вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Простой армянин считает, что от него ничего не зависит"- интервью с Геворгом ПОГОСЯНОМ

21.01.2010 Статья опубликована в номере №3 (24).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Геворк Погосян

Наш собеседник – Геворк Погосян, доктор философских наук, директор Института философии, социологии и права НАН РА, основатель и президент Армянской социологической ассоциации, автор многих монографий, изданных в Армении и за рубежом.
 

Как сегодня живет руководимый Вами институт?

Наш институт был создан в 1969 году в качестве сектора философии в Институте истории. Затем он превратился в Институт философии и права, классический для советского времени. Став директором, я включил в сферу нашей деятельности социологию, позднее добавилась еще и политология.

Сегодня мы испытываем определенные трудности в работе и развитии. Между старшим и средним поколением еще существует определенная преемственность, но вот поколения молодых уже практически нет. Образовался разрыв, произошла серьезная потеря научных сил. Например, в Академии наук раньше работали шесть тысяч сотрудников, сейчас – три тысячи. Состав уменьшился наполовину, в том числе из-за «утечки мозгов» в иные сферы и иные страны. Это не просто физическое сокращение. Ослабевают, рушатся научные школы, потому что нет пополнения, при таких небольших зарплатах молодежь не затащишь в науку.

За все эти тяжелые годы наш институт выжил, сохранил работоспособность, он действует, в том числе участвует в международных проектах. Ежегодно у нас издается до 10-12 монографий, в большинстве случаев за счет спонсоров, которых находят сами авторы. Несмотря на финансовые, кадровые и научные проблемы, мы сегодня – ведущий научный центр по философии и социологии.

Главное для нас – это будущее. Сейчас активно обсуждается статус Академии, которую каждое новое правительство собирается реформировать. Я участвовал и участвую во всех этих комиссиях. Речь идет в основном о том, чтобы подсократить Академию, объединить вузовскую и академическую науку, упразднив академические институты в том виде, в котором они существовали с советских времен. В современной Европе академий нет. Есть наука, которая развивается в университетах, и есть академические сообщества, которые существуют независимо от государства. По Болонскому процессу образование приводится к образу и подобию европейского, и Академия не находит в этой системе своего места. Это печально, поскольку, по моему мнению, мы образование не поддержим, а науку загубим.

Какие исследования ведутся в институте?

Мы приступили к изданию четырехтомника по армянской философии, где представлены все основные авторы. Это тяжелая работа с первоисточниками из Матенадарана, которая требует знания грабара, кропотливости, преданности делу. По социально-политическому блоку сначала были актуальны проблемы, связанные с социологией катастроф и вообще маргинальным поведением. Это началось с землетрясения, за которым последовали война, блокада и пр. Затем преобладали исследования по миграции – всех интересовали причины и последствия этого процесса. Сегодня в Армении актуальны исследования по транзитологии – от чего и к чему движется наше общество. Глубоких исследований, научной поддержки перехода от одной модели общества к другой не было ни у нас, ни в России. Брались просто западные модели, которые пытались приложить к нашей жизни. Как это получилось, мы видим. Транзит для каждой страны должен идти своим путем с учетом этнокультурной и этноисторической основы.

 

Цитата: «С самого начала реформ в 90-е годы прошлого века армянское общественное сознание неоднозначно относилось к идеям демократии, национальной независимости, рыночных отношений. Целый ряд социологических исследований, проведенных в последние десятилетия под руководством автора, позволяет проследить динамику общественных настроений и социальных ценностей.

Наиболее трудно пробивала дорогу в общественном сознании тех лет идея государственной независимости. После семидесяти лет существования в составе Советского Союза армянское общество с большой опаской относилось к выходу из состава коммунистической империи и построению независимого национального государства. И это происходило на фоне захватившего, пожалуй, все слои населения карабахского движения (…)

Интересно, что процесс социальной аномии, или, как мы характеризовали ситуацию в Армении 1993-1997 гг. – социально-политического отчуждения, наступает не как прямое следствие крушения коммунистической системы и ценностей советского общества, а как нереализация ожиданий от либерально-демократических реформ».

 

В армянском обществе, с одной стороны, не видят альтернативы западной модели, с другой – негативно к ней относятся. Люди не хотят принимать западную духовность, но хотят принять сумму разного рода западных технологий, отделив одно от другого.

