вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Потребность быть множественным" - Интервью с Сержем АВЕДИКЯНОМ

21.01.2010 Статья опубликована в номере №3 (24).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Серж АведикянАрмянское детство

История моей жизни уже достаточно длинна. Я родился в Армении в 1955 году в семье армян, переехавших из Франции в 1947-м. Отец был родом из Марселя, мать – из Парижа. Репатрианты из Франции, в основном, общались между собой, женились и выходили замуж в своей среде. Здесь часто говорили между собой по-французски – например, так делали мои родители, когда хотели что-то от меня утаить.

Рос я в относительно творческой среде. Отец пел, хоть и был рабочим. Наша семья дружила со многими творческими людьми, например, Тиграном Мансуряном. Нас окружали художники, и я очень рано соприкоснулся с искусством, в частности, с живописью и музыкой. Рано понял, что мне особенно нравятся спектакли, театр. В Ереване я ходил во французскую школу номер 119, возле железнодорожного вокзала, хотя мы жили в Черемушках (Аджапняке), и туда приходилось ехать 40 минут на автобусе. Но меня отдали в эту школу, чтобы я учил французский.

Там преподавали армяне, приехавшие из Франции. Наш преподаватель физики был, наверное, даже не педагогом, а физиком по профессии – он выглядел очень по-французски в своем костюме-тройке. Когда он заходил в класс, все должны были говорить только на французском, и он не принимал ни слова на армянском во время своего урока. Это было невероятно, но он держался так до самого конца.

Мои родители наверняка надеялись вернуться во Францию, хотя это было еще невозможно. Обратная волна началась в 1961 году, в эпоху Хрущева, когда разрешили официально выезжать из страны. Нам это удалось только в 1970-м.

У меня сохранились очень яркие воспоминания об Армении советской эпохи. Возможно, это был один из самых благополучных периодов, и моему поколению повезло. Мы жили в ту пору, когда для страны приоткрылся внешний мир. Мы слушали "Beatles" и "Rolling Stones", даже если их записи и пластинки было нелегко достать. Но достать все-таки удавалось, и мы уже имели свои представления о Западе, хоть и понимали, что живем в стране относительно закрытой. Но страна была частью империи, частью чего-то очень сильного.

Серж АведикянВ конце 1970 года, когда наша семья уехала обратно во Францию, мне как раз исполнилось 15 лет. В день моего рождения, первого декабря, мы сели в Москве на поезд, следующий в Париж. Я чувствовал себя очень несчастным – в Армении оставались первая любовь, друзья, близкие. Дружба имеет для армян большую ценность. Здесь, во Франции, это не так очевидно. Конечно, дружба здесь тоже существует, но у армян она другая, как братство, – в частности, среди мужчин.

Расставание было для меня тяжелым. Кстати, позже, через 12 лет, я сделал фильм "Что стало с моими друзьями?". Впервые после отъезда я вернулся в Армению, нашел нескольких одноклассников, с которыми близко дружил. Фильм о дружбе, о том, как люди расстаются, отрываются друг от друга. Это ведь судьба нашего народа. Кто-то живет в Париже, кто-то – в Ереване, кто-то – в Москве... Мы – часть того народа, который пережил много расставаний, много встреч после разлук. Фильм Пелешяна "Менк" ("Мы") показывает, как в аэропорту (когда в 60-х годах начали разрешать выезды за рубеж) встречаются после долгой разлуки люди из народа, который пытались истребить. Эти образы, пережитые чувства преследуют нас потом всю оставшуюся жизнь.


Серж АведикянНовая жизнь – Франция

Живя в Армении, я не занимался искусством – я чуть не стал футболистом! Я очень хорошо играл в футбол, играл в молодежной команде ереванского "Арарата". И если бы я остался в Армении, то, вероятно, продолжил бы карьеру футболиста. Но когда мы уехали во Францию, за два года все изменилось. Потому что язык занял большое место – я хотел выразить что-то на французском языке, который становился мне все более родным. Трудностей я не испытывал, ведь моя французская школа в Армении была очень сильной.

По приезде во Францию я очень рано начал заниматься театром в Модоне, небольшом городке Парижского региона, где мы жили. Это очень красивый городок с лесами, старинными замками. Так что мне повезло… Здесь жило много эмигрантов: евреи из Северной Африки, магрибинцы, несколько армянских семей, португальцы, испанцы, вьетнамцы. В основном, они относились к старой иммиграции – все было сбалансировано, и пригород выглядел, как Франция того периода, 1970-х годов. Чувствовались некая солидарность и взаимопомощь. Но это не значит, что не было расизма, просто эту тему особо не обсуждали.


Серж АведикянПервые шаги в искусстве

Я поступил на театральные курсы. Наш преподаватель, очень интересный человек, был из театра "Comedie Francaise". И я быстро понял, что голос – мой главный талант. Не то чтобы ты сам это осознаешь, но некоторые вещи, которые происходят вокруг тебя, наталкивают на такую мысль. Если ты проходишь конкурс по драматическому искусству в консерватории и получаешь первую премию, значит, в твоем голосе что-то есть. И я начал играть, в основном, романтические роли из Альфреда де Мюссе, Шекспира (Гамлет) и др. Три года я учился в консерватории в Модоне (Национальная школа музыки, танца и драматического искусства. – Д.С.) и одновременно ездил работать в парижскую Национальную Консерваторию. Очень быстро начал играть в театре, в cafe-theatres (зал в кафе или в кабаре, часто само помещение кафе, в котором даются небольшие спектакли и театральные представления. – Прим. Д.С.). Последний школьный год я играл уже в четырех пьесах, и меня не видели на уроках.

Мне очень быстро захотелось не просто играть, а ставить что-нибудь самому, иметь труппу. В 1978 году я сам поставил пьесу на фестивале в Авиньоне, которая, в общем-то, имела успех, у меня уже была театральная труппа.

