дел.

– Как положение?

– Мой падишах, толпа во второй раз напала на банк и опять понесла потери, погибли еще сто человек. Сейчас она совсем озверела, невозможно ее удержать.

– Тем лучше. Дайте ей свободно действовать.

– Только магазины?

– И магазины тоже.

– А если комитаджи согласятся выйти из банка?

– Не имеет значения.

– Сколько и до каких пор?

– У вас впереди целая ночь. До рассвета.

(…)

 

Константинополь, Банк Оттоман – порт Галата, 04.30-06.00,
27 августа, четверг, 1896 год


Телеги перекрыли им дорогу.

Они только что вышли из банка, едва успели пройти каких-нибудь сто метров (дошли до перекрестка улиц Войводина и Йолсекалдирим), как офицер, сопровождающий группу, вдруг резко остановился. Телеги одна за другой вереницей двигались от площади Каракьей в сторону Тьюнел. Они были нагружены изуверски искалеченными трупами и просто кусками человеческого мяса. Перед тем как умертвить или после, людей раздевали, насиловали и грабили. Даже не позаботились о том, чтобы как-то прикрыть эту наготу, на которой зияли следы нечеловеческих пыток и надругательств.

Регистрационное свидетельство Оттоманского банкаНо откуда им было достать столько покрывал, ведь телег было много, ох, как много! За ними, как ковровая дорожка, уже стелился кровавый след, начинающий местами темнеть, однако вновь прибывающие телеги освежали красный и делали его еще более склизким. И странно, что не было характерного для груженой телеги скрипа. Обильно текущая кровь основательно «смазала» ось.

Кроме понуривших голову извозчиков, эту вереницу смерти сопровождала неотделимая от Константинополя достопримечательность – многочисленная свора уличных собак. Задрав морды и постоянно принюхиваясь, они шли по обе стороны кортежа: слева и справа, уверенные, что их терпение будет щедро вознаграждено.

Идущие впереди Бабаджаняна несколько турецких пашей, Эдгар Венсен и Максимов от неожиданности остановились и слегка отпрянули. Ровно настолько, насколько было нужно, чтобы дула пистолетов, направленные на каждого из них, не коснулись спины. Максимов машинально стал креститься, а Эдгар Венсен отвел взгляд и терпеливо ждал, пока исчезнет вереница телег. Один из пашей что-то сказал сопровождающему их офицеру, вероятно, упрекал, на что последний пожимал плечами и показывал рукой в сторону площади Каракьей, откуда двигались телеги.

Не удовлетворенный его ответом, паша обнажил саблю, встал посреди улицы, на черно-красной «ковровой дорожке», и строго приказал извозчику подъезжающей телеги остановиться. Последний повиновался, и через временный «коридор» группа перешла через перекресток. Подойдя к телеге, Бабаджанян окаменел от ужаса. Из-под груды трупов глядело детское личико, устремив на него свои ясные голубые, навечно застывшие, глаза.

– Габриэл, – невольно произнесли его губы.

И Мкртыч заметил.

– Уж лучше было остаться под обломками и не видеть всего этого, – потухшим голосом сказал он.

– Мы видели это еще до захвата банка, – не отрывая взгляда от спины Максимова, ответил Бабаджанян.

– Кто «мы»?

– Я и Баграт… Он умер с этой картиной перед глазами… А ты не видел ?

– Видел, – понурив голову, прошептал Мкртыч, – но не так…

…Они вышли из банка в 4.30. Трудно было решиться на этот шаг, почти невозможно. Мушцы и сасунцы категорически отказывались подчиняться приказу. «Мы еще не отомстили», – говорили они. А один кавказский парень заявил: «У меня еще пять патронов, четыре – для турок, один – для себя». Все были готовы умереть. Бабаджанян более часа убеждал их: «Во-первых, у нас нет боеприпасов, а если бы даже и были, невозможно противостоять атаке армии. Я поднялся на крышу. Все улицы вокруг заполнены солдатами… их десять-пятнадцать тысяч… Если мы откажемся выйти, на рассвете они атакуют банк. Поймите меня правильно, сейчас, в этот момент решается наша судьба, выйти из банка – не трусость и не предательство, а разумное решение. Борьба только начинается. Наши жизни нужны нашему народу… Мы можем убить еще несколько сотен турок, но многого этим не добьемся… Есть отступления, которые потом приносят победу. Я здесь узнал много такого, что впоследствии очень пригодится в нашей будущей борьбе. Мы вошли сюда как герои, однако выходим помудревшими… Геройство необходимо, но одним этим нам не победить, поскольку враг наш коварен».

Максимов дал слово чести, что трупы погибших доставят из банка в армянское патриаршество, а раненых, после лечения в русской больнице, без всяких помех отправят за границу. Обещал также обязательно принести бумагу за подписью управляющего банком, что революционеры не притронулись к хранящимся там ценностям и все на месте. Когда дело дошло до оружия, Бабаджанян категорически заявил:

– Бомбы и боеприпасы оставляем, но пистолеты забираем с собой.

– Значит, вы не верите данному мною слову? – с горечью спросил Максимов.