Вы немного довели ситуацию до гротеска, но в целом Ваши слова соответствуют истине. Я проводил много исследований общественного мнения, знаю об отношении людей и к реформам, и к реальной жизни. Здесь есть одно очень большое «но». Проблема в том, что о другом пути никто и не говорит. Простой человек не может посмотреть на ход реформ и сказать: нет, ребята, давайте делать не так, а иначе. Это не его задача, грубо говоря, не его ума дело. Все наши реформы изначально не проработаны с учетом местных реалий, они идут по одной модели. Она хороша, но ее нужн адаптировать. Люди понимают, что другого пути нет – весь мир идет таким путем. Но они недовольны из-за отсутствия адаптации. Мы хотим, чтобы движение отвечало нашим культурно-историческим традициям, не нарушая при этом его европейский характер.

В российском обществе поиски своего пути идут уже 150 лет со времен известного спора западников и славянофилов. Однако при всем российском потенциале до сих пор так и не решена задача построения эффективного и конкурентоспособного общества на иных, чем европейские, духовных основаниях. Можем ли мы надеяться решить подобную задачу в сжатые сроки?

Глядя на азиатский регион, на Китай, Японию и Сингапур, мы видим, что свой путь возможен. Приведу пример из законодательства. Берется модельный европейский закон, принимается нашим парламентом. Но в жизни он не работает по той простой причине, что армянская ментальность отличается от швейцарской или французской. Нечто подобное происходит со всеми реформами, с Болонским процессом… Я общаюсь с европейцами и знаю, что в Германии очень недовольны переходом на болонскую реформу образования – теряется очень многое, ученики становятся малограмотными. Не все так однозначно в самой Европе.

Для общества РА характерны одновременно и частная инициатива, и обостренное чувство социальной справедливости...

У нас исторически обостренное чувство социальной справедливости. Для этого много причин, в том числе давнее отсутствие государственности.

…и тот же Геноцид, когда практически все выжившие оказались обездоленными и ограбленными.

Да, возникло равенство в нищете… Но обратите внимание на одну интересную деталь. Именно потому, что приветствуется инициатива, нет прямого неприятия богачей. Здесь не может быть революции французского типа, направленной против наших богачей. В обществе их не осуждают… Чувство справедливости у армян приводит к недовольству не чужим богатством, а тем, что государство не следит за соблюдением законности. Уважение к частной собственности присутствует в обществе, каким бы путем она ни была приобретена. Негатив направлен против государства. Поэтому у нас такое огромное количество протестного электората.

Выходит, общество не готово принять модель, по которой роль государства не слишком велика? Оно по-прежнему считает, что государство за все в ответе?

Да, оно по-прежнему живет советскими представлениями о том, что за все отвечает государство. Даже не просто государство в ответе, но один человек, который занимает высший в стране пост. В Армении самый простой вопрос иногда решается только в том случае, когда он доходит до президента. Идет выталкивание процесса принятия решений снизу наверх. Причем чиновничество в этом активно участвует – никто не хочет брать на себя ответственность, которая предполагается его статусом.

 

Цитата: «В современном армянском менталитете глубоко укоренились эгалитарные ценности, и общество с трудом расстается с ними в угоду либерально-демократическим идеалам. Именно поэтому модель армянской модернизации не получила достаточно широкой социальной поддержки и не смогла привлечь необходимый социальный ресурс. То, что мы имеем в результате десяти лет модернизации, это полуреформенное общество, которое адаптировало или интериоризировало модернизационную идеологию частично, лишь в той степени, в какой позволяют это сделать глубоко сидящие в сознании культурно-исторические «паттерны».

Особое отношение к закону отражает реально существующий в современном армянском правосознании правовой релятивизм. Согласно последнему, закон не является всеобщим, обязательным и непререкаемым правилом, стоящим над всем обществом, а, наоборот, является каждый раз конвенциональной нормой, достигаемой противостоящими сторонами в каждом отдельном случае. Самой характерной чертой современного армянского сознания является неразрешимый конфликт между личной свободой и общественной необходимостью. С одной стороны, в общественном сознании «сидит» концепция сильного государства, ответственного за благополучие и справедливое развитие общества. С другой стороны, имеется огромное недоверие к этому государству и противодействие ему во всех тех практических случаях, когда во имя общественного блага ограничиваются интересы и амбиции данной конкретной личности».