Серж АведикянМеня заметили, у меня появился агент. Скоро я снялся в двух культовых фильмах. На самом деле это очень сложно, особенно в начале карьеры, участвовать в создании хорошего фильма. Один из них, "Красный пуловер" (1979), сделал меня популярным, поскольку он рассказывал о реальных событиях: о последнем человеке, приговоренном к смерти во Франции.

Вскоре я вернулся в театр, работал с великими театральными режиссерами - постановщиками Франции того периода: Патрисом Шеро, Клодом Режи, Жаком Лассалем и др. Потом начал снимать документальное кино.

Мне много раз предлагали поменять фамилию. В самом начале, когда я еще только начинал сниматься, это облегчило бы ее запоминание и произношение. Меня не заставляли, но предлагали. Кстати, предлагал режиссер еврейского происхождения – он знал, о чем говорил. Но я сказал, что для меня это исключено. Моя фамилия немного длинная, но несложная.

 

Серж АведикянКарьера в кино

Вместо того чтобы сделать классическую карьеру актера, я выбрал участие в режиссуре и производстве фильмов. Во Франции, в отличие от США или России, не любят, когда актер начинает снимать фильмы, делать что-то свое. Здесь предпочитают, чтобы ты оставался актером. Когда мне захотелось снять собственные фильмы, я создал свою кинокомпанию, выпускал много короткометражек на разные темы, в том числе и про армян. Мои учителя – те, кого я считаю мэтрами кинематографии – это Параджанов, Тарковский, Пелешян.

С Пелешяном у меня вообще очень долгая история. Я привез его фильмы во Францию, хотел делать с ним фильмы тут, но, к несчастью, ничего не получилось. Я думаю, он не мог работать вне советской системы. Для него кино было связано с советским представлением о работе, где нет конкуренции, нет фиксированного времени, есть просто искусство. Они снимал кино, как рисуют картину или пишут книгу – не так, как работают в киноиндустрии. Я попытался создать ему такие условия, но здесь существует понятие контракта, которое подразумевает фиксированное начало и конец. А для Пелешяна не было конца (смеется). Кстати, он и в творчестве поменял конец и начало, после фильма "Конец" (1992) снял "Жизнь" (1993) и потом больше ничего не снимал.

Серж АведикянТеатр я никогда не оставлял и сейчас еще играю. Летом 2007 года играл Юлия Цезаря вместе с сыном Овнатаном, который также стал актером – он выступал в роли Марка Антония. Но сейчас я реже выхожу на сцену, так как это отнимает очень много времени. Время и энергию я посвящаю большей частью съемке фильмов. Последний мой документальный фильм "Мы пили одну воду" – "Nuin jurn enk khmel", снятый в Турции, за последние два года объехал уже весь мир. Существуют уже DVD-версии на разных языках: английском, армянском, турецком. Он не осуждает турок, но позволяет вести диалог.

Поехать в Турцию, снимать деревню деда... Никто не думал, что это возможно... Мне понадобилось 20 лет, чтобы это осуществить. Но сегодня мне пишет молодежь – раз это возможно, они тоже хотят так поступить. Делать такой фильм не означает чемто жертвовать или заниматься политической деятельностью, это просто необходимость. Она убивает страх у творческого человека, и он идет туда, куда ехать запрещено. Творец не должен подчиняться правилам.

 

С Симоном Абкаряном, Ереван, июль 2005

Армянские роли

Сейчас я чередую производство фильмов со съемками в кино и на телевидении. Уже во второй раз Робер Гедикян предлагает мне в своих фильмах небольшие роли с символическим значением. В "Путешествии в Армению" он предложил маленькую, но очень значимую для меня роль бойца из Карабаха, который принимает в своей деревне героиню актрисы Ариан Аскарид.

Последние съемки – фильм Гедикяна "Армия преступления", где я сыграл отца Шарля Азнавура. Шарля я знаю очень давно, около 30 лет, и для меня эта роль стала чем-то невероятным. Отец Шарля был певцом, и мой отец – тоже.

Для этой роли потребовалось немного восстановить историю. Я встретился с Шарлем, и он многое рассказал мне о своих родителях. Он был очень растроган, когда узнал, что я буду играть его отца. Я, конечно, тоже, поскольку это уже ответственность. Самого Шарля в сценарии нет, о нем не говорят, так как фильм рассказывает об "Армии преступления", как их называли немцы, – о группе Сопротивления, куда входили армяне, поляки, венгры и т.д. Я сказал Гедикяну: "Нельзя, чтобы вообще ни одного слова не было про Шарля, зрители будут думать, что здесь что-то нечисто, или вообще не поймут, что это родители Азнавура. Это, конечно, не так важно, но будет жаль не упомянуть о нем".

Шарль мне рассказывал, что Мисак Манушян (участник французского Сопротивления, герой Франции, кавалер ордена "Почетного Легиона"; его именем названы площади и улицы во многих городах Франции. – Прим. Д.С.) дважды ходил с его родителями слушать выступления Шарля в кабаре. Это было во время войны, Шарлю тогда было 19-20 лет. Он получал денежные призы на конкурсах самодеятельности и содержал всю семью. И я как раз добавил в фильм пару фраз по этому поводу.

Фильм Гедикяна удачен, поскольку основан на истории, а также рассказывает о сегодняшнем дне. Герои очень настоящие, и постановка не обременена фальшивым воссозданием истории. В нем хорошо показаны молодые люди из разных общин, составлявшие группу Манушяна. Присутствуют армянский, еврейский, венгерский, польский, испанский, итальянский и другие акценты... Есть кадры с армянского праздника, где персонаж Миши Азнавуряна поет на армянском, а Мисак поднимает тост (кенац) тоже на армянском. Показ фильма в Армении планируется в конце ноября – я приеду вместе с Роббером Гедикяном, Симоном Абкаряном и Арианой Аскарид.

