вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Умом и сердцем" - Интервью с Вержине СВАЗЛЯН

18.08.2009 Статья опубликована в номере №2 (23).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

В Ехегнадзоре, 1965 г.

Предлагаем вниманию читателей интервью с доктором филологических наук, профессором, ведущим научным сотрудником Института археологии и этнографии Национальной Академии Наук РА Вержине Свазлян, выдающимся специалистом по устному фольклору западных армян, автором множества научных исследований, многократно отмеченным наградами Армянского государства и общественных организаций.
 

Уважаемая Вержине, Вы принадлежите к известному роду Свазлян…

Национальный общественно-политический деятель, юрист и дипломат, публицист и писатель Мигран Свазлян (Свазлы) (1863, Смирна – 1935, Бостон) приходился мне дядей. Он учился в английском колледже Смирны и на юридическом отделении Экского университета во Франции. После окончания учебы присоединился к работе по информированию европейской общественности об Армянском вопросе. С этой целью издавал в Лондоне двуязычную (на армянском и французском языках) газету «hАйастан», выходившую раз в две недели в 1888-1892 годах, где печатали свои статьи и формировали свои армянофильские убеждения английские и французские политические деятели, в том числе лорд Джеймс Брайс. Здесь же, в Лондоне, Мигран Свазлян организовывал многолюдные собрания под председательством лорда Брайса, работал с такими периодическими изданиями, как «Daily News», «New Review». В результате ему удалось основать первую в Великобритании армянскую лоббистскую организацию «Англо-армянское товарищество».

Переехав впоследствии в США, он основал в 1917 году в Бостоне первую армянскую лоббистскую организацию в Америке – «Армянский национальный союз Америки», был вашингтонским представителем Армянской национальной делегации на Парижской мирной конференции. Под его редакцией вышел в свет журнал «The Armenian Herald» (Бостон, 1917-1919 гг.), где появлялись статьи многих американских политических деятелей. М.Свазлян развернул активную деятельность среди американских конгрессменов, давал советы Вудро Вильсону при проведении границ Армении, порученном, согласно Севрскому договору 1920 года, президенту США. Мой отец всегда повторял слова своего любимого брата, наполненные глубоким смыслом: «Патриотизм для меня – это вопрос достоинства». И нас, своих детей, воспитал в том же духе.

Вержине – выпускница детского сада Мелконян в Александрии, 1942 г.

Ваше детство прошло в Спюрке, в Египте, где Ваш отец играл большую роль в жизни общины…

Я очень недолго, только до 14 лет, имела счастье жить рядом с отцом Гарником Свазляном (1904, Кесария – 1948, Ереван). Помню, когда мы еще жили в Египте, в Александрии, он часто рассказывал, как чудом спасся в 1922 году во время катастрофы Смирны. Когда турки предали огню hАйноц, армянский квартал города, они погнали христиан (армян и греков) на берег – позади был огонь, впереди море, на поверхности которого покачивались тысячи трупов. Пользуясь случаем, турецкие лодочники делали вид, что готовы помочь страдающим: «Гяуры, отдайте свое золото и украшения – мы доставим вас на европейские пароходы, стоящие на якоре, и вы спасетесь». Отчаявшиеся армяне, не имея иного выхода, отдавали последнее имущество в надежде спасти себя и своих близких. Однако турки заранее проделывали отверстия на дне и открывали эти отверстия, когда армяне садились в лодку. Люди оказывались в воде и тонули.

Отцу тогда было 18 лет, он потерял своих родных в этом хаосе. Бросился в одежде в море и, борясь с волнами, доплыл до греческого парохода, вскарабкался наверх по якорной цепи и спрятался за дымовой трубой. Пароход доставил греческих солдат и моего отца в Грецию, в порт Пирей. Сила воли отца помогла ему сразу же найти работу, он начал продавать на улицах кулурии (лепешки). Затем перебрался в Египет и осел в Александрии. 