– Вашему слову я верю, я не верю султану, – ответил Бабаджанян. – Поэтому, во имя нашей безопасности, требуем, чтобы вы, господин Максимов, и вы, сэр Эдгар Венсен, вместе с двумя пашами до самого порта шли впереди нас, на расстоянии одного метра, под дулами наших пистолетов. Если с вашей стороны или со стороны армии, заполнившей улицы, будет хоть малейшее движение, угрожающее нашей жизни, вы будете тут же убиты.

Вид на Галату с пристани СиркеджиВ четыре тридцать они уже были перед банком. Солдаты, стоявшие в глубине площади, смотрели на них со смешанным чувством ненависти и почтения. Максимов по одному пересчитал выходящих. Когда вышли все: двадцать один человек, с пистолетами в руках, готовые двинуться в путь, он спросил:

– А почему не выходят остальные?

– Все здесь, господин Максимов.

– Вы шутите, господин Бабаджанян?

– Думаю, что ситуация не совсем подходит для шуток.

– Можете дать слово чести, что внутри никого из ваших не осталось?

– Конечно, господин Максимов.

– Невозможно поверить, что такой маленькой группой вы так удачно противостояли атакам армии, – пожав руку Бабаджаняну, выразил свое восхищение Максимов.

– Мы бы продолжали противостояние, если бы точно знали, что султан не выместит свою ярость на армянском населении Константинополя.

Максимов предпочел не говорить об этом.

– Exellance, – сказал он, обращаясь к одному из турецких пашей, – а вы говорили, что их двести человек, оказывается, в десять раз меньше.

– Мне так доложили, – опешив, ответил паша.

Бабаджанян обратился к членам своей группы:

– Идите за нами, будьте рядом, не отходите от меня. Если услышите мой свисток, стреляйте в этих четырех, потом спасайтесь, кто как может, в одиночку.

И все вместе пошли по улице Войводина. Солдаты с обнаженными саблями в два ряда плотно стояли по обе стороны улицы. Впереди шагал офицер с фонарем в руке, рядом с ним другой нес белый флаг.

…Черно-красная линия, проходившая по середине улицы, казалось, отделяла эпицентр событий дня от всего остального мира.

Паша с яростью и презрением обратился к извозчику:

– Нашли время заниматься этим…

– Что поделаешь, эфенди, говорят, султан приказал, чтобы до рассвета на улицах не осталось ни одного трупа.

– Много их?

Извозчик рукояткой плетки показал на длинную вереницу телег:

– Вон сколько, эфенди. Везем-везем, все никак не кончаются… Весь город завален трупами армян…

Караван смерти остался позади. Все ребята от волнения изменились в лице. Бабаджанян одним глазом смотрит на них, другим – на идущего впереди турецкого генерала, командующего районом Пера. Кровавое шествие потрясло ребят. Он пытается успокоить их. Не успокаиваются, но подчиняются.

Короткая дорога, по которой мы могли бы за несколько минут дойти до площади Каракьей, а оттуда до моста Галата, занята вереницей телег, поэтому приходится удлинить путь и подойти к мосту по проспекту Неджатибев. Нас ждут два катера. Как пришли, так и размещаемся. В одной из лодок располагается группа солдат в пятьдесят человек, которые должны сопровождать нас и обеспечивать нашу безопасность также в море. В другой лодке Максимов сел между мной и Мкртычем, паши вместе с Эдгаром Венсеном садятся за нами, а за ними разместились ребята с пистолетами в руках.

Мрак постепенно рассеивается. Лодки легко скользят по удивительно спокойному морю. Приближаемся к мысу Мода. Вот и знакомая яхта. Неужто в течение одной недели придется посетить ее во второй раз? Правда, с небольшой, может быть, незначительной, разницей: если в первый раз он прибыл на нее с суши, то теперь подплывает с моря. И Бабаджаняну показалось, что сейчас, каким-то чудом, можно будет повернуть события вспять, напрочь стереть из памяти и банк, и взрывы, и развороченные тела, и картину изувеченных трупов, возможно даже, что на палубе этой яхты их встретят Баграт, Арам, другие погибшие ребята… Однако присутствие сопровождающего турка и европейских чиновников безжалостно напомнило, что у истории обратного хода нет.

Здание Оттоманского банка в 1892 годуЭто действительно была та самая яхта, казалось, она даже не сдвинулась с места. Только матросов стало больше, и у каждого в руках был карабин.

Лишь только он очутился на палубе, ноги сами повели его вниз, туда, где был салон. Он узнал знакомый аромат сигары. Стол и стулья были на прежних местах. Вот и початая бутылка коньяка, бокал с остатками темной жидкости цвета чая на дне. Он инстинктивно взял стакан, чтобы насладиться ароматом, и тут сзади раздался голос:

– Хотите коньяку?

Он повернулся. Это был Эдгар Венсен, бесшумно спустившийся в салон.

– Благодарю, сэр, у меня нет привычки в это время пить коньяк.

– Вы правы, – одобрил его управляющий банком. – Коньяк хорошо пить вечером, после ужина, с кофе, а еще лучше без ничего.

– В самом деле? Но этот господин… – Бабаджанян показал на стул и пепельницу с погасшей сигарой на столе. – Этот господин пил его в полдень, до обеда и с сигарой.

– Какой господин? – искренне удивившись, спросил Эдгар Венсен.