Главную роль – роль Манушяна – играет Симон Абкарян, с которым я уже снимался вместе в "Араме" и "Путешествии в Армению". У нас где-то десять лет разницы в возрасте, но путь мы проделали похожий. Я приехал во Францию раньше него. Когда он только начинал играть во Франции, пресса, в особенности швейцарская, часто путала и писала о нем как о Симоне Аведикяне. А потом он чаще играл, появлялся на экране, я больше снимал сам, и про меня иногда писали "Серж Абкарян" (смеется). Если в пьесе или фильме больше одного армянина, все уже путаются. Наверное, потому, что все наши фамилии заканчиваются на "ян".

 

В музее С. Параджанова, Ереван

В разных ипостасях: режиссер, актер кино и театра

Это очень разные виды творчества. Театр – нечто очень физическое, законченное, органичное, и я не могу обходиться без него, так как считаю, что именно здесь мы восстанавливаемся и разрушаемся одновременно. Театр – очень значимое для меня место, реальное место, и ничто не может заменить прямой контакт со зрителем. Однажды заразившись этим вирусом, ты не можешь больше от него избавиться. Хотя в последнее время я меньше играю, но все равно нуждаюсь в театре, в прямой связи с миром, публикой.

Режиссура для меня как настоящие роды, очень сложный процесс. Есть период вынашивания, когда ребенок растет, пытается выйти на свет, это не всегда получается, но, в конце концов, происходят роды. Одновременно это искусство, ты словно вяжешь что-то... У тебя есть возможность сказать именно то, что ты хочешь сказать. Не существует посредников между тобой и зрителями, особенно когда ты сам пишешь сценарий.

Игра в телефильмах – совсем другой тип игры, чем в театре. В ней есть что-то эфемерное. Берешь роль, прорепетировал, сыграл, и все закончилось! Этот период очень быстро пролетает, в последнее время съемки проходят еще быстрее, чем раньше. Съемки в кино имеют отношение не только к нарциссической связи с собственным образом, но и к конструированию себя как человека, к эволюции самого себя. Ты физически меняешься. И видишь себя со стороны, как ты меняешься от одного фильма к другому. Очень интересны следы, которые остаются. Мои волосы, например, поседели очень быстро. Но, конечно, важно, чтобы случались не просто интересные изменения, но интересные фильмы! Так происходит не всегда. В карьере любого творческого человека всегда очень мало фильмов, которые действительно впечатляют людей да и его самого.

Есть слово "артист", которым обозначают творческого человека – сегодня оно уже очень редко используется по отношению, например, к режиссеру или актеру. И артистов как таковых очень мало. Сегодня людей называют певцами, актерами, режиссерами, но не артистами, не творцами. Очень жаль, конечно, но это так.

Народное признание приходит через успех, через такие вещи, где ты должен пойти на уступки. Важна длительность успеха. Лучше делать меньше вещей, которые будут дольше жить. Это важно для самого себя, для своего творчества и для публики.


На кинофестивале «Золотой Абрикос» (с Атомом Эгояном, Арсине Ханджян и др.), Ереван, 2006Память

Сейчас у меня большие проекты. В основном, моя цель – Турция. Про Армению, мне кажется, я уже много сделал. А сейчас мне больше хочется работать над тем, что я называю "до начала жизни" – над временем до моего появления на свет. До Геноцида была очень содержательная, интересная и одновременно сложная жизнь. Потом истребление, разрушение, катастрофа, но Геноцид не смог все остановить. И свидетельство этого – то, что мы с вами сегодня здесь.

Сегодня мне хочется сказать, что мы не можем бесконечно передавать нашим детям геноцидную идентичность. Были сняты фильмы, было много сказано, и нужно еще добиваться официального признания. Речь не о том, чтобы забывать, но жизнь должна вернуть себе свои права! И диалог тоже.

Когда я еду в Стамбул как французский кинематографист, я говорю то, что считаю нужным. Когда журналисты мне задают вопрос, я переспрашиваю: "Вы уверены, вы действительно хотите, чтобы я говорил на эту тему? Я приехал не для этого, но раз вы согласны, я буду говорить". Всегда прошу выделить эту тему в отдельное интервью, так как есть четкие вещие, которые мне нужно сказать. Речь не о том, чтобы осуждать, говорить "ты виновен". Человек, который передо мной – он ведь ничего не сделал! Когда армянин оказывается напротив турка и говорит "ты виновен", дальше продолжать невозможно. Он говорит: "Ты должен сначала попросить у меня прощения, только потом я начну с тобой говорить". Так дело не сдвинется с места. Работу нужно вести вдвоем, и каждая сторона должна пройти свою часть пути. Турки должны вести работу над собственной памятью, а мы должны быть готовы "пожать протянутую руку". Я не отказываюсь пожимать руку, но мне должны ее протянуть.

 

С Робером Гедикяном на кинофестивале «Золотой Абрикос», Ереван, 2006Насилие и этика в кино. Представление массовых убийств и Геноцида армян

Представление насилия в кинематографе и вообще в искусстве – очень сложный вопрос. Тот же вопрос встает в связи с представлением Геноцида. Как показать смерть в таких масштабах – массовое убийство, истребление? Есть такой советский фильм "Обыкновенный фашизм", который поднимает эту тему. Как показать ужас во всей его глобальности? Например, 100 000 одновременных смертей в одном месте?

