вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Этническое меньшинство" - Карен АГЕКЯН

29.07.2009 Карен Агекян Статья опубликована в номере №1 (22).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5
Столичное общество, как правило, задает тон в стране, это тем более верно для сегодняшней Армении при реальном соотношении между Ереваном и остальной РА. Вдобавок Ереван – единственный возможный сегодня и в обозримом будущем Центр Армянского мира. Не одна только власть, но все ереванское общество имеет естественный приоритет в деле всеармянского политического строительства. И это делает особенно заметным склонность части столичных элит к фактическому отказу от выполнения этих функций. Речь идет в первую очередь о той «творческой интеллигенции», тех «деятелях образования и культуры», которые пытаются использовать ностальгию старшего поколения и неосведомленность молодого для внедрения в общество культа советской эпохи. Кавычки здесь означают не иронию или сомнение в их профессионализме, они выделяют советскую терминологию, в рамках которой эти люди продолжают себя воспринимать.

Как ни удивительно, в этой среде многих по-прежнему раздражают сами символы армянской государственности, в особенности герб и гимн «Мер hАйреник», чему за прошедший год была посвящена не одна статья в ереванской прессе. По мнению многих представителей творческой и околотворческой интеллигенции, в советский период наши гимн и герб под «отеческим покровительством» империи были несравнимо лучше. «Под вдохновляющие звуки могучего хачатуряновского гимна проходила жизнь нескольких поколений армянского народа, со светлой и жизнеутверждающей музыкой композитора армянский труженик строил свою прекрасную и процветающую родину, создавалась безопасная и благополучная жизнь нашего народа, беспрецедентный рост переживали армянская наука и культура», – читаем мы в статье заместителя директора Института искусств НАН РА, а теперь еще и члена Общественного совета при президенте РА Анны Асатрян «Размышления о трагедии, разыгравшейся с государственным гимном страны». «Невозможно найти хоть одного здравомыслящего человека по всей стране, кому бы нынешний гимн не был противен», – вторит ей издатель новоявленного журнала Артем Хачатурян.

Часто простому человеку интуитивно ясно то, чего не в состоянии уразуметь дипломированные специалисты и увенчанные премиями мастера культуры. Дело отнюдь не в эстетических категориях, дело в ассоциативном ряде. На спортивных соревнованиях мы слышим гимны разных стран – много ли среди них вершин композиторского мастерства? Желающий ознакомиться с переводом стихов увидит, что им тоже далеко до поэтических шедевров. Но свой гимн у граждан страны рождает подъем духа, чувство единения. Главное – волна патриотизма, мгновенные непосредственные ассоциации со своим государством, честью флага. С теперешним нашим знаменем, «ерагуйном» – общим как для Армянского государства, так и для Спюрка, – связан только нынешний гимн. Он же неразрывно связан со всей нашей национально-освободительной борьбой, ее славными и трагическими страницами. Это не узкопартийный гимн, его признали в народе еще до создания Дашнакцутюн. С 1885 года сохранилась программа первого концерта знаменитого хора под руководством Кристофора Кара-Мурзы, который объезжал с гастролями крупнейшие центры армянской жизни. Программа разбита на четыре части, но открывает концерт и предваряет первую «Песня итальянки», которая поставлена особняком (см. выдержки из статьи А. Сираносяна). За последующие четверть века сохранилось множество свидетельств о том, как с этой песней армяне шли воевать за Родину и свободу.

Вдвойне ценен тот гимн, который вначале признали и полюбили в народе как патриотическую песню. Он всегда останется более живым, настоящим в своих достоинствах и недостатках, чем гимн, сочиненный по госзаказу, тем более госзаказу имперскому. Хачатуряновский гимн при всех его замечательных музыкальных свойствах остается гимном совсем иному знамени, гимном Ленину-Сталину и коммунистической партии. Сколько ни придумывай новые слова, печать старых, напыщенно-верноподданнических невозможно смыть:
 

«Бессмертный Ленин нам подарил неугасимый огонь,
Перед нами засияла заря, несущая счастье,
Октябрь спас нас от гибели
И дал нам новую, светлую и славную жизнь…»

(Լենինն անմահ մեզ հուրն անշեջ պարգևեց,
Մեր դեմ շողաց երջանկաբեր այգաբաց,
Հոկտեմբերը կործանումից մեզ փրկեց
եվ տվեց մեզ նոր, պայծառ կյանք փառապանծ:)