– Три-четыре дня тому назад здесь сидел один господин, пил из этого стакана и курил эту сигару.

– Вы меня удивляете, молодой человек, – со снисходительной улыбкой сказал Эдгар Венсен. – Три-четыре дня назад этот корабль был на Принцевых островах и вернулся позавчера вечером. Мы сидели здесь с прибывшими из Лондона друзьями и беседовали… Я пил из этого стакана и курил эту сигару.

– Но я видел этого господина здесь и беседовал с ним. Это было именно здесь, за этим столом.

– Странно… А можно узнать, о чем вы говорили?

– О том, что европейские военные корабли должны прийти нам на подмогу и защитить армянское население Константинополя.

– Кстати, хорошо, что напомнили, – любезно улыбнулся англичанин. – Крейсеры, должно быть, уже прибыли. Хотели бы подняться со мной на палубу?

Товарищи, во главе с Мкртычем, собрались на корме и устремили взгляды на берег Моды. Однако гораздо интереснее было смотреть в сторону Босфора и Мраморного моря. Оттуда приближались три крейсера. Уже были видны флаги: русский, французский и британский. Чуть погодя они окружили яхту с трех сторон: справа, слева и с тыла.

– Для чего эти маневры? – спросил Бабаджанян.

– Для вашей безопасности… наконец, для армян…

– Вы не считаете, сэр, что они опоздали?

– Ну что вы! Вы только посмотрите на пристань, – сказал англичанин, протягивая бинокль.

Список представительств Оттоманского банка в различных городах Оттоманской империи и ЕвропыНа пристани теснилась толпа. Сброд. Башибузуки. Они были вооружены металлическими прутьями, дубинками, топорами. У некоторых в руках было огнестрельное оружие. Многие из них уже садились в лодки, чтобы подплыть к яхте. Одна перевернулась, по всей вероятности, была чересчур перегружена. Движение началось также и рядом с крейсерами. Лодки с вооруженными матросами спешили занять позиции между яхтой и берегом. Предупредительные выстрелы явно сдержали башибузуков.

– Эти корабли прибыли специально, чтобы защитить нас от разъяренной толпы? – с нескрываемой иронией спросил Бабаджанян.

– Да нет, что вы! Они прибыли сюда по частному приглашению султана, для участия в торжествах.

– Каких торжествах?

– Вы, вероятно, не в курсе, что через три дня, 30 августа, двадцатилетие интронизации султана. Однако они, наверное, не останутся и сегодня же вернутся.

– Почему? – удивился Бабаджанян.

– В знак протеста, – объяснил собседник.

– Да? – еще больше удивился Бабаджанян. – А против чего они протестуют?

– Как против чего? Против этого варварства, – англичанин показал на сброд, толпившийся на пристани. – И, наконец, против кровавой ночи.

– О, как благородно… Наверное, мы отправимся во Францию на том корабле, – спросил Бабаджанян, показывая на французский крейсер «Месажер», который расположился за ними.

– Не думаю, – снисходительно улыбаясь, ответил Эдгар Венсен. – Это может быть воспринято как casus belli. Представляете, военный корабль, прибывший в Константинополь с целью воздания чести его императорскому величеству, демонстративно отказывается участвовать в торжествах и вывозит отсюда…

Англичанин деликатно предпочел не закончить фразу, чтобы неподобающим словом не оскорбить собеседника. И тем не менее слово косвенно было произнесено:

– Понимаете, получится, что корабль, в частности, прибыл для того, чтобы увезти отсюда участников заговора.

– Да, действительно заговор… – согласился Бабаджанян.

Англичанин опять направил бинокль в сторону Босфора:

– Вон, видите приближающийся к нам корабль? Это «Жиронд». Сегодня, после полудня, вы на нем отправитесь во Францию.

 

Новый роман был тепло встречен читателями и критиками в Армении и Спюрке. Литературное приложение к еженедельнику «Оризон» (Монреаль) мая 2009 года было почти целиком посвящено произведению А. Топчяна. Горячо одобрил роман Арутюн Кюркджян – историк, литературовед, главный редактор десятитомника материалов по истории Дашнакцутюн. В своей статье он посетовал на то, что для среднего армянского читателя представление об историко-политическом романе остается крайне архаичным и традиционным, отдельные неординарные произведения обычно выходят за границы жанра, становясь менее доступными для читателей, теряя фактологическую насыщенность. В чем же, по его мнению, плюсы нового романа?

«Банк Оттоман» Топчяна – это типичный историко-политический роман с несколькими уровнями смысла, который читается с увлечением, на одном дыхании. Событие более чем столетней давности, исторически забальзамированное, часто канонизируемое, иногда очерняемое с пристрастным исступлением, воссоздано Топчяном в чрезвычайно живом повествовании, сохраняющем чистоту историко-политического жанра, одновременно с сильной омолаживающей «прививкой» приключенчески-полицейского. События армянского революционного движения, происходящая на заднем плане борьба явных и тайных служб западных государств с анархо-революционными элементами – все это крепко и неразрывно связано друг с другом. Целый ряд живых и действующих самобытных образов придает роману физическую и психологическую молодость.