 

Армянское общество существовало в составе тех или иных империй, включая СССР. В результате закрепились отношение к власти как внешней автономной силе, уверенность в том, что не существует механизмов влияния общества на власть и всякая общественная инициатива бессмысленна.

К сожалению, все опросы показывают: простой армянин считает, что от него ничего не зависит. В том числе от его голоса на выборах. Нет представления о том, что можно объединиться с другими и отстаивать свою точку зрения. К сожалению, это пока еще очень глубоко сидит в людях. Именно потому, что не было своей государственности, с представлением о том, что власть должна все делать и за все отвечать, сочетается определенный негативизм в отношении власти вообще. Власть всегда была не своя, и сейчас власть по-прежнему воспринимается отчужденно. Соучастия практически нет: вы построили, вы и отвечайте. А вместо «вы» должно быть «мы».

У людей существует определенная ностальгия по советской Армении… Это объясняется тем положением, из которого мы в свое время попали в Союз. Оно очень сильно отличалось, к примеру, от эстонского или даже грузинского случая. После катастрофы Геноцида мы находились на том уровне, когда для нас пределом мечтаний было то, что другими воспринималось как гнет...

Для них это было потерей, а для нас – приобретением.

Ностальгия, конечно, есть. Но раньше ее было больше – вплоть до 2000 года. Когда-то 70 процентов утверждали, что раньше, в советское время, было лучше, сейчас только 40. Я объясняю это некоторым улучшением экономической ситуации. Есть и неизбежная данность: уходят старые поколения, приходят новые. В целом видна позитивная динамика.

Вы говорите об улучшении экономической ситуации. А оценило ли общество свободу в разных ее проявлениях? Была ли вообще потребность в свободе на рубеже 80-90-х годов?

Потребность была, и люди очень хорошо оценили свободу. К сожалению, мы получили свободу, но лишились благосостояния. Свобода слова, свобода перемещения ценятся, но люди говорят, что свободы эти хороши, когда ты более или менее обеспечен. Если ставишь их перед выбором – первое или второе, люди, обычно не хотят разделять то и другое. Но все же средний человек чаще предпочитает материальную обеспеченность разнообразным свободам, которыми не в состоянии пользоваться.

Кстати, было проведено сравнительное исследование в 40 странах о содержании понятия «демократия» для среднего человека. Проявилась интересная закономерность. В постсоветских странах демократия воспринималась как ряд свобод – слова, вероисповедания, перемещений. Воспринималась через те свободы, которые отсутствовали в СССР. На Западе свобода воспринимается как включенность в жизнь общества, ответственность, возможность участвовать в принятии решений на разных уровнях. Там понимание демократии намного богаче. У нас же свобода понимается, наоборот, как возможность отключиться от общества.

Социальная структура общества, конечно, изменилась. В советское время существовали значительный по численности рабочий класс, чрезмерная в масштабах республики прослойка интеллигенции. Каковы самые явные последствия изменения этой структуры?

Последствия отрицательные. Структура изменилась очень сильно. Пять-семь процентов это супербогачи. Тех, кого мы называем «средним классом», насчитывается каких-то пятнадцать процентов. И огромное количество бедного, нищенствующего населения. Такое понятие, как «рабочий класс», просто перестало существовать, такого класса сейчас нет. Вообще сегодня нет классов, есть группы, социальные страты, и мы видим очень высокую мобильность и размытость границ. Размытость границ и огромный слой необеспеченного населения, который я определяю как «новую бедность».

Она нова по двум причинам. Во-первых, для армянского общества, в отличие от многих обществ в странах «третьего мира», не была характерна бедность. Эти люди не были бедными, они стали бедными, имея квартиру, возможно, даже машину и дачу. И даже имея работу, что вообще нонсенс. Обычно бедные слои порождают бедных. Но в советское время здесь было довольно обеспеченное общество с высоким уровнем образования. Для бедности прежде всего характерны низкий уровень образования, высокий уровень болезней, смертности. Всего этого нет, есть новый феномен постсоветской бедности, связанный с трансформацией общества. Такого еще не было в истории. Плюс ненормальное искажение социальной структуры.