«Наша мудрая ленинская партия
Победоносно ведет нас к коммунизму…»

(Լենինյան մեր կուսակցությունն իմաստուն
Հաղթորեն մեզ դեպ կոմունիզմ է տանում:)
 

Точно так же сегодняшний российский гимн все равно останется советским и будет звучать в нем «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь». Уже эти первые, неотделимые от музыки строки объясняют причину его возвращения. Если нынешняя Россия избавилась от «демократического» гимна без слов, который стал символом унижения, если она взяла на себя правопреемство и Российской империи (через герб), и сверхдержавности СССР (через гимн), то от чего хотят избавиться и какое правопреемство хотят взять на себя радетели хачатуряновского гимна? Преемство сытой несамостоятельности, зависимости, лживого интернационализма? Не могут забыть сладкие напевы о светлом будущем «братских народов», под аккомпанемент которых в двух соседних республиках методично подкапывали корни и подтачивали ствол «своего» Армянства?

Кроме «Мер hАйреник», другого гимна у независимой Армянской республики не было – выходит, у многих из нас независимое государство, в отличие от имперской окраины, никаких добрых чувств не вызывает.

Да, стихотворение Налбандяна называлось «Песня итальянской девушки». Но те, кто говорит, что посвящалось оно освободительной борьбе итальянского народа против австрийцев, написано по мотивам итальянского стихотворения поэта Меркантини и «по мнению многих искусствоведов… ничего общего с Арменией не имеет» (см. материал «Армения может остаться с гимном без текста» АрмИнфо, 23.10.2006), держали и держат нас с вами за дураков.

Нужно помнить, что стихотворение писалось в 1859 году и опубликовано было в 1861 году в «hЮсисапайле». В этот период вся передовая русская публицистика уделяла огромное внимание политическому возрождению Италии, гражданской войне, только что начавшейся в США. Сегодня, в условиях полной девальвации слов, нам трудно представить всю весомость тогдашнего печатного слова и всю суровость надзора за ним. В условиях царской цензуры невозможно было открыто призывать даже к отмене крепостного права, которое сами же власти давно планировали отменить (и отменили в феврале 1861 года). А поднимать свой народ на вооруженную борьбу за свободу? За это автора просто сгноили бы за решеткой, не разбираясь, какую империю он имеет в виду – Османскую или Российскую. Налбандян был человеком смелым и все равно попал в тюрьму за свои убеждения – но он не был безумцем, готовым очертя голову выдавать все от начала до конца открытым текстом. Да в этом и не было нужды: армянские читатели того времени умели понимать подтекст стихов о борьбе итальянцев против деспотии Австрийской империи, как и русские, которые уделяли особое внимание статьям о войне за отмену рабства в США. В стихотворении Налбандяна нет ни итальянских имен, ни каких-то иных реалий далекой страны, призванных дополнительно замаскировать истинную тему. Вдобавок автор решился на отчаянную смелость: словно для того чтобы снять последние сомнения далеких потомков, он в последних четверостишиях открыто говорит о своем народе, обращается к Егише, запечатлевшему историю Аварайра.

В наше время к тексту пытаются предъявить и другие претензии: почему столько говорится о смерти, пусть даже смерти за Родину? Тем более если Родина уже «свободная и независимая» – так в гимне были заменены слова оригинала «несчастная» и «оставшаяся без хозяина». Замена в самом деле была преждевременной. И в этом вопросе можно сослаться на слова Католикоса Вазгена I, светлая память о котором до сих пор жива в народе. По воспоминаниям Александра Кананяна, он произнес их в своей речи перед новыми, поступившими на учебу семинаристами 21 сентября 1991 года: мы будем иметь право изменить слова гимна «թշվառ, անտեր» на «ազատ, անկախ» только тогда, когда Армения будет простираться от Каспия до средиземноморской Киликии. И до и после той речи католикос повторял свою мысль – она выражала осознанную позицию и ни в коем случае не была эмоциональным всплеском или одноразовым риторическим приемом. Ведь, действительно, большая часть Нашей Родины (именно так называется гимн) до этого дня будет именно «несчастной» и «оставшейся без хозяина».

Претензии насчет воспевания смерти за Родину вообще абсурдны. Смерть за Родину, за ее свободу упоминается во множестве национальных гимнов и патриотических песен. В тех же советских песнях пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов. И как один умрем в борьбе за это» – и слова эти никому не казались мрачными. Причины вполне очевидны: жизнь – это самое дорогое, что есть у человека, и высшая форма патриотизма (или преданности какой-либо иной идее) заключается в готовности пожертвовать ради нее своей жизнью. Неужели взрослым людям нужно объяснять такие очевидные вещи?  