Вместе с тем «Банк Оттоман» никак нельзя назвать плодом своевольного и необузданного воображения, как раз наоборот – автор с образцовым усердием и педантичной точностью использовал все доступные источники того исторического периода – архивные, мемуарные, историографические. Позволительные в жанре исторического романа дополнения сочинены с учетом логики времени и обстоятельств, внутреннего правдоподобия исторических персонажей. (…)

Например, реальный эпизод преследования агентами полиции по улицам города Каро Бабаджаняна и Сатеник (т.е. Гаро Бастрмаджяна и Искуи Тиракян), их спасение благодаря случайному европейцу, некоему Monsieur Henri, который в романе стал анархистом, старым знакомым Каро. Или другой эпизод, когда герой романа, находясь в осажденном банке, думает о самоубийстве – снова реальный случай, рассказанный Арменом Гаро, который в книге включен в ход действия убедительным моментальным кадром.

Главные герои соответствуют своим прототипам, реальным историческим личностям – от Каро Бабаджаняна до Баграта (Бабкен Сюни) и Мкртыча (hРач Тиракян), до отрицательного образа парона Вардкеса (печально известный Вард-Патрикян). Там, где повествование не документально, они остаются реалистичными, соответствуют своей сути. Некоторые эпизоды – это шедевры кисти мастера…»

 


Из книги Овика Григоряна «Тактика армянской освободительной борьбы в 1895-1898 годах»


Переходя к предыстории захвата Оттоманского банка, автор обращается к договору о сотрудничестве между македонскими и армянскими революционерами и снабжению армянской стороны динамитом, который никогда ранее ею не использовался.

Через несколько дней, 26 сентября 1895 года, Юсуфян не только сообщает о получении большого количества бомб и динамита, но, по существу, впервые выдвигает идею начала в Константинополе вооруженных акций с применением бомб, видя в этом спасительный выход для армянства, оказавшегося в роковом положении. Он предлагает «выдвинуть ультиматум турецкому правительству и шести державам. (…) Все надо делать быстро, если существующая ситуация будет сохраняться, нас полностью уничтожат в течение года или двух лет».

Участники захвата Оттоманского банкаВ руководстве АРФ Дашнакцутюн в то время не было разногласий по вопросу особой роли Константинополя. Выражая мнение Бюро партии, Симон Заварян 3 (15) октября 1895 года писал в редакцию «Дрошака»: «Полис еще много дней, а возможно, и лет будет играть ведущую роль… Здесь наименьшая опасность и наибольшая эффективность любого дела (тысяча рублей в Полисе сделает больше, чем 10 тысяч в Хнусе, Ване, одно усилие для продвижения дела вперед даст больший результат, чем десятикратное усилие в Ване и Хнусе)».

Тогда же в письме Ованнесу Юсуфяну Заварян развивает эту идею: «С учетом отдаленности Еркира (Армении. – Прим. ред.), отсутствия корреспондентов, нахождения Высокой Порты в Полисе, присутствия здесь 100 тысяч армян-переселенцев, сосредоточенных в одном месте, мне кажется, что здесь 10 усилий, 10 рублей, пущенных на дело, дадут больше отголосков, чем 100 усилий и 100 рублей в глухих местах». (…) 6 ноября в письме, отправленном в Полис, С. Заварян уже предлагает определенные действия: «Работайте здесь, здесь все удобства для работы – державы близко и риск сравнительно мал, общество быстрее и точнее составляет представление о происходящем, а из внутренних областей голос совершенно не доходит. Одним словом, сделанное здесь дело быстрее привлечет внимание, потребует меньше жертв. Работа, работа и еще раз работа – пусть что-нибудь взлетит на воздух...»

Таким образом, в конце 1895 года Константинополь оказался в центре внимания АРФ. Рассматривался даже вопрос перемещения партийных руководителей в Константинополь, особенно предметно ставился вопрос относительно Ростома (Ст. Зоряна) – его переезду помешала только неожиданная болезнь. Тем не менее извне в Константинополь перебрались ряд деятелей, которым суждено было сыграть важную роль в осуществлении запланированных мероприятий. В те же месяцы были сформулированы основные принципы тактики в Константинополе и Еркире, уточнены задачи, определены механизмы их решения.

Массовая резня армян породила естественную потребность в отмщении, ответе ударом на удар. Об этом открыто говорили некоторые деятели освободительного движения. Возвращаясь к резне армян Трапизона в 1895 году, С. Заварян писал: «Даже если будут введены реформы, это варварство нельзя оставить без ответа. Нужно отомстить не только ради самой мести, но для того, чтобы предотвратить подобное варварство в будущем… По моему мнению, через один-два месяца, если настанет затишье, должны взлететь на воздух несколько турецких посольств, например, в Петербурге, Париже, Вене… То же самое сделать и в Полисе и объявить об этом». Хотя идея Заваряна о взрыве посольств показалась чрезмерной, тем не менее идея ответа террором на государственный террор и перехода к активным ударам в Еркире имела многочисленных сторонников. В редакции «Дрошака» ее защищали О. Давтян и О. Юсуфян, который в этот момент выехал из Константинополя и обосновался в Женеве.

Настроение тех дней отражают строчки из письма О. Давтяна в редакцию «Дрошака»: «Бесчеловечный враг должен быть наказан, нужно отмстить действительным организаторам и героям резни. Можно ли оставить безнаказанным насильника над семьей армянина, разорителя его дома и имущества, купающегося в армянской крови? Нельзя больше медлить, минуты колебаний давно истекли».