У нас есть и другая проблема, я обсуждал ее со многими, в том числе с Атомом Эгояном, потому что в его фильме этот вопрос тоже вставал. По Шоа (Холокосту евреев. – Д.С.) есть много документов, фотографий – снимали американцы, немцы, снимали концлагеря, крематории, газовые камеры. Наша проблема в том, что у нас от того периода осталось совсем немного архивных снимков. Только фотографии караванов людей, очень худых детей и взрослых, несколько убитых, несколько отрезанных голов... Документальных фотографий очень мало, все остальное остается в представлении, в воображении. Как можно представить миллион смертей за год или два? Караваны к Евфрату... Думаю, невозможно все это передать в кино. Я лично против того, чтобы представляли весь этот кошмар, но, с другой стороны, нельзя не показать ни одного кадра. В моем последнем фильме ("Мы пили одну воду") есть кадры о Геноциде. Последние, которые я нашел, – документальные, очень сильные, но они показаны в определенном контексте и поэтому, как я считаю, не представляют собой насилия над зрителем. Я все показываю через рассказ одной женщины и, по-моему, нашел удачный вариант передачи. Очень важно, что даже турки, чьи предки совершили это, могут вытерпеть эти ужасные кадры.В фильме "Майрик" Анри Вернея моего героя убивают. Помню, на съемках в Тунисе я говорил себе: "Какой ужас мы снимаем – появляются 20 курдов верхом и начинают убивать армян, которые пьют воду". Или в сцене мучений Абкара... Верней хотел показать символические вещи. Лично я не считаю этот фильм удачным. Сами сцены не так уж плохи, но фильм в целом, на мой взгляд, не очень удачен. Он слишком сентиментален.

С Симоном Абкаряном на кинофестивале «Золотой Абрикос», Ереван, 2005Очень сложно представить человеческую катастрофу. Например, в фильме "Америка Америка" Элиа Казана 
(снят в 1963 году. – Прим. Д.С.) она показана хорошо – или потому что фильм черно-белый, и это очищает историю, или потому что там представлена история одного человека. Я считаю, что по теме геноцида "Америка, Америка" действительно удачный фильм. Тема потери родины показана через простую историю одного молодого человека, грека, который жил в армянской деревне и должен покинуть ее, уехать далеко, в Америку. Думаю, Вернею не удалось сделать то, что удалось Казану в фильме "Америка, Америка".

Фильм "Арарат" очень сложен – мы обсуждали это с Атомом. Он говорил, что не хочет делать исторический фильм, не может представлять в фильме историю: "Фильм современен, то есть представляет сегодняшний день – как сегодня режиссер снимает исторический фильм. Но это не очень хороший режиссер (то есть герой Азнавура немного напоминает Вернея), потому что он восстанавливает историю в чистых одеждах. И его фильм не может быть хорошим, потому что здесь не правда, а фантазия, реконструкция. Такого рода фильм по определению нельзя сделать хорошо". Проблема в том, что никто из зрителей в зале этого не понял. И опять встает вопрос: как представить массовый ужас?

Серж АведикянУ меня свое решение. Я сделал 12-минутный короткометражный фильм "Линия жизни". Сделал как анимацию из рисунков. В фильме отрезают руки художнику, чтобы он больше не мог рисовать, и это самое ужасное, что может произойти с художником. В нем нет крови, нет ничего натурального, все показано только через рисунки, и даже дети могут увидеть и понять ужас происходящего. Как в сновидениях, кошмарах, мы можем принять этот ужас, потому что он как бы нереален. Вот в чем искусство представления. Нужно наводить на мысль, заставить публику видеть сон, чтобы публика приняла идею. Не показывать все напрямую.

Конечно, нам действительно, если так можно выразиться, не повезло, что наша Катастрофа произошла в начале XX века, осталось очень мало свидетельств и архивных съемок. В противном случае нам уже не нужно было бы изображать все это. А мы вынуждены реконструировать, восстанавливать из головы, и это сложно. Поэтому у меня возникла идея сделать анимационный фильм. Хотя я и не аниматор, но обожаю живопись, потому что долгое время был окружен художниками.

Серж АведикянВообще, представление Геноцида армян в кино очень сложно, и нужно быть очень осмотрительным. На мой взгляд, никто до сегодняшнего дня не смог сделать фильм, способный по-особому тронуть зрителя. Фильм Атома очень сложный, так как рассказывает о многих вещах: об отрицании Геноцида, о семейных проблемах и т.д. Фильм Вернея очень прямой, очень личный, очень сентиментальный. В целом, это неплохо, но получился перебор. Фильм братьев Тавиани "Усадьба "Жаворонки" я не видел полностью, только отрывки. Они показали все очень чисто, аккуратно, очень прямолинейно.

Вот "Арам" Робера Кешишяна – интересный фильм. Сам фильм прямо не говорит о Геноциде, но чувствуется внутреннее насилие, связанное с этой темой. Например, в самом начале кадры из Карабаха... Фильм косвенно рассказывает про Геноцид. Сам сюжет не об этом, но насилие присутствует, мой герой Талаат – очень жестокий человек. Насилие находится внутри, в сюжете, оно содержится в отмщении. Так что в этом фильме, по-моему, удалось удачно представить тему. Это, может, и не великий фильм, но удачный, особенно в показе взаимоотношений с турками. Фильм о ненависти по отношению к другому.

Серж АведикянЕсть еще вопрос – как представить ненависть в кино? Ненависть намного больше, чем просто злость, ненависть – это трагедия. Ты желаешь смерти другому человеку, желаешь его уничтожить.

Так как нас мало, мы очень сильно заряжены, и каждый раз, когда мы делаем что-то на армянскую тематику, нам хочется сразу все рассказать, все показать, все полностью выразить, а это очень сложно. Нужно сказать или показать что-то одно, достаточно сильное, от начала и до конца. Не стоит стараться вместить все в один фильм. Эту ошибку человек обычно совершает, когда делает свой первый фильм. И это часто заметно у армян-кинематографистов, даже у самых лучших. Например, "Арарат" у Атома отличается очень сложным видением сюжета. Уровень режиссерской работы очень высок, но весь фильм очень сложный. Не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Лично я не знал. Сам Атом подтверждает, что хотел показать проблему во всей сложности.

 

Идентичность армян

Я думаю, что армянскую идентичность нужно строить на характерной черте армянской культуры – ее открытости. Мы способны понимать одновременно и Ближний Восток, и Европу. Мы одновременно и восточные, и западные.