 

Цитата: «Ответственность за «новую бедность» ложится не только на совершенно непродуманные экономические реформы, но и на экономически совершенно необоснованную раздутость оплачиваемого из госбюджета сектора рабочих и служащих. Избыточная занятость в советском обществе принимала все большие и большие масштабы и фактически отвечала политическим целям системы, но не экономической необходимости. (…) Вся эта армия трудящихся «за государственный счет» оказалась выброшенной «за борт» рыночной экономикой. (…) Армения даже в условиях «избыточной занятости» всегда была трудоизбыточным регионом. В республике рабочих мест было намного меньше чем трудовых ресурсов. Именно поэтому даже в годы советской власти «отходничество» в Армении было привычным явлением. Ежегодно до 50 тыс. армянских работников находили временную, сезонную работу в других республиках Союза». Цитата: «Отличительной особенностью армянской «новой бедности» является явно выраженный ее городской характер. В отличие от традиционно бедных стран, в которых нищее население проживает в сельской местности, в Армении бедность – удел преимущественно жителей городов. Приватизация земли в деревне создала целый класс мелких земельных собственников или 335 тыс. частных фермерских хозяйств, в то время как приватизация промышленных предприятий породила армию безработных, пополнивших многотысячные ряды городской бедноты».
 

Эти изменения стали в том числе результатом миграции. Миллион человек уехали – в основном от 18 до 55 лет, 60 процентов из них – мужчины. Самый экономически активный слой населения, который мог бы здесь составить средний класс, заниматься малым бизнесом. Общество обеднело за счет того, что активная часть выехала. Конечно, мужчины потом забрали и свои семьи. Экономически активный человек независим не только экономически, но и политически. Соответственно, миграция повлияла не только экономически, общество и в политическом отношении ослабло.

Пока в армянском пригороде Бейрута Бурдж-Хаммуде нас подвозил армянский таксист, он рассказал, во скольких общественных организациях состоит – земляческой, благотворительной, церковно-приходской, партийной…При этом по его машине видно, что живет он беднее чем армянский таксист в Москве. Но второй будет считать участие в любых общественных организациях пустой тратой времени и предпочтет за это время больше заработать.

У нас произошла ценностная революция. Ценности, характерные для армянского общества 80-х годов – работа, друзья, Родина – полностью размыты и находятся на периферии ценностного сознания. Сегодня превалируют другие ценности – общество стало намного более прагматичным, эгоистичным. Каждый ориентирован на себя, свою семью и, может быть, очень близкое окружение. Все остальное – страна, Родина, нация, земля – превратилось в ценности несравнимо меньшего порядка. Что касается Ливана, речь идет о типично западной традиции, которая у нас только-только зарождается. Ведь в советское время пионерия, комсомол, профсоюзы – все было искусственным, с принудительным членством.

Тем не менее сейчас зарегистрировано 4 тысячи неправительственных организаций. Если добавить незарегистрированные, наберется до 8 тысяч. Для сравнения: в Грузии таких НПО – 5 тысяч, в Азербайджане – 600 или 700. Я сравнивал генезис общественных организаций на Западе и на постсоветском пространстве. Там обеспеченные люди добровольно объединяются в НПО, преследуя конкретные цели или объединенные общим интересом. У нас НПО – это второй сектор экономики, и люди идут туда с целью решить свои материальные проблемы. Это совсем не то, что классические западные НПО, у нас на первом месте финансовая компонента. И все же положение дел понемногу меняется к лучшему.

Процессы глобализации превратились в некоторое пугало и некоторыми воспринимаются со страхом, почти мистическим. Это, по меньшей мере, странно, поскольку армяне независимо от глобализации нацелены на мобильность, активно перемещаются, мигрируют. Глобализация дает разбросанным по миру армянам невиданные возможности объединяться на основе каких-то конкретных проектов.

Армянская идентичность держится на трех китах. Мы – первый христианский народ, мы подверглись Геноциду, мы сохраняем свою культуру. Идентичность всегда подвергалась угрозе ассимиляции, и социальная память инстинктивно отрицательно воспринимает то, что может угрожать сохранению культуры. Поэтому глобализация воспринимается как новая Османская империя. Это угроза культуре, языку и пр. Тем более что угроза на этот раз безлична.