Ставя вопрос об активных и решительных действиях, руководящие деятели АРФ связывали с ними серьезные политические ожидания. Они были согласны в том, что крайние меры должны в первую очередь вызвать иностранное вмешательство. В ноябрьском письме, возвращаясь к этой задаче, С. Заварян пишет: «…не надо забывать наше главное дело, если мы не решим этот вопрос сейчас, все проиграно. Нужно добиться вмешательства (конференции) или войны, и вплоть до осуществления цели (занятия областей иностранными войсками – без этого, как мне кажется, трудно будет восстановить мир) работу, безусловно, нужно продолжать. Чем больше мы покажем дела, усилий, тем больше гарантий, что наш голос будет слышен». (…)

Четкую формулировку запланированной на 1896 год тактики дает С. Врацян: «После ряда устных и письменных обсуждений вопроса между органами и деятелями Бюро АРФ, Еркира и Персии решено в течение 1896 года одновременно в Полисе и внутри Еркира предпринять революционные мероприятия, природу которых оставить на усмотрение местных организаций».

Базар Махмудпаша в СтамбулеТолько спустя месяцы сформировалась идея захвата Оттоманского банка и проведения одновременно с этим других акций в столице. До этого предметом обсуждения было проведение в городе индивидуального акта террора. В качестве мишеней рассматривались начальник полиции Назым, его сотрудник Хюсни, а также сам султан Абдул-Гамид II. Организатор захвата Оттоманского банка Бабкен Сюни (Петрос Парян) еще в декабре 1895 года в своем письме из Женевы О. Юсуфяну предлагал: «Пусть наши друзья из Нанси (Армен Гаро с товарищами), если они истинные патриоты, приедут сюда и общими силами мы отомстим зверю Гамиду – уверен, что в этом деле мы добьемся большого успеха». Один из руководителей Константинопольской организации Дашнакцутюн А.Врамян в том же месяце возвращается к плану покушения на Абдул-Гамида II: «Перехожу к делам на местах, – пишет он в редакцию «Дрошака». – Задачу Хюсни отложили ради султана, но и сейчас остаются внутренние разногласия. Наши товарищи настаивают, что это неблагоразумное дело, потому что сразу повторится резня. (…) Пока европейские войска не займут город, пока не будет нового престолонаследника, кто удержит сброд? Эти предположения нельзя считать безосновательными, я и сам склоняюсь к такому мнению, хотя мы упустим хороший момент. Дело не закрыто, товарищи еще должны принять окончательное решение».

Позднее, в июне 1896 года, возвращаясь к этой теме уже как к пройденному этапу, Врамян вспоминает: «Троим – Бабкену, Египтаци и Зареhу – уже поручили изучить маршрут этого чудовища во время месяца рамазана». Факты показывают, что все было готово для покушения на султана 15 рамазана 1896 года. Но по свидетельству О. Давтяна, хоть и было решено «прикончить Большую Собаку по пути на молитву… в последний день от этого отказались из опасения повсеместной резни».

Постепенно верх брала идея нанести в Константинополе масштабный удар. Здешние деятели считали важным освоение на месте, собственными силами, изготовления бомб, что дало бы возможность иметь их под рукой в большом количестве – об успехе в этом деле с большим воодушевлением в апреле 1896 года известил руководящие органы партии А. Врамян.


Далее автор книги пишет об избранной руководящими органами партии стратегии координации вооруженных выступлений в Армении и Константинополе. От такой стратегии пришлось отказаться после нескольких событий: поражения самообороны в Ване и поголовного уничтожения бойцов из трех армянских партий, отступавших в направлении границы с Персией; ареста турецкими властями Грайра и Арама Арамяна – предводителей фидаинов в регионах Басена и Карина; ужесточения российскими властями контроля границы и полицейских мер в районах Еревана и Карса.


Таким образом, пришлось отказаться от двух из трех крупных акций, предусмотренных на 1896 год. В создавшихся условиях сохранилась возможность только акции в Константинополе. В исторической литературе есть неточности по поводу времени созревания идеи захвата Оттоманского банка. Часто этот план путают с общей идеей проведения в Константинополе масштабной акции. На самом деле даже в середине июня руководящие деятели АРФ в Константинополе еще не выбрали направления удара.

Однако это не помешало тому, чтобы в течение месяцев продолжалась лихорадочная работа по накоплению запаса бомб и боеприпасов, перемещению в Константинополь партийных деятелей с опытом организационной работы. Постепенно в город проникали командированные Бюро АРФ Вард-Патрикян (Вардо), Смбат Хачатрян (Борис), а также направленные редакцией «Дрошака» еще молодые студенты Армен Гаро, hАйк Тиракян (hРач), Левон Невруз. Ранее в Константинополе уже сформировалось ядро идейной и преданной молодежи в лице А. Врамяна, Бабкена Сюни, Арташеса Девяна (Египтаци), Арташеса Андреасяна, Хачика Гнуни (Шаэн), Арташеса Мисакяна и др.