Серж АведикянУ армян очень сильная способность что-то строить, и я думаю, что армяне Армении должны признать, что Диаспора имеет свою собственную культуру – особенную, разнообразную, окрашенную множеством разных цветов. И Диаспора, в свою очередь, должна признать, что кавказская Армения имеет свою специфическую культуру.

Мы говорим одновременно на многих языках: армянском, французском, русском, английском и т.д. И на этом богатстве нужно строить, помоему, нашу идентичность.

Из последних четырех поколений моей семьи все родились в разных местах – такое можно заметить у многих армянских семей. Мой дед родился в Османской империи, мой отец – в Марселе, я – в Ереване, мои дети – в Париже. И эта особенность – наше богатство, если мы сумеем использовать ее в нашу пользу. Самая большая опасность – это рассеивание и забвение. Но у армян, я думаю, инстинктивно существует работа над памятью, работа передачи памяти следующим поколениям, которая, кроме традиции, сохраняет еще и семейные узы. Отсюда и понятие того, что семья – важнейшая ценность.

Серж АведикянПроизошел разрыв – потеря земли, отъезд – поэтому мы, особенно в Диаспоре, нуждаемся в символической связи с историей через те или иные вещи. Когда я ем здесь лаваш, когда мне привозят армянскую зелень, это мне сразу о многом напоминает. Конечно, все мы живые люди, но лично я не фетишист по отношению к армянским вещам. У меня есть несколько предметов, но мне не нравится хранить, например, фото с горой Арарат. Я считаю, что живые вещи не нужно превращать в нечто застывшее. Нужно приехать и посмотреть на Арарат, сфотографировать его. Все это и так у нас внутри, нет необходимости иметь это дополнительно в виде предметов. Но люди, наверное, нуждаются в таких ритуальных вещах, в ориентирах, в особенности когда они отрезаны от живого. Я их тоже понимаю.

Мне не нравится манера фиксировать застывшую идентичность, она всегда в движении. Нужно, чтобы армяне приняли тот факт, что многое движется и меняется.

Думаю, мы открыты другим народам, потому что в нашей истории мы были вынуждены ассимилировать, чтобы самим не ассимилироваться. Я принимаю ассимиляцию именно в данном смысле. Я говорю, что люди с такой историей, как у нас, попадая куда-нибудь, не ассимилируются сами, но ассимилируют другую культуру. Например, я говорю по-французски, читаю французских писателей, играю роли по-французски на французском телевидении. Но я не считаю, что французы меня ассимилировали – это я ассимилировал французскую культуру. Я ведь говорю по-армянски, знаю армянскую культуру и т.д. И считаю, что ассимиляция иной культуры нас обогащает, только не нужно терять себя в этом. В этом и заключается самый главный вопрос: где та грань, когда начинаешь терять себя?


Серж АведикянДети и мы

В 1981 году, когда родился Овнатан, я был полностью захвачен актерским делом, переходил из одного театра в другой, из одного фильма в следующий. Он рос, видя меня из зрительного зала, со съемочной площадки, отсюда у него сложилось мнение о своем отце. Но одновременно сложилось и видение себя самого, своей будущей профессии.

Мой второй сын, Тигран, выбрал своей профессией режиссуру, выбрал другую сторону, сторону смотрящего.

Их мать не из артистической среды. Вообще, редко можно встретить долговечные супружеские пары среди актеров. Анаит, моя супруга – парижанка, психолог, логопед по-профессии. Внешне не очень похожа на армянку: высокого роста, светлая. Наша пара смогла пройти через многое, все выдержать и остаться вместе.

Мои дети, думаю, считают себя французами, потому что родились и выросли во Франции. Оба настоящие парижане по духу, хоть и росли в IX округе столицы, на месте бывших армянских кварталов. Но одновременно они очень армянские в своем самовыражении, внутреннем мире, своих вкусах в еде, музыке и пр. Но неискренне с моей стороны говорить о том, что они чувствуют себя армянами. Они очень любят Армению и побывали там два или три раза, зная, что я там родился. Но их не назовешь армянскими активистами. Может, они видели, что, сам того не желая, я был активистом за двоих или троих, и сказали себе: "Папа уже этим занимается, мы сделаем что-нибудь другое. Зачем нам делать фильмы про армян, он уже их делает" (смеется).

 

Фильм Марселя Шупбаха "Облегчение", 1982 Спектакль по пьесе Рене Калиски «Страсть по П. П. Пазолини», 1980

Фильм Микаэля Довлатяна «Лабиринт», 1994 Фильм Жака Руффио «Красный оркестр», 1989

Фильм Марселя Шупбаха «Облегчение», 1982 Спектакль по пьесе Мариво «Счастливая уловка», 1984

Спектакль по пьесе Дэна Франка «Кладбище сумасшедших», 1992 Спектакль по пьесе Камило Хосе Села «Салонный тореро», 1994

Фильм Мишеля Драша «Красный пуловер», 1979 Спектакль по пьесе Дэна Франка «Кладбище сумасшедших», 1992

Спектакль по пьесе Поля Клоделя «Полуденный раздел», 1985

Армянские проекты

Мой будущий полнометражный фильм, который я сейчас финансирую, называется "Последний раунд". Он рассказывает о судьбе трех боксеров-любителей, действие происходит после второй мировой войны. Один из боксеров наполовину еврей – Джонатан Флёри, второй – армянин Арсен, а третий – немецкий турок Исмаил Оттокелер, который сотрудничал с нацистами. В какой-то момент действие переносится в Стамбул, где оказываются все герои: это история мести армянина турку, но через взгляд еврея, который хочет, чтобы этого немецкого турка обязательно арестовали, и осудили как военного преступника.