Что касается клеветы по поводу музыки гимна, уши советских спецов по информационной войне торчат достаточно явно. Великой фантазией эти люди не отличались или не считали нужным пускать ее в ход по такому мелкому поводу – само называние стихотворения подсказало им «гениальный» ход. «Песня итальянской девушки»? Значит, не только содержание, но и музыку нужно объявить итальянской. А поскольку такой итальянской песни нет в природе, пусть это будет безымянная песня, «какая-то песенка» из кабачков и кафе. Пусть потом попробуют опровергнуть ее существование. Народ во все времена любил «жареные факты», вот и это «жаркое» съедят за милую душу.

Вспомним, что армянские песни национально-патриотической борьбы, тем более гимн «буржуазной Армении», были в советское время под запретом, при Сталине любое, даже непубличное, их исполнение каралось арестом и лагерями. Советской власти важно было отрезать все народы СССР от любых проявлений патриотизма, кроме официального советского, куда все историческое отбиралось через большевистский «фейс-контроль» для искажения и переворачивания с ног на голову. Все, что было связано с Белым движением в России и недолгой независимой государственностью «окраин», следовало начисто стереть из памяти или высмеять и дискредитировать. Когда соответствующие органы выяснили, что и в СССР армяне продолжают помнить «Мер hАйреник», пустили в народ грязную басню об «итальянской песенке», в том числе через своих агентов в Спюрке. Прежде чем поверить этой басне и реанимировать ее в независимой Армении, надо, положа руку на сердце, спросить себя – похожа ли музыка нашего гимна на веселую песенку, под которую легко переваривать пищу? А если сомнения еще остались, попросите клеветников предъявить доказательства. Европа есть Европа, там любовно относятся к любому фольклору, в том числе городскому, и от «популярной песенки» должны были остаться по крайней мере ноты. Где они?

Многие, тем не менее, проглотили наживку и продолжают с упорством, достойным лучшего применения, клеветать на государственный гимн. Одни делают это из-за наивной ностальгии по собственной советской молодости, когда все и вся было «лучше и чище», солнце ярче и травка зеленей. Другие – из антипатии к Дашнакцутюн, поскольку отождествляют государство (Первую Республику) с властью, третьи, наоборот, ассоциируют гимн с «лучшим другом дашнаков» Левоном Тер-Петросяном и ставят восстановленные в то время национальные символы в один ряд с отсутствием газа и электричества. А сталинские годы – эпоха создания хачатуряновского гимна – это, видимо, золотой век для Армении, «светлая и славная» пора? Ну а как же иначе, если «мудрая ленинская партия» тогда «победоносно вела нас к коммунизму».

Сейчас мы слышим только дифирамбы в адрес Ани и эпохи Анийского царства. Но закрадывается подозрение: может быть, люди из тогдашней образованной элиты точно так же охаивали далеко не во всем совершенную Анийскую Армению и ее символы, идеализируя эпоху подчинения, когда таких как они уважительно принимали в Константинополе и наделяли почетными имперскими должностями? Если так, тогда не исключено, что это стало одной из главных причин падения царства и возвращения Армении в статус византийской провинции, неспособной сопротивляться туркам-сельджукам.

Конечно, Ереван как Центр Армянства имеет право инициировать перемены даже в государственной символике, объявить ее не соответствующей новым временам, предложить нечто новое или хорошо забытое старое, способное сплотить вокруг него, ереванского Центра, Армянство всего мира. Но что нам предлагается – с мизерными изменениями восстановить символику (герб и гимн) Армянской ССР как составной части советской империи? И это не умонастроение каких-то маргиналов. Созданная в Ереване в 2006 году официальная комиссия из видных деятелей культуры фактически единогласно высказалась в пользу музыки к гимну Армянской ССР. Лишний раз доказав, насколько преуспела советская власть в деле воспитания в Армении творческой интеллигенции, неспособной при всей патриотичности к национально-государственному мышлению. И в прошедшем 2008 году некоторые ереванские периодические издания снова и снова пытались реанимировать этот вопрос, чаще всего под фальшивым, затемняющим суть дела, предлогом качества музыки.