Но и это восприятие меняется. На конференции по поводу 1600-летия алфавита я выступал как социолог и говорил о том, что собственный алфавит, язык выполняли и выполняют этносохранную функцию. Но задумывались ли мы когда-нибудь о том, что народы, у которых нет своего языка, имеют свою развитую культуру – народы Латинской Америки, англоязычные народы. На армянском языке говорят только армяне. Армянский писатель или поэт недоступен остальному миру, если он не переведен. И для нас восприятие других культур тоже возможно только через переводы. Насколько сильно это ограничивает и изолирует нашу культуру?

На Западе пишут, что грядущее общество будет информационным, оно будет иметь сетевой характер. Диаспорическое устройство Армянства наилучшим образом отвечает принципам такого общества, и в таком обществе мы можем иметь очень хорошие перспективы. Наши минусы могут обернуться большими плюсами. При этом нужно быть готовыми во всех отношениях. Даже те народы, у которых не было понимания диаспоры, начинают активно ее использовать, поэтому тут нам нельзя упустить свой шанс.

А Вам не кажется, что мы несколько переоцениваем значение культуры в политической и даже социальной сфере? Народы, не имеющие весомого культурного наследия, создали очень эффективную государственность, полноценное современное общество с высокой бытовой культурой. Возьмем нашу богатую музыкальную культуру. Иногда создается впечатление, что народ со своими вкусами и наши культурные традиции существуют отдельно друг от друга. Народ сегодня слушает тюркизированную, арабизированную попсу или русский шансон.

Разрыв просто огромный. Не только в культуре, но и в языке. Многие народы могут позавидовать нашему культурному наследию. Но когда они приезжают в Армению и видят то, что видят на наших улицах… Грандиозный разрыв между тем историческим и культурным пластом, который армяне внесли в мировую культуру, и уровнем нашей бытовой культуры.

 

Цитата: «Определенный индивидуализм и ранее был присущ армянскому менталитету, в условиях же рыночных отношений и ослабления государственной власти он еще более усугубился. На смену псевдоколлективистским настроениям пришли прагматизм и социальный эгоизм индивидуального предпринимательства. Социальное пространство оказалось расколотым на множество подсистем. Нравственная сфера сузилась до размеров ячейки общества – семьи».
 

Это ощутимо и в Греции, и даже в Италии.

Согласен. И я это ощутил.

Подобный разрыв – проблема многих народов с большими традициями. Такое впечатление, что народам с меньшим объемом наследия это даже помогает.

Да, они лучше организуют свой быт. У них меньше претензий. Возьмите язык – никто не говорит на правильном литературном армянском языке. Я говорю не о грабаре, об ашхарабаре. А есть народы, которые говорят на своем литературном языке, у них нет такой разницы между литературным и разговорным. Опять разрыв. Это многое усложняет. У нас есть два движения: одно в духовном пространстве того, что мы называем армянской культурой, нашим наследием и другое – в том пространстве, которое мы называем армянской действительностью. Эти движения независимы и не пересекаются.

Вам не кажется, что такой разрыв имел место практически всегда? Или в какой-то период его не было?

Трудно сказать, скорее всего, он действительно был всегда. Мы сейчас судим о XVII, XVIII или XIX веках по деятелям культуры того времени. А насколько их творения были известны, были востребованы…

Или Нарекаци – какой процент современников читали его, понимали?

Думаю, что есть определенная закономерность. В народе рождаются гениальные творцы, обеспечивающие взлет культуры, но действительность остается там, где она есть. И у народа возникает ощущение какого-то дискомфорта. Творят такие титаны, как Нарекаци или Чаренц, а обычная жизнь общества проходит на ином уровне.

Существуют разнообразные механизмы трансляции высоких образцов культуры на более низкий уровень. Но, видимо, в силу проблем с государственностью, с тяжелым внешним гнетом эти механизмы с определенного момента перестают работать.

Сегодня у нас не слушают ни классическую музыку, ни ту популярную музыку, которая создается на ее основе. На улице вы услышите рабис с турецко-азербайджанским уклоном. В этом проявляется историческая маргинальность армянского этноса. Армяне – маргиналы, и страна наша маргинальная между Западом и Востоком, Европой и Азией. Эта маргинальность выражается в том числе и в культуре. Стремление быть в Европе и быть азиатами. Есть высочайшие образцы культуры и есть рабис, а посредине ничего.