«Красивое утро», 2005Фильм очередной раз рассказывает нашу историю, но в более романтической манере. Он стилизован под роман, все происходит на фоне послевоенного периода. Действия разворачиваются в Аддис-Абебе, Джибути, Стамбуле. Но для съемок мы никуда не поедем, я делаю всю постановку через документальные кадры. Это сравнительно новая техника, хотя такой стиль уже использовал, например, Вуди Аллен в фильме "Зелиг". Но другие снимали, в основном, комедийные фильмы, а я рассказываю таким образом историю. Например, Тьерри Фремон, который играет одну из ролей, возвращается в Стамбул. За его спиной мы видим набережную, корабли, мечеть, он помещен в архивную картинку. Потом он заходит в телефонную кабинку, чтобы позвонить – ее не было в архивном изображении, я сам туда ее вписал. Эта такая техника постановки внутри архивных кадров – они движутся, в них появляются новые персонажи. Техника довольно сложная, но очень интересная. Видно, что это именно архивные кадры того периода, не реконструкция. Персонажи фильма перемещаются в этих кадрах, а потом входят в помещение, и история продолжается там.

«Историческая собака», 2009Остается только преуспеть в продаже этого фильма (смеется). Частично он уже продан кинокомпании Gaumont. В этом фильме есть попытка сделать то, чего, может быть, никто еще не делал с армянской стороны: я освещаю нашу историю через еврейскую. Мы следим за героем-евреем, который потерял свою мать в Польше во время войны. Он пытается добиться ареста немецкого турка, и его судьба пересекается с судьбой армянского боксера. Он влюбляется в сестру этого боксера, и все четверо оказываются в Турции, где разворачиваются основные действия.

По сути это исторический факт: действительно в Аддис-Абебе проводился боксерский матч между армянином и немецким турком. Это был больше чем матч, так как в Аддис-Абебе в тот период существовала крупная армянская община. История начинается именно здесь, но у меня появляется еврей, который следит за немецким турком, и т.д. Не буду все рассказывать, суть вы поняли.

Может, именно таков мой ответ на ваш вопрос: как представить насилие?

«Красивое утро», 2005Именно через бокс я хочу показать насилие. Это очень жестокий вид единоборств – особенно с голыми руками, без перчаток, в трюме корабля – как гладиаторские бои в римскую эпоху… Насилие армянина, турка, когда нужно показать, что мы можем ломать другого, чтобы существовать самим. И бокс очень удачный символический пример. Потому что есть зрители вокруг, которые кричат: "Давай, бей!" По большому счету, это убийство, особенно когда борьба ведется не на спортивном ринге. В фильме много боев, и все народы через них показаны: армянин, грек, эфиоп, немецкий турок и т.д.

Долгое время я был очень занят другими проектами, не хватало времени на этот. Я заканчивал документальный фильм, делал монтаж, ездил в Армению – в рамках Года Армении во Франции ставил в театре "hАмазгаин" у Соса Саркисяна на армянском языке пьесу "Капризы Марианны" Альфреда де Мюссе. В связи с постановкой я ездил в Армению и работал, отрезанный от других проектов. Теперь пьеса вошла в репертуар театра, и они продолжают ее играть.


«Линия жизни», 2003Анимация

Параллельно с полнометражным фильмом, о котором я уже говорил, я собираюсь сделать еще один фильм с анимацией – историю собак Стамбула. Он тоже сделан на основе живописи, переработанных картин – у меня свой стиль в анимации.

Мало кто об этом знает, но до того как взяться за армян, младотурки в 1910 году истребили 30 000 собак. В городе было очень много собак, и они их отправили на близлежащий пустынный остров, чтобы собаки от голода пожрали там друг друга. Фактически они их депортировали, что-бы те умирали сами по себе: "Это не мы их убили". Так же потом относились и к людям: "Мы их не убиваем, они сами мрут от голода, болезней, истощения..."

У них была такая психология, такое особенное видение вещей... Конечно, тогда не было крематориев и газовых камер – хотя им предлагали использовать газ: Институт Пастера предложил душить собак газом. И это в 1910 году! Ничто в истории не изобреталось с нуля.

Фильм сейчас запущен, и я работаю вместе с художником. Это уже третий анимационный фильм из триптиха: "Линия жизни", "Красивое утро", "Историческая собака". Создание десятиминутного анимационного фильма занимает около года работы.


Серж АведикянТеатр и кино в Армении

Я не слежу очень внимательно за тем, что происходит в театральной и кинематографической жизни Армении, но когда я бываю в Армении, всегда хожу в театр. Меня очень критиковали из-за моих отрицательных оценок уровня театра в Ереване. Я ходил смотреть множество пьес, что-бы выбрать актеров для своей ереванской постановки. И сказал по этому поводу все, что считал нужным. Что театр имени Сундукяна должен полностью сменить руководство. Им, конечно, не понравилось слышать такое. Нужно давать дорогу молодым, которые отличаются от прежних аппаратчиков и могут управлять. И сам театр чересчур большой! Он был построен для съездов коммунистической партии Армении того времени. Театр в 1100 зрительских мест для такого города, как Ереван. Даже в Париже практически нет театров на 1100 зрителей! Нужно поделить театр на две части, сделать два зала, передать управление в разные руки.

Совершена фундаментальная ошибка. Они хотят функционировать, как раньше, то есть каждый театр имеет свою труппу и фиксированное место: драматический театр, театр имени Сундукяна, театр имени Пароняна и т.д. Хотят функционировать, как дельцы, сохраняя при этом старый репертуар. Но так нельзя работать. В результате актерам платят 80-100 долларов в месяц, и они вынуждены подрабатывать на телевидении, на радио или еще где-нибудь. Они никогда не будут свободны для театральной деятельности и творчества.

И я сказал, что нужно менять систему, чтобы театр стал другим. Пусть будет меньше актеров, но они должны иметь возможность работать в разных театрах, без привязки к одному. Нужно убрать обязательный репертуар. Можно оставить один репертуарный театр в Ереване, этого вполне хватит, чтобы играть пьесы классиков. Нужно играть современных авторов, поддерживать молодых драматургов.