Армянские ювелиры из Смирны были известны своим высоким мастерством: мой отец одновременно с учебой брал уроки ремесла у одного из них. В Александрии отец арендовал магазин и занялся ювелирным делом. За короткий срок он так выделился своими способностями и тонким вкусом, что именно ему заказали свадебные украшения для сестры египетского султана Фарука. Затем он сам создал семью – женился на Сирарпи, дочери выходца из Полиса Керобе Агачракяна, национального благотворителя, удостоенного звания «отец-заступник» сирот, выживших после Геноцида.

Вержине участвует в мероприятиях Армянского Комитета Помощи, 1937 г.В Александрии мой отец активно занимался общественной работой, печатал статьи в различных газетах Спюрка, описывая тяжелую жизнь армянства, рассеянного после Геноцида по миру, подверженного ассимиляции и вырождению. Единственным способом спасения он считал массовое возвращение на родину и стал одним из основателей александрийского филиала Комитета помощи Армении (ՀՈԿ հայաստանի օգնության կոմիտե), способствуя восстановлению советской Армении. В 1936-м в Александрии вышла в свет его пьеса «Репатриация». на первой странице автор написал: «Поскольку я не в состоянии материально помочь репатриации, предоставляю для пользы дела эту работу». Доходы от продажи книги отец выделил на закупку и посылку прядильных и вязальных станков для новой текстильно-трикотажной фабрики в Ленинакане (Гюмри).

Впоследствии, в годы Второй мировой войны, когда фашизм угрожал всему миру, отец основал в Александрии художественно-культурный, а по сути патриотический союз «Севан», сплотив вокруг него всю общину. Благодаря его усилиям при клубе был создан кружок женщин и девушек, которые с энтузиазмом вязали шерстяные носки для воюющих в мороз воинов Красной Армии. Помню, мне тогда было 9 лет, я училась в местном армянском училище Погосян. Во время длинных перемен я вязала носки и воодушевляла подружек заняться тем же самым, чтобы в полной мере помочь победе Красной Армии. Так что и мой образ мышления, мой духовный мир тоже постепенно формировались под влиянием идей отца.

Часто мы с моей старшей сестрой Заруи не возвращались домой после школьных уроков, а спешили в центр города, в отцовский магазин. Там мы готовили уроки, чтобы вечером после рабочего дня вместе с отцом пойти в клуб союза «Севан», принять участие в организованных им мероприятиях – литературных вечерах и занятиях на различных курсах. Среди прочего здесь были специальные курсы для тех, кто не знал армянского языка. Как председатель организации, отец сам читал множество лекций по разным темам, стараясь подготовить людей к новым условиям общественной жизни на Родине. В клубе действовал и вокальный квартет под руководством юриста г-на Салряна, солисткой была его жена. Он учил нас армянским песням, в особенности – песням Комитаса. Сборы от выступлений нашего квартета передавались в фонд создания танковой колонны «Давид Сасунский». 

Мигран СвазлянВ 1946-1948 годах, в канун репатриации на родину, в том же союзе «Севан» при активном участии моего отца ставилась пьеса «Репатриация» – в Александрии, в зале французского лицея, позднее – в театре «Эзбекия» в Каире, на Кипре и в других крупных армянских общинах, поднимая везде мощную волну патриотизма. Наша семья в составе семи человек – отца, матери, старшей сестры Заруи, меня, младшей сестры Арменуи и новорожденных братьев-близнецов Жирайра и Зограба вместе со многими другими участвовала в самом волнующем и массовом эпизоде представления – сцене возврата на Родину на пароходе «Советская Армения» чудом выживших во время Геноцида скитальцев-армян. Помню, как зрители от волнения всхлипывали, плакали, гремели бурные овации. Это действительно было праздником...

Хотя заботы о нашей большой семье лежали только на плечах моего отца, он отвозил в Каир собранные от спектаклей суммы и лично передавал послу Советского Союза Султанову, чтобы они были внесены в фонд репатриации или потрачены на заблаговременное строительство жилья для репатриантов. Будущее рассеянного по миру армянства, его окончательное пристанище отец видел только на земле Матери-Родины.