Акция постепенно вырисовывалась и получала законченный вид с определенной политической целенаправленностью и техническими деталями осуществления. Ее стержнем был захват Оттоманского банка. Будучи учреждением, тесно связанным с интересами международного, главным образом английского и французского капитала, он по замыслу организаторов акции полностью подходил для того, чтобы поставить под угрозу европейские интересы и обеспечить желаемое международное вмешательство с перспективой положительного решения Армянского вопроса. Примечательные свидетельства о мыслях и ожиданиях идейных вдохновителей акции можно найти у Армена Гаро: «…Если акция пройдет так успешно, как мы надеемся, в течение 24 часов Полис будет занят европейскими войсками и Армянский вопрос получит желательное для нас решение, – пишет он. – Ведь в этом году, в мае, послы европейских держав официально уведомили султана, что при первом же случае беспорядков в Полисе они будут вынуждены высадить со своих двенадцати боевых кораблей солдат для восстановления порядка. Именно с этой целью мы выбрали захват Оттоманского банка как средство для того, чтобы послы осуществили свою угрозу». Хотя Армен Гаро возлагает ответственность за такой образ мышления на Акопа Вард-Патрикяна, нет сомнений, что последний выражал не только свое собственное мнение, но и общую позицию Бюро АРФ и руководящих деятелей партии, о чем свидетельствуют уже приведенные нами факты. По вопросам тактики на 1896 год в руководстве не было существенных разногласий.

Чтобы увеличить мощь удара, предполагалось параллельно осуществить и другие равноценные удары: атаковать с применением бомб военные казармы в районе Саматия, уничтожить на мосту Галата карету главы правительства, атаковать с применением бомб войска, которые будут продвигаться к банку. Осуществление этих планов грозило разрушительными последствиями и созданием обстановки хаоса в столице империи.

Руководителем акции по захвату банка был назначен Бабкен Сюни, его помощниками – Армен Гаро и hАйк Тиракян, акцией в Саматии должны были руководить Хачик Гнуни, Арташес Андреасян и Арташес Мисакян. Масштабное мероприятие с вовлечением многочисленных участников не удалось до последнего момента скрыть от полиции и вездесущих осведомителей. Особенно очевидной была горячка в Саматии, где поведение армянского населения вызывало подозрение – многие хотели уехать из района. Действия, предусмотренные в Саматии, не удалось сохранить в тайне – власти нанесли здесь упреждающий удар, прибегнув к обыскам и арестам. В связи с этим события в Саматии стали развиваться по сценарию, отличному от запланированного. Вместо наступательных действий здесь пришлось ограничиться героической самообороной, продолжавшейся 18 часов.

События в Саматии позволяют подвергнуть сомнению пущенный в оборот исследователями тезис о том, что турецкие власти будто бы заранее были осведомлены о плане захвата Оттоманского банка и не предотвратили его осуществление, чтобы использовать как предлог для начала в Константинополе заранее запланированной резни армян. С первого взгляда в пользу этого говорит информация, появившаяся в «Дрошаке» в сентябре 1896 года, буквально по горячим следам событий: «Пятого сентября послы использовали в адрес султана необычно жесткие выражения, поскольку были убеждены, что в султанском дворце заранее знали о готовящихся армянских выступлениях…» Источником опубликованной в газете информации были в основном дипломатические, прежде всего английские, круги, она вполне могла быть искаженной и неполной. Предварительная подготовка властями резни армян в Константинополе, безусловно, имела место. Но, по нашему мнению, инцидента в Саматии было вполне достаточно в качестве предлога для начала резни. Анализ событий показывает, что информированность властей относилась как раз к акции в Саматии, где они сразу же попытались нейтрализовать армянских революционеров и перевести события в удобное для себя русло, обеспечив «оправдание» для резни. Позволить в этих условиях захват Оттоманского банка, зная заранее о таких планах, было бы совершенно непонятным и нелогичным. Для начала резни турецкие власти могли использовать саму попытку при условии ее нейтрализации. Им не было нужды допускать захват банка – последующие события показали, что это стало для султана серьезной головной болью. Отсутствие точной информации об участниках акции (не было ни малейшего представления об их численности, вооружении и пр.) также свидетельствовало о неосведомленности властей.

Намеченный удар не удалось полностью претворить в жизнь (справедливость требует признать, что подобные мероприятия практически невозможно осуществить до мельчайших деталей), тем не менее главный удар в Константинополе оказался успешным. Под руководством Бабкена Сюни 26 мстителей, вооруженных пистолетами и бомбами, 14 августа 1896 года с боем захватили Оттоманский банк, нанеся большой урон войскам, полиции и местному сброду. Тринадцать часов банк находился в руках армянских бойцов. 157 служащих и посетителей оказались в положении заложников. В момент захвата банка погиб непосредственный организатор акции Бабкен Сюни, и руководство перешло к Армену Гаро и hАйку Тиракяну, не имевшим прежде большого опыта революционной борьбы.