Насколько правомерно было давать ход «делу» о гимне и создавать ту бесславную комиссию? Если общество однозначно отвергает существующую символику в пользу другой, это недвусмысленно проявляется в повседневной жизни, именно так на рубеже 80-90-х была со всей очевидностью отвергнута символика советской Армении. Даже верховная власть не имеет права заново возбуждать такой серьезнейший вопрос вне контекста политических катаклизмов вроде революций или кардинальных реформ государственного устройства. И уж тем более нельзя доверять вопросы общенациональной важности представителям армянской советской творческой интеллигенции, которые ностальгируют по советским масштабам и советской «заботе» об армянской культуре. Ждать от них другого решения не приходилось. Недавно суть политической инфантильности наших заслуженных деятелей культуры еще раз проявилась со всей отчетливостью в обращении с «уважением и надеждой» к президенту Турции, неоднократно отрицавшему Геноцид и оскорблявшему память его жертв.

Длительное отсутствие государственной, политической жизни, приводит к тому, что общество (отнюдь не только армянское) начинает делегировать политическую роль деятелям Церкви, а позднее – по мере секуляризации – деятелям светской культуры. Для своего времени это было оправдано, но для суверенного государства это уже анахронизм. Множество примеров по всему миру свидетельствуют о том, что выдающийся талант в искусстве не так уж часто соединяется с нравственной чистотой, горячим патриотизмом и политической грамотностью.

Вопрос национальной символики совершенно не эстетический, хотя и сугубо эстетическую оценку нелепо отдавать на суд любой, даже самой авторитетной, комиссии. Почему музыканты, актеры, поэты имеют больше права на выбор национальной символики, чем историки, политологи, философы или просто рядовые граждане? В отсутствие недвусмысленной воли общества к отказу от существующих символов любая попытка кардинально изменить их с опорой на мнение полутора десятков таких «экспертов» есть самая настоящая идеологическая диверсия (если воспользоваться привычным для них языком советского времени). Фактически это попытка государственного переворота в области идеологии. Уверениям, что этот переворот преследует лишь цель замены плохой музыки и стихов хорошими, могут поверить только малые дети и некоторые представители творческой интеллигенции, отличающиеся детской наивностью. Речь идет о целой кампании ползучей реставрации некоего подобия советских порядков в дешевом мини-варианте, попытках отождествить в глазах общества гражданские свободы, любые несоветские и неазиатские формы организации его жизни с отсутствием света и тепла в годы президентства Левона Тер-Петросяна, с ужастиками «оранжевых революций», с нашествием секс-меньшинств и чуждой масс-культуры. Причем ведет эту кампанию узкая, но очень влиятельная элита столичной интеллигенции, опасающаяся за свой статус.

Эстетические качества можно принимать во внимание тогда, когда рассматриваются самые разные варианты символики, еще не получившей окончательного статуса. Это может произойти, например, в случае существенного территориального расширения РА и создания фактически нового государства, Четвертой Республики. Но и тогда символика подчинения не изменит своей природы, даже если Армении по-прежнему будет далеко до статистических показателей советского времени.

Еще один аргумент для возврата прежних символов – гениальность их создателей. Да, Хачатурян и Сарьян считаются гениями XX века, но кто знает, каковы будут эстетические критерии века XXI, каких новых гениев родит независимая Армения? Если они захотят создать очередной герб и гимн, на каких основаниях можно будет призывать к сохранению творений Хачатуряна и Сарьяна? Исходя из гениальности авторов, национальную символику придется менять раз за разом. Кстати, с точки зрения эстетики лучше всего выглядит даже не первоначальный проект Сарьяна, а утвержденный герб Армянской ССР – тот самый, где лучи света изливаются на Армению от серпа и молота со звездой. Если серп и молот заменить полумесяцем, возможно, получится еще красивей. Примем такой герб? Или согласимся, что эстетика все-таки не главный фактор, а подчиненный.

Символический фактор, несомненно, более значим – недаром говорят именно о национально-государственной символике. На гербе Сарьяна доминирует Арарат – общий символ Армянства. В христианскую эпоху он ассоциировался у армян в основном с библейским сюжетом о Потопе и Ковчеге. С XX века, утраченный, окончательно стал центральным для нации символом. В связи с сарьяновским гербом говорят еще о солнечной символике, о том, что армянский народ издревле поклонялся Солнцу и Свету. Это действительно так, отголоски такого поклонения есть и в нашем христианстве. Но если говорить о поклонении – кому все же больше поклонялся народ