Гарник Свазлян

Каким было возвращение в Армению?

В 1947 году, когда мы вместе с семьей репатриировались в Армению, были, конечно, заметны трудности и недостатки, но отец говорил тем, кто жаловался и отчаивался: «Наше Отечество только что вышло победителем из войны против фашизма. Нет ни одной семьи, которая не понесла бы жертв, где не погасла бы хоть одна лампада. Мы приехали чтобы рука об руку, плечом к плечу с нашими братьями и сестрами положить бальзам на раны Отчизны, во имя нашей конечной цели – объединенной Армении...»

По пути в Армению в 1947 году на меня особенно сильное впечатление произвела необычная группа женщин в разноцветных одеждах, поднявшихся на борт парохода «Победа» в сирийском порту Латакия – на их лицах были татуировки зеленого цвета, говорили они на необычном наречии. Отец объяснил мне, что это армянки, чудом спасшиеся от Геноцида, нашедшие убежище в Дер-Зоре и сирийских пустынях у бедуинов или курдов, поменявшие порой веру. Они решили репатриироваться в Армению, чтобы сохранить армянское самосознание, свое и своих детей. Хорошо помню эти волнующие образы прошлого, выразительные комментарии моего отца и в особенности его стихотворные строки:


«Վերժինե աղջի՛կս,
Կուզեմ ըլլաս դուն խելացի,
Աշխատանքով վարքով բարի
Պատիվ բերես քո ծնռղքին
Եվ քռ ազգին Հայրենիքին»

«Вержине, дочка,
Хочу, чтобы ты была умной,
Трудолюбивой и доброй,
Принесла бы честь родителям
И своему народу, Отчизне»

Эти слова как завет сопровождали меня. Они стали причиной того, что с 1955 года в течение более чем полувека я терпеливо, последовательно, любовно фиксировала на бумаге (позднее – с помощью аудио- и видеозаписей) коллективную историческую память потерявшего отчизну армянства Западной Армении…

После теплых берегов Средиземного моря мы оказались в совершенно другом климате Армянского нагорья. Морозная зима сказалась на здоровье отца, и без того уже подорванном спасением в холодном осеннем море во время катастрофы Смирны, тайной общественно-политической деятельностью в Спюрке, преследованиями и тюремными заключениями…

Всего за три-четыре месяца прожитые на Родине Гарник Свазлян успел удостоиться признания и оценки. Он был избран членом Союза писателей, в печати появился ряд его статей. Помню, как отец восхищался живописной природой родины, хотя и грустил, что наш Арарат находится в плену, как он гордился идущей из глубины тысячелетий несгибаемой волей гордых сынов армянского народа, творениями их рук и мысли. Но в расцвете своих сил, всего в 44 года, он угас, шепча: «Родина, дети мои…» («Հայրենի՜քս, զավակնե՜րս»)

Впоследствии, учась в аспирантуре, я собрала опубликованные в различных странах отцовские статьи, политическую сатиру и пьесу «Репатриация», подготовила сборник под названием «Для отчизны», который вышел в свет в 1965 году в Ереване, в издательстве «hАйастан». Один экземпляр книги я оставила на могиле отца...

 

Здание гостиницы «Ереван», построенное на средства египетского отделения Комитета помощи Армении


Как сформировались Ваши интересы в науке и началась научная деятельность?

Мне пришлось помогать рано овдовевшей матери в уходе за пятью несовершеннолетними детьми. Надо было думать о средствах к существованию. Едва проучившись шесть месяцев в седьмом классе ереванской армянской средней школы им. Максима Горького, я в 1948 году поступила в Государственное педагогическое училище, чтобы получать стипендию и отдавать ее матери.

Спортивный комплекс в Ереване, построенный на средства египетского отделения Комитета помощи Армении

В 1952 году поступила на историко-лингвистическое отделение Государственного педагогического института им. Хачатура Абовяна. На последнем курсе начала заниматься журналистикой. Писала для радио, для разных периодических изданий. По каплям собирались гонорары, составляя немалое утешение для нашей оставшейся без отца семьи.