Пристань Галаты в КонстантинополеВ тот же день в Константинополе была распространена листовка на турецком языке с обращением к турецкому народу, посольствам шести держав, подписавших Берлинский договор (договор 1878 года с обязательством султана провести реформы в населенных армянами вилайетах. – Прим. ред.), был передан циркуляр Константинопольского ЦК Дашнакцутюн на армянском, турецком и французском языках. В обращении к турецкому народу подчеркивалось, что армянские революционеры ведут борьбу не против турок, а против правительства. Такое обращение, безусловно, свидетельствовало о политической наивности армянских деятелей. Даже после массовых актов резни по всей стране они продолжали связывать определенные надежды с нейтрализацией турецких масс, не желая видеть тот очевидный факт, что последние находятся по воздействием фанатичных проповедей мусульманского духовенства. С другой стороны, адресат обращения – турецкий народ – в подавляющем большинстве был неграмотным. О содержании обращения народу могли рассказать только те люди, которые в большинстве своем подстрекали толпу к резне.

В циркуляре для держав обосновывалось применение крайних методов, были представлены армянские требования. В случае их исполнения давалось обещание сохранить в неприкосновенности банк и его имущество – в противном случае армянские мстители угрожали взорвать здание, похоронив под обломками в том числе и самих себя. Угроза оказалась более чем действенной, и в дело, как и ожидалось, вмешалась международная дипломатия в лице первого переводчика российского посольства Максимова. Не ради решения Армянского вопроса, а для того чтобы очередной раз помочь Абдул-Гамиду II выйти из сложной ситуации.

Получив сведения о захвате банка, султан без долгих размышлений приказал обстрелять из орудий его здание. Только в последний момент Максимов успел удержать его от этого шага, объявив от имени послов, что в случае причинения вреда кому-нибудь из европейцев, оказавшихся в здании, военные корабли держав обстреляют султанский дворец. Опомнившись, султан предоставил российскому дипломату полномочия урегулировать вопрос мирным путем. Последний использовал все средства для того, чтобы разрядить взрывоопасную ситуацию, крайне нежелательную для России, и предотвратить ставшее почти реальным международное вмешательство.

О том, насколько захват Оттоманского банка и события в Константинополе были нежелательными для российской дипломатии, свидетельствует внезапная смерть министра иностранных дел России Лобанова-Ростовского в поезде, по пути из Вены в Санкт-Петербург, от внезапного сердечного приступа после получения телеграммы о случившемся. Примечательно, что в те дни российское правительство резко выступило против прохода английского флота через черноморские проливы для оказания давления на османские власти в пользу армян.

В этих условиях армянские мстители не могли ждать ничего хорошего от российского посредничества. Максимов не скрывал от них отрицательного отношения своего правительства к случившемуся и разъяснил беспочвенность надежд на иностранное вмешательство. По вопросу о реформах он занял уклончивую позицию, объявив, что не может дать подобных обещаний без согласия своих иностранных коллег. В случае удержания революционерами банка или его взрыва он угрожал началом той же ночью армянских погромов в столице и изменением прежде благожелательного отношения Европы к Армянскому вопросу. Угроза резни подействовала, и революционеры, в конце концов, уступили. Удовлетворившись ничем не подкрепленными обещаниями Максимова заняться вопросом о реформах и предотвратить армянские погромы в Константинополе, армянские мстители покинули здание банка и были перемещены на один из иностранных кораблей. Посетившие их на следующий день русские, английские и особенно французские дипломаты говорили с ними совершенно другим языком, позабыв об обещаниях, данных от имени посольств Максимовым.

Армянские революционеры переживали минуты горького разочарования. Все было безвозвратно потеряно, и в тот же день они отбыли из Константинополя на французском пароходе «Жиронд». После 18-часовой героической борьбы завершились также самооборона в Саматии и стычки в других районах города. Вырвав из рядов революционеров таких новых героев, как Гнуни, Андреасян и Мисакян, они практически ничего не дали для разрешения Армянского вопроса. Остальные запланированные в Константинополе мероприятия так и остались неосуществленными. И в качестве ответа перед глазами цивилизованной Европы в Константинополе произошла резня тысяч армян, тщательно подготовленная и инициированная султаном.

Открытка с видом моста Галата (Каракьей)Что вынудило бойцов, захвативших банк, с такой легкостью уступить свои позиции, позволить себя обмануть дипломатическими играми и отказаться от первоначальной угрозы взрыва здания банка? И сегодня нет однозначного ответа на этот вопрос. Тогдашний заместитель английского посла объяснял этот шаг угрозой голода – уверенные в немедленном вмешательстве европейских держав, революционеры не взяли с собой запаса еды. Сразу после событий hАйк Тиракян в своих, опубликованных в «Дрошаке», воспоминаниях объясняет быстрый уход из банка нежеланием брать на себя ответственность за начало резни. Американский историк Уильям Ленгр в своей работе «Дипломатия империализма» все объясняет гибелью Бабкена Сюни – «у остальных не хватило смелости привести свой план в исполнение».

Считая вполне вероятным объяснение Тиракяна, мы тем не менее думаем, что ближе к истине находится Армен Гаро, который впоследствии признавал, что отряд не имел достаточного количества динамита. В своих воспоминаниях, написанных по свежим следам событий, Тиракян настаивал на большом количестве взрывчатки, однако, с нашей точки зрения, в то время он вполне естественно мог обойти истинные обстоятельства дела. В своих гораздо более поздних мемуарах Армен Гаро уже не имел необходимости скрывать эти обстоятельства. По его свидетельству, основной запас динамита был использован для подготовки бомб. Организаторы акции были слишком уверены в иностранном вмешательстве и не оставили достаточное количество динамита, не предполагая осуществить угрозу. По свидетельству Армена Гаро, в распоряжении группы находилось всего 1,5 кг (по другому варианту – 2,5 кг) динамита, что, несомненно, было недостаточным. В конечном итоге мстители, вооруженные 18 бомбами и 17 пистолетами с 50 патронами на каждый, не имели возможностей выбора других альтернатив. С учетом этого обвинения в нерешительности и дезертирстве совершенно безосновательны.