Мы говорим о себе как о нации, которая первой в масштабе всего государства приняла христианство, и Вы упомянули этот факт как одну из трех основ нашей идентичности. Благословение Св. Мира в Эчмиадзине – большой праздник, обряд совершается раз в семь лет. Если вычесть приезжих из-за границы, вычесть тех, кто обязан был присутствовать в силу своего статуса, и тех, кто пришел просто поглазеть (их можно было сразу определить), собралось совсем немного верующих – на мой взгляд, две-три сотни на город с населением, по крайней мере, в миллион двести тысяч. В этом отношении налицо большая разница с другими странами. У нас религия сплавилась с этнической идентичностью, но создается впечатление, что нынешние армяне не очень религиозный народ.

Важно отметить два момента. Я проводил много опросов: 97-98 процентов армян отвечают, что они христиане и прихожане ААЦ. Последние годы здесь активизировались представители разных сект, но все равно армянская идентичность остается прежней. Когда же спрашиваешь человека: «А в церковь ты ходишь, молитвы знаешь?», он отвечает отрицательно. Грамотности религиозной никакой. Здесь, конечно, сыграли роль 70 лет советской власти, когда выветрилась приверженность традициям. Остались только те вещи, которые некоторым образом отмечались в быту. В результате государство отлучило от себя Церковь, а Церковь отлучилась от общества.

Армянское восприятие религиозности очень индивидуализировано. Человек не ходит в Церковь, молитв не знает, но считает себя в глубине души христианином. Армяне интериоризировали религиозность, поскольку не было возможности ее эксплицировать, проявлять в советское время. А потом получилось так, что исчезла внутренняя необходимость в таком проявлении.

То есть можно сказать, что Армянская Апостольская Церковь воспринимается как очень важная часть нашей идентичности, но человек не углубляется в религиозность и весь этот мир остается как бы за скобками?

Не столько даже Церковь воспринимается как важная часть идентичности, сколько христианство. Как я уже говорил, у нас произошла индивидуализация религиозности и нынешний армянин считает себя христианином независимо от Церкви. Он особо и не нуждается в священнике, в посещении церковной службы. Коллективные проявления религиозности у нас слабо выражены, и я не думаю, что в ближайшем будущем положение изменится.

Наряду с большой прагматичностью в нашем характере присутствует большая эмоциональность. Оценки очень резко и быстро меняются. Не сталкивались ли Вы с этим в своих опросах?

Сталкивался много раз. Думаю, проблема глубже, чем просто эмоциональность. В каждом из нас сидит и критик, и апологет. В человеке это уже присутствует: и отрицание, и утверждение. В зависимости от ситуации выплескивается либо то, либо другое. И, опять-таки, сочетание чувства справедливости и прагматизма. Можно любого остановить на улице и спросить: хочешь быть президентом? Человек ответит «да», не задумываясь о том, готов ли он к работе на таком посту. Армия генералов, страна президентов. Это единственный такой народ. Сравните с Эстонией, где есть проблема лидерства. Там создают школы для выращивания лидеров. Люди предпочитают не брать на себя большую ответственность – так и работать, и жить проще. Армянин не задумывается, он всегда хочет быть лидером – совершенно другая ментальность.

А если в целом обобщить и сравнить с другими постсоветскими обществами – что выделяет наше общество?

Мы, конечно, выделяемся. В первую очередь по расщепленности общественного сознания. От консолидированного сознания конца 80-х годов мы пришли к расщеплению. Не к раздвоенности, как пишут многие публицисты, имея в виду противостояние сторонников власти и оппозиции. На самом деле общество рас-троилось, раздесятерилось. Многообразие жизненных практик привело к тому, что наше общество сейчас довольно мозаично, даже атомизировано. Не знаю, хорошо это или плохо, но это релевантно жизненной реальности. Общество стало многовариантным: кто-то уезжает, кто-то не хочет. Никто не осуждает ни уезжающих, ни возвращающихся – общество стало более терпимым к различным жизненным практикам. Это неплохо, поскольку в жизни необходима альтернативность, но мы потеряли консолидированность. Мы сейчас не единый армянский народ, который живет в Армении, знает, за что борется и куда идет. Мы, к сожалению, движемся в разных направлениях. Нет ощущения общей цели.