Среди прочего я писала для иллюстрированного ежемесячного журнала «Советская Армения», который выходил в Ереване и распространялся по всему миру, освещая различные стороны жизни и быта западных армян, их материальные и духовные ценности, общенациональные черты или особенности того или иного края. В своих статьях я представляла психологию и нелегкий процесс социальной адаптации обосновавшихся на отчизне репатриантов, различных по возрасту, полу, специальности – инженера-строителя, часовщика, сапожника, искусствоведа, врача, студента. Старалась показать мысли и чувства, побудительные причины тяги к Матери-Родине этих людей, насильно оторванных от нее. Заголовки статей были выразительными и целенаправленными: «Чужая земля еще не земля», «И у нас есть отчий дом», «Талантливый строитель», «Осознанные ценности». Общаясь с репатриантами, я открывала для себя множество скрытых духовных богатств западных армян, которые необходимо было найти, сохранить, призвать к новой жизни, пока не стало поздно и они не исчезли без следа.


Афиша спектакля, нарисованная самим Гарником СвазляномВ 1956 году после окончания с отличием вуза меня направили в 52-ю среднюю школу Еревана учительницей армянского языка и литературы. Я приобрела знания, но пока еще не решила точно, как и чем я могу быть полезной своему народу. Я знала, что Грачья Ачарян подробно изучил западноармянские диалекты, имея под рукой немногочисленные пословицы и поговорки, опубликованные в периодическом издании «Бюракн», что запись устного западноармянского наследия вообще остановилась после работ фольклориста-первопроходца Гарегина Срвандзтянца и продолжателя его дела Саркиса hАйкуни. Большая часть армянских земель опустела, там нет армянского населения, но старшее поколение народа пока что продолжает сохранять историческую память о прошедших событиях... Вот если бы удалось найти чудом выживших очевидцев Геноцида, часть которых в 1947 году поднималась на борт нашего корабля, общаясь между собой на сложном для понимания диалекте. Но как их отыскать?

Помню размышления жаркого и душного вечера 16 августа 1956 года, когда я приняла окончательное решение. На следующий день отправилась в квартал Малатия, где жило множество репатриантов. Зашла в аптеку напротив рынка и спросила:

– Кто здесь говорит на самом трудном диалекте?

Репатриант-аптекарь парон Морис ответил:

– О, мусадагцы...

Мне вспомнились рассказы отца о том, с каким мастерством австрийский писатель Франц Верфель изобразил в своем романе «40 дней Мусалера» героическую самооборону тамошних армян.

– А как их найти?

– Спроси дом слепого Ованнеса Дудакляна. Тебе покажут.

Я поблагодарила его и радостная вышла на улицу. Нашла дом, постучала в расшатанную деревянную дверь... Времена тогда были другие: тиран Сталин только недавно умер. Страх оказаться несправедливо оклеветанным и сосланным в Сибирь еще оставался в людях, особенно в испуганных глазах репатриантов.

Я ждала, что мне откроют дверь, но приоткрылась только узкая щелка, хозяйка дома увидела меня, с карандашом и бумагой в руках, и сказала на своем диалекте:

– Աշգէյնը ո՞ւվ ի, էշպիօ՞ն ի, չա ՞ գուզի (Девушка, ты кто, шпион? Что тебе надо?)

Обложка издания пьесы «Репатриация»Удивленная этим неожиданным приемом, я начала объяснять:

– Իս ալէ Մըսըրդան իգուծ իմ ։ Ծիր խուսքիրը բըր կրիմ թօխթ բըր ըննի, ծիր անօնը միչե բըր կրիմ, ծիր թասֆիրը միչե բըր տնիմ (Я тоже приехала из Египта. Пришла записать ваши слова. Должна выйти книга, и я должна записать в ней ваше имя, вставить вашу фотографию.)