Серж АведикянТо же самое и в кино. Тогдашний президент Кочарян спросил меня: "Что нужно сделать, чтобы развивать наш кинематограф?", и я ответил, что для начала нужно подготовить школу сценаристов. Ни один режиссер в Армении не умеет писать сценарии. Фильмы не написаны, не построены! Возможно, они лиричны и т.д., но фильма нет. Они или слишком длинные, или слишком короткие, или еще что-то "слишком". Но ведь есть сценарные правила! Это не означает, что нужно копировать других, но правила нужно знать. Прежде чем клоун исполнит свой номер, он учит правила смеха и приемы акробатики.

Поэтому нужна школа сценаристов. Нужно приглашать специалистов, которые будут проводить семинары, тренинги, стажировки. Именно через такие вещи все начинается. И только потом посмотреть, как можно сделать индустрию. Пока этого нет...

Каждый армянский режиссер очень претенциозен. Я снимался у одного молодого режиссера и пригласил его сюда во Францию, чтобы найти тут французского сопродюсера, сделать окончательный монтаж фильма во Франции. Французская специалистка по монтажу увидела вещи совсем по-другому, она отрезала четверть часа, чтобы получился фильм на 1 час 25 минут. Когда есть вещи не очень качественные, их нужно обрезать, нужно по-другому построить материал. Вернувшись обратно, режиссер вставил на место эти 15 минут, отправил мне DVD вместе с музыкой и сказал, что фильм готов, конечный монтаж сделан. Но фильм в таком виде невозможно смотреть! Этот фильм не заслуживает 1 часа 40 минут! А режиссер почему-то считает, что, удлиняя фильм, он его улучшает.

Серж АведикянСо временем это пройдет, многое изменится. Кинематографом должны заниматься много людей. Конечно, количество не означает качество, но к качеству мы придем, если только эти фильмы станут показывать за пределами Армении. А не только делать премьеру в кинотеатре "Москва", в присутствии друзей и родственников, которые говорят: "О, это прекрасно. Shnorhavorumem!" И фильм нигде больше не будет представлен.

Это не означает, что нужно делать специально фильмы для заграницы, но нужно в некоторой степени следовать в одном русле с мировым кинематографом. Возьмите индийский Болливуд. Они делают музыкальные фильмы со множеством песен, но следуют драматургии сюжета, соблюдают временной темп, поэтому их фильмы расходятся по всему миру. Здесь, во Франции, ходят смотреть фильмы Болливуда, хотя эти песни и индийские танцы не имеют ничего общего с западной культурой! До какого-то времени эти фильмы оставались чисто индийскими, но сегодня они завоевали мир. Значит, можно быть особенным, но востребованных в других странах, главное – понять правила игры. Ты можешь делать фильм самобытным – например, армяне обожают лиричность, поэтичность – но при условии, что ты не утомляешь зрителя несоблюдением ритма или темпа. Нужно уважать видение и понимание других людей. Не подстраиваться под них, но просто понимать, что фильм могут смотреть другие люди во всем мире.

Серж АведикянНесчастье "малых" народов в том, что в каждой сфере практически все друг друга знают, конкуренции нет никакой, люди саботируют начинания других, вместо того чтобы помогать. При большем разнообразии люди бы не тратили свое время и энергию на то, чтобы пакостить другим. Каждый бы занимался своим делом.

Кто-то сказал по поводу армянского кинематографа: "Он как закрытый гранат. Если его не откроешь, никогда не будешь знать, что там внутри. И даже когда откроешь, он очень сложен, там внутри столько всего. Тогда как грузинский кинематограф похож на виноград: легкий, красивый, немного сладкий, доступный для понимания". Я считаю довольно точным это сравнение. Армяне обожают мистико-секретные вещи, что-бы сказать: "Я сделаю такую вещь, что никто не поймет, кроме меня!" Мы хотим выглядеть единственными и неподражаемыми (смеется). Это общеармянская культурная черта, и в Диаспоре она тоже заметна. Армяне в Диаспоре тоже, в основном, варятся в одном котле, у них такой внутренний рынок, и они этим живут. Иногда они считают, что жертвуют жизнь на служение своему народу, а, значит, и тебе – значит, ты им что-то должен! Такой человек хочет, чтобы ты ему сказал: "Браво! Ты герой". Но каждый делает свою работу, и мне нечего сказать этим людям, я их ничего не просил делать.


Творчество

Думаю, влияние Параджанова и Пелешяна пошло не на пользуодному-двум поколениям кинематографистов. Им старались подражать, тогда как параджановы и пелешяны появляются один раз в сто лет. Они – исключение, они придумали свое собственное кино. У них получилось сражаться против системы, потому что система существовала. Именно из-за наличия системы им требовалось найти другой язык, и они его нашли. Эта была их манера противостояния. А сегодня системы нет. Сегодняшняя система – только деньги. Мне как-то задали вопрос: что тяжелее для творческого человека – идеологическая или экономическая цензура? Очень сложный вопрос, сходу на него не ответить. Многие думают, что нет ничего ужаснее идеологической цензуры. А я считаю, что экономическая цензура тяжелей: если экономика тебе не позволяет сделать что-то, ты можешь найти какие-то средства и сделать, но даже в этом случае созданное не дойдет до других. Из-за экономической цензуры нет никакой рекламы твоего фильма, он готов, но не выходит на экран. Здесь очень часто такое случается: люди снимают фильм, а потом он просто не выходит. С идеологической цензурой тоже непросто, но ты всегда находишь возможность или работать под ее диктовку или противостоять ей, экономически тебе позволяют работать. Существовали киностудии. Может быть, тебе не всегда хорошо платили, но ты мог оставаться артистом. А сегодня не можешь. Если твоя работа не нравится продюсерам или спонсорам, они ее не финансируют, и пиши пропало!