Герои захвата Оттоманского банка и вместе с ними все национально-освободительное движение получили тяжелый урок. (…)

Не решив поставленных стратегических задач, захват Оттоманского банка и события в районе Саматия имели ряд практических последствий. Несмотря на то что власти смогли нейтрализовать очаги армянского сопротивления в разных частях города, потери турецкой стороны оказались более чем чувствительными. «Нью-Йорк Геральд» сообщал о 450 погибших турецких солдатах, «Дейли Ньюс» – о 400, по данным корреспондента «Тани», после событий в Константинополе только в военных госпиталях число раненых солдат достигало 500 человек. В армянских источниках цифра потерь турок составляла 1 500 убитыми – значительной частью они, несомненно, относились к сброду, принимавшему участие в осаде банка. В тяжелых условиях после страшной резни 1895 года, и особенно неудачи ванской самообороны, мощный удар армянских мстителей, сотни трупов турецких солдат и местного сброда возвестили о том, что армянское освободительное движение не угасло, что армянство снова борется за положительное решение своего вопроса. Этим обстоятельством не могли пренебречь ни державы, ни османские власти.

Захват Оттоманского банка внес определенные изменения в отношение держав. Многие склонны были считать произошедшее только прелюдией к новым событиям, которые должны потрясти столицу. Распространялись даже слухи о планах по взрыву посольств европейских держав. Несмотря на опровержение этих слухов в специальном обращении ЦК АРФ по Константинополю, они не остались без последствий. Позиция держав по отношению к Абдул-Гамиду II стала более жесткой и решительной. Послы отказались участвовать в праздновании годовщины восшествия султана на престол, которое прежде проводилось с большим размахом. Обеспокоенность европейского общественного мнения оказала определенное воздействие на образ действий держав. И на этот раз инициативу взяла в свои руки английская дипломатия. В октябре 1896 года Англия снова предложила собрать дипломатическую конференцию держав для обсуждения вопроса о реформах. Одновременно Англия предложила остальным державам совместные решительные действия, вплоть до смещения с престола Абдул-Гамида II. Во время встречи с царем Николаем II британский премьер Солсбери призывал его не опасаться распада Османской империи. Он соглашался при определенных условиях не выступать против притязаний России в вопросе проливов. Николай II дал предварительное согласие на смещение султана, но через несколько дней пересмотрел свое решение по совету Стааля (российского посла в Лондоне. – Прим. ред.). Тем не менее царь принял английское предложение, согласно которому предполагалось поручить послам держав в Константинополе разработать проект реформ не только для армянских вилайетов, но и для всей империи. Англия предлагала принудить султана к принятию этого проекта.

В ближайшие месяцы после захвата банка усилилась военно-морская активность держав на юге Черного моря и вблизи от проливов. Возможность входа военных кораблей держав в Дарданелльский пролив или гавань Константинополя поставила на повестку дня вопрос о занятии Верхнего Босфора российским десантом. Этот вариант даже обсуждался в России на правительственном уровне. Российский посол Нелидов, несогласный с турецкой политикой бывшего министра иностранных дел Лобанова-Ростовского, был сторонником активизации России в турецких делах. 18 ноября Нелидов представил царю записку, где, отмечая царящее в Турции безвластие, возможные новые выступления и реальную угрозу иностранного вмешательства, предлагал высадить неожиданный десант на оба берега Босфора. После бурных обсуждений было решено согласиться на военно-морскую демонстрацию силы кораблями держав в Дарданеллах или гавани Константинополя для защиты христиан вообще и европейцев в частности в случае ситуации хаоса в столице, но только при условии занятия Россией Верхнего Босфора. Однако европейская эскадра не вошла в Дарданелльский пролив, а приготовления к высадке российского десанта выявили серьезные трудности из-за недостатка транспортных средств (по позднейшим воспоминаниям министра иностранных дел Сазонова).

Выработанный послами план реформ так и не был представлен султану, поскольку крайне обострились греко-турецкие отношения и вспыхнуло греческое восстание на Крите. На первый план вышла проблема Крита, отодвинув в тень Армянский вопрос. (…)

Захват Оттоманского банка, другие крупные события 1894-1896 годов (Сасунское и Зейтунское восстания, Ванская самооборона и пр.) стали высшей точкой национально-освободительной борьбы. Турецкие официальные круги и силы антисултанской оппозиции поняли, что армянское освободительное движение в Османской империи превратилось в серьезный стратегический фактор, который нельзя игнорировать. Это вынудило Абдул-Гамида II единственный раз за весь срок его правления начать переговоры с армянскими национальными партиями. Осенью 1896 года Тиран-бей Татян, отправившийся в Европу с ведома султана, пообещал реформы в армянских вилайетах при условии прекращения вооруженной борьбы…

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>