Моя искренность внушила доверие хозяйке дома, она открыла дверь и пригласила войти. Внутри я увидела, как земляки-односельчане окружили слепого деда, который вдохновенно рассказывал сказку. В те времена не было телевизора, чтобы люди могли посмотреть его после работы. Мое появление заставило рассказчика прерваться, чтобы узнать, кто пришел. Я подошла к этому старику мусалерцу, лицо которого было обезображено из-за несчастного случая, с волнением и нежностью сжала руку, опирающуюся на палку. Несмотря на жестокость судьбы, он выглядел энергичным и улыбался. Тронутый моей теплотой, он сразу же начал петь отрывок песни, посвящая ее мне:

Ծիթիրի լուսն լայսը,
Սիրիմ զիջուցիտ լայսը։ 

Հալա հալա, նիննոյէ։
(Пролился лунный свет,
Люблю я свет твоих глаз
hАла-hала, нинно-е...)

Потеряв свет своих собственных глаз, он не растерял вдохновения и лучше других понимал, какую цену имеет свет глаз для человека.

Прощание с репатриантами Так была обнаружена и записана первая частица фольклорной реликвии, пропетая в самобытном стиле. Начиная с этого дня, слепой Ованнес Дудаклян стал для меня первым рассказчиком, который с любовью и терпением днями, неделями, месяцами, годами на замысловатом, сложном для понимания диалекте передавал мне длинные и образные неповторимо-чудесные сказки. Магнитофона не было, поэтому приходилось записывать букву за буквой, при помощи символов, принятых в диалектоведении (умлаут), принимая в расчет, что в диалекте Мусалера существует три под-диалекта со своими самобытными особенностями. Параллельно я давала слово за словом перевод на литературный язык. Таким образом, наряду со своей журналистской и преподавательской работой я по зову западноармянской крови и по своей инициативе находила время отправляться в еще неблагоустроенный квартал Малатия с его незаасфальтированными, каменистыми и пыльными улицами. Населенный репатриантами квартал местные прозвали «Ахпарашен» («ахпарами» здесь иронично называли западноармянских братьев). А соседний квартал назывался «Мерелашен», то есть выстроенный ценой смертей, так как многие из репатриантов, строя среди этой пустоши, умирали от потери сил или вешались от отчаяния...

Некогда безводная территория за счет пота репатриантов позднее превратилась в утопающий в зелени современный квартал частной застройки под названием Араратский массив.

Сирарпи с детьми, вверху – Вержине (Александрия, 1947)

С какими трудностями сталкивались репатрианты в советской Армении?

В середине 1950-х годов советские порядки были еще достаточно крепкими. Хотя Сталин уже умер, но лед еще не тронулся, люди боялись друг друга и больше всего боялись мои рассказчики, выжившие после геноцида. Они хорошо помнили, как в 1949 году всего через год-два после возвращения многих из репатриантов сослали в Сибирь.

Среди репатриантов было много талантливых ремесленников – ювелиров, портных, сапожников, парикмахеров. Отработав весь положенный день в артелях за ничтожную плату, они вечерами трудились на дому – в темном углу, тайком, по частным заказам, чтобы как-то обеспечить существование своих больших семей. Мужчины из семей репатриантов привыкли своим потом зарабатывать на жизнь, в то время как женщины занимались только домашним хозяйством и воспитанием детей. Жили они в постоянном страхе, что вот-вот появится сотрудник налоговых органов, чтобы проверить, кто чем занят, кто имеет посторонний доход. В таком случае дело заканчивалось либо взяткой, либо судом и тюрьмой.

Кроме материальных проблем, репатриантов беспокоило и другое – будучи хорошими ремесленниками, талантливыми представителями интеллигенции, часто получившими образование за границей, они должны были представить советский диплом как подтверждение своей квалификации. Было нелегко после дневного изнурительного труда посещать вечернюю школу или добираться до вуза, чтобы в конце концов получить необходимый диплом.