Серж АведикянПомню смешную историю про Вильяма Сарояна, которую мне рассказал Игитян. Когда Вильям Сароян впервые приехал в Армению, для него в ресторан пригласили двух музыкантов, играющих на дудуке. Он смотрел на них из-под бровей, поглаживая рукой усы, пытаясь не выдать волнения. Повернулся к Игитяну и спрашивает, показывая на дамкаша: "Ais tghan inch kane?" ("Что делает этот парень?") Игитян отвечает: "Это варпет, он держит ноту". Сароян говорит: "Ase, togh chnvage" ("Скажи, чтобы не играл"). Музыканту сделали знак остановиться, а другой продолжал играть мелодию. Сароян слушал, слушал и говорит: "Lav, haskatsa, togh nvage!" ("Хорошо, я понял, пусть играет!") Он понял: тот, кто держит ноту, так же важен, как и тот, кто играет мелодию.

Люди должны понять, что есть мэтры и ученики, что не все рождаются сразу гениальными, успешными и всезнающими, что у них не раскрывается сразу весь талант, что деньги не все решают, не все покупается и продается.


О нас

Недавно я говорил Симону (Абкаряну. – Д.С.): мы – народ профессиональных страдальцев. Армяне такие, они обожают страдать. Когда мы с Параджановым гуляли по Парижу, он сказал гениальную вещь: "Hayere lav tahum shinel giten" ("Армяне хорошо умеют устраивать похороны"). Это было лет за пять до его смерти, но он уже знал, что с ним произойдет. Армяне действительно очень хорошо умеют хоронить, есть даже пословица: "Gna meri, ari sirem" ("Иди умри, приходи полюблю"). В этом есть некая требовательность. Не скажу, что это мне не нравится в армянах.

Серж АведикянНо проблема еще и в другом. Как говорит Шарль: "У меня четыре профессии на одного маленького человека: я пишу песни, сочиняю музыку, пою, играю". У нас есть потребность быть множественными. У меня ведь те же самые недостатки и достоинства. Я тоже нуждаюсь в том, чтобы играть в театре, снимать фильмы, писать сценарии, иногда продюсировать и т.д. Так как нас мало, каждый из нас пытается быть множественным. Но я не чувствую себя разделенным на две или три части, я чувствую себя одним цельным человеком. Может, я просто делаю что-то вместо тех, кто должен был бы делать, но не делает. Какой-то долг все время меня преследует.


В Армении люди очень грубы, жестоки по отношению друг к другу. Когда мы готовили постановку в Армении, я спрашивал: "Почему вы так жестко относитесь друг к другу?" Не потому, что они не любят друг друга, но есть что-то, из-за чего они так жестоки. "Вы много требуете от другого. Но ведь вы можете требовать и при этом не быть таким жестким!" Можно сказать: "Я хочу, чтобы ты показал лучшее, на что способен". Но сказать это с любовью. Не крича человеку в лицо! Так и с ребенком: если вы бьете его по рукам, потому что он плохо играет на пианино, он вообще разочаруется, ему будет неприятно играть. Важно, чтобы присутствовало удовольствие.

Мне кажется, большую роль играет фактор шума. В Армении очень много шума, люди очень много шумят. Я говорю им: "Если хотите чтонибудь нормальное сказать, aghmuke petk e hanel dzer mechits" (…шум нужно убрать из себя). Речь здесь о шуме в символическом смысле, много шума внутри самих людей. Нужно немного очиститься изнутри, сделать "уборку", чтобы все начиналось с тишины. Есть какая-то циркуляция энергии, поэтому много шума внутри людей, в их взаимоотношениях. И это тоже мешает процветанию искусства.

Серж АведикянИ еще немного присутствует сторона "chtes" (слово не имеет точного соответствия в русском языке – оно обозначет человека, сочетающего в себе черты ограниченного невежды и выскочки. – Прим. ред.). Из-за того, что нас мало, как только кто-то что-то имеет, он хочет это показать. Все начинают завидовать и не хотят больше ему помогать – вместо того чтобы его поднимать, наоборот, начинают тянуть вниз. Думаю, это происходит от сложности жизни. На этой территории жизнь очень тяжелая. Нет моря. Соседние государства имеют выходы к морю, и это очень важно. Здесь все находится на высоте, магнитные поля давят, сама земля очень магнитоактивная, место очень сильно заряжено. И земля требует очень много сил от живущих там людей. Люди сами становятся очень заряженными.

Все это симптомы жизни малых стран и народов, с этим связано много сложностей. И очень большая эмоциональная заряженность, страна очень суровая. Только скалы, камни...

Если бы современная Армения простиралась от Черного моря до Средиземного, все было бы подругому! (смеется). А сейчас страна маленькая, и чувствуется сжатость. В этом есть не только минусы, но и плюсы. Потому что там сохранилось кое-что, чего нет в других местах. Мало кто замечает, ценит эти позитивные вещи. То, что в Армении еще живо, но потеряно во многих других местах – достоинство людей. У них есть свой характер, своя личность, индивидуальность. Даже простой водитель такси может тебе рассказать о том, как переделать мир! Он может быть настоящим поэтом! Сохранилось что-то, что идет к нам издалека, из глубины веков, это видно на лицах людей, в их стиле жизни – что-то древнее, что-то от наших прародителей! В мире это уже потеряно, а у армян Армении еще сохранилось! У других армян этого уже нет, даже у армян Стамбула, например. Они уже стали западными людьми. А у армян Армении еще есть эта особенность... Например, у певцов рабиса. Может, мы этого не любим, но это присутствует – сохранены привычные ритуалы, ценность семьи. Бриллианты можно найти везде, нельзя все и вся подогнать под одну гребенку. И мне это очень нравится. Нужно искать и находить эти бриллианты, видеть, насколько они особенные.

Беседовала Диана Степанян

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>