И что еще очень характерно для нашего общества и отсутствует в других постсоветских обществах – существует тройная репрезентация Армянства – Республика Армения, Диаспора, Арцах. Армения была самой моноэтничной республикой в бывшем СССР и стала одной из самых моноэтничных стран в мире. Это приводит к определенным последствиям. С одной стороны, хорошо, что страна моноэтнична и нет проблем с нацменьшинствами, нет внутренних конфликтов. Но это порождает то, что я называю внутренней ксенофобией. То есть сами армяне начинают делить друг друга: ереванци, карабахци, гюмреци, ахпары. Когда рядом нет «чужого», его находят среди своих.

В Спюрке Ереван все равно воспринимается как Центр. Но складывается впечатление, что Ереван выделяет себя так же, как и традиционные общины Спюрка – на основе своей специфической идентичности. Например, здесь возникает желание восстановить советскую символику (гимн, герб), чуждую всему Спюрку, здесь чаще используют русский язык. Ереван не очень хочет брать на себя обременительную роль Центра, связанную с претензиями к Турции. Большинство хотели бы жить бесконфликтно, не возлагая на Третью республику большой общеармянской миссии.

Совершенно не согласен. Это не Ереван, такова официальная политика. К моему большому сожалению, нет особого ереванского стиля или подхода. Вот Гюмри больше похож на город со своим городским гюмрийским сознанием, чем Ереван. Ереван – это конгломерат, это мозаика выходцев из разных регионов. У жителя города просто нет ощущения, что он ереванец. В советское время в какой-то момент начало складываться понятие «ереванский». Но потом, когда поставили задачу увеличить население города до миллиона человек и стали массово завозить людей, атмосфера Еревана разрушилась. Это произошло уже давно, и сегодня она не восстановима.

Если говорить о государственной политике – конечно, те задачи, которые должны лежать на плечах Спюрка, наше государство, особенно новое, не хочет брать на себя. Есть понятие «разделение функций», которое должно постепенно войти в нашу практику. Есть вещи, которые должен делать Спюрк, есть вещи, которые должна делать РА. Необязательно их функции должны совпадать или перекрываться. Это новое национальное сознание постепенно будет внедряться, и я думаю, что это правильно.

 

Цитата: «Экстремальный характер и масштабность стоящих перед но- вым армянским государством задач требуют внедрения мобилизационной модели развития и консолидации всех сил общества. Между тем консолида- ционный потенциал армянского общества значительно ослаб после перио- да высокого накала страстей вокруг независимости Карабаха. Социальные и политические процессы, последовавшие за прекращением военных дей- ствий, привели к определенному снижению уровня консолидированности армянского общества и развитию в нем дивергентных тенденций».
 

Оно не приведет к разрыву?

Нет. При условии духовного единства и внутреннего понимания задач как общих. Ведь спортивная команда преследует одну общую цель – выиграть матч. Но защитники делают одно, нападающие – другое, вратарь – третье. Должно прийти понимание командности в отношениях РА, Спюрка и Арцаха. У нас пока нет концепции развития этих трех частей армянского народа. Но без этой концепции, без идеологии и стратегии просто невозможно двигаться дальше. Современный мир очень сложен, на глобальные и прочие вызовы надо реагировать коллегиально. Мы должны очень хорошо осознать ролевое поведение РА, Спюрка и Арцаха. Выигрывать должно все Армянство. Нельзя, чтобы за счет Спюрка выигрывала Армения или наоборот.

Итак, в этой новой концепции нет явно выраженного Центра?

Центра нет. Центр – это общий выигрыш. Мы в Ереване не претендуем на роль Центра. И это хорошо, Спюрк это должен оценить. Иначе мы бы старались подмять под себя и Спюрк, и Арцах, и было бы хуже. Мы предполагаем корпоративное развитие, когда все части ощущают свою роль и свою взаимосвязь. Никто никого не предает и не отталкивает. Но должно быть понимание коллективной игры. Ансамбль, а не соло. Это очень сложно, эту концепцию будет трудно пробивать, она будет болезненно восприниматься, и всем нам потребуется некоторое время для ее принятия. Но такое развитие перспективно.

 

Использованы цитаты из книги Г.А. Погосяна «Современное армянское общество: особенности трансформации» (Москва, 2005).

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>