Репатрианты, как правило, выделялись своим трудолюбием и целеустремленностью, но большей частью были людьми наивными, нерешительными и с трудом привыкали к новым условиям. Они редко общались с местными, потому что было опасно в беседе на работе или с соседями говорить о трудностях и разочарованиях, обнаруживать свое знание иностранных языков, вспоминать о посещении в Спюрке дашнакских клубов ради игры в футбол или баскетбол, читать отрывки из Библии и т.д. Репатрианты избегали дружить с местными, вступать с ними в родственные связи. Чувствовалась немалая разница в культуре, быту, обычаях и самое главное – разница в языке и произношении, которая постоянно вызывала насмешки. Некоторые из репатриантов действительно говорили на константинопольском и других диалектах, но большая часть – на правильном западноармянском, используя чисто армянские слова: вместо Կարտոշկա-գետնախնձոր, вместо Պոմիդոր-լոլիկ, вместо Գազար-ստեպղին, вместо Բադրջան-սմբուկ и так далее. Живя на чужбине, западные армяне старались сохранить свою национальную идентичность через веру и родной язык. Им несвойственны были заимствования из чужих языков тех слов, которые имели свой эквивалент в армянском, например:. Դիրեկտոր - տնօրեն, տաբուրետկա - աթոռակ, ստական - բաժակ, գրաֆինկա – փարչ и др.

В сталинское время безжалостно взрывали и разоряли церкви, поэтому репатрианты вынуждены были в домашних условиях совершать таинство крещения младенцев, венчания молодых, даже отпевание умерших – приглашали священника из числа своих же репатриантов, который тайно совершал на дому некоторое подобие церковных обрядов.

Семья рассказчика мусалерца Ованнеса Дудакляна (1910 г. р.)Долгие годы Вы записывали воспоминания чудом выживших свидетелей Геноцида. Вызывало ли это психологические трудности?

Сейчас, когда бросаешь взгляд в прошлое, заново переживаешь весь более чем полувековой труд собирания свидетельств о прошлом и фольклора – труд, который стал просто образом жизни. И понимаешь, каким тяжелым был пройденный путь… Для меня как специалиста было не так просто вне службы, безо всякой оплаты, без направления в командировки, записывать все это, спасая от бесследного исчезновения. Но я делала свое дело с душой, любовью и преданностью.

Много было разнообразных трудностей: психологических и технических, моральных и материальных. Но эта работа стала смыслом моей жизни – гaison d’etre. После потери значительной части нашей исторической Родины и Киликии уцелевшая часть западного Армянства еще сохраняла разнообразные духовные богатства своей колыбели, еще живы были говоры различных местностей. Выступая на партсобраниях в нашем институте, я всякий раз говорила о необходимости организации комплексной научной экспедиции для записи и изучения речи и устного фольклора, песен и танцев, ремесел и быта, обычаев и кулинарных традиций, психологии репатриантов, выходцев из разных регионов Западной Армении. Ответом было молчание. В конце концов, я ведь тоже была репатрианткой, пусть и членом партии.

Вержине Свазлян записывает воспоминания и песни свидетельницы Геноцида Мариам Багдишян (род. в 1909 г. в Мусалере)

Как ни удивительно, сейчас находятся люди, которые обращаются ко мне с вопросом, как начать записывать западноармянские говоры. Но в XXI веке, в условиях нивелировки всех диалектов, это уже невозможно.

С другой стороны, тот факт, что я сама была репатрианткой, имел свои плюсы: в их дома я входила, как свой человек. Они настолько ко мне привыкли, что при моем появлении на углу женщины кричали друг другу: «Վերժինե քույրիկն իգի՜կ» («Сестричка Вержине пришла»). Это стало моей визитной карточкой, и меня принимали как доверенное лицо. Речь шла не только о доверии, но и о родстве, поскольку я тоже с ними сроднилась, они постоянно пребывали у меня на уме и в сердце. Я думала о том, кому и как могу быть полезной. Например, единственного сына инвалида Ованнеса Дудакляна забрали в армию, нужно было помочь написать заявление, сослаться на закон, чтобы сын мог вернуться обратно и обеспечивать семью; у матушки Мариам, тоже выжившей во время Геноцида, было больное сердце, требовались редкие лекарства для уколов; маленькая дочка Азатуи лежала в больнице, нужно было посещать ее, советоваться с врачами и так далее. Так естественным образом создавалась близость с людьми.

Свидетельница Геноцида Шогер Тоноян (род. в 1901 г. в Муше)Рано утром я отправлялась собирать этнографический материал на пыльные в то время улицы квартала Малатия, в два часа дня с «драгоценной добычей», гордясь собой, добиралась до 52-й ереванской школы, незаметно надевала взятые с собой туфли на высоком каблуке и начинала урокв одном из старших классов. Я не только преподавала армянский язык и литературу, но и руководила литературно- театральным кружком, развивая природн
ые способности своих учеников. Наши постановки удостаивались высоких наград на городских и республиканских олимпиадах, они дали несколько заслуженных актеров, некоторые из которых до сего дня украшают армянскую сцену. Мои дни были насыщенными и разнообразными, но особое место в сердце всегда занимали рассказчики народного фольклора и прежде всего чудом спасшиеся в годы Геноцида люди старшего поколения, которые видели своими глазами и ощутили на себе все ужасы национальной трагедии…

Я чувствовала, что этим грустным и молчаливым людям есть о чем рассказать, но они откроются не каждому. Как говорится в пословице: «Սիրտը ծրար չե, որ բոլորի առաջ բացես»: «Сердце не сверток, чтобы перед каждым его раскрывать». Нужно было очень бережно и осторожно проникать в их душевные глубины. Постепенно из сжатых губ мне удавалось вытаскивать на свет покрытые пеплом, но сохранившиеся святые воспоминания. Помню спасшуюся свидетельницу Геноцида Шогер Тоноян, которая родилась в 1901 году в Муше. Когда я попросила ее рассказать о том времени, она долгое время не могла говорить, плакала и дрожала, вспоминая потерю близких. Вначале мне показалось, что ничего записать не удастся, но нужно было найти выход. И я начала пересказывать горькие воспоминания своего отца…Она молча слушала и, заметив слезы на моих глазах, начала сама вспоминать, как турки и курды собрали в сеннике и сожгли женщин и детей из их деревни, а она благодаря своей ловкости смогла выбраться через ердик разваливающейся от пламени крыши, прижимая к себе крохотного брата…

Вержине СвазлянКаждое воспоминание имеет историю записи – эти истории одна печальнее и трагичнее другой. С людьми, пережившими Геноцид, нельзя было сблизиться обычным образом, особенно в годы советской тирании, когда ни словом нельзя было упоминать о Геноциде армян. Каждый из этих людей имел оскорбленную душу, разрушенное детство, попранное достоинство, что выражалось в сдавленном молчании…

А я, верная профессиональному долгу в точности придерживаться устного рассказа свидетеля, дословно записывала их истории, осознавая, что эти люди доверяют мне самое сокровенное для передачи следующим поколениям. Вместе с каждым заново переживала его горе, страдала и проливала слезы. И не только во время записи, но и после, переписывая набело, печатая на машинке, перечитывая, готовя к печати, просматривая типографские образцы… Каждый раз снова и снова переживала всякую историю, горло сжималось от волнения, от воспоминаний о том, с каким чувством они доверяли мне свое горе, сохраненное в глубинах души, подобно святым мощам на протяжении стольких лет жизни.

Когда я смогла издать книгу их воспоминаний, я обошла всех и каждому подарила по экземпляру, чтобы каждый мог видеть в книге свой рассказ, свою фотографию, подписанную именем и фамилией, дату и место рождения, время и место записи. Нужно было видеть, с каким благоговением они выражали свою благодарность, называя меня «матерью выживших». Ведь с моей помощью их голос стал слышен миру вместе с другими голосами – коллективной исторической памятью народа.

Продолжение читайте в АНИВ № 6 (27) 2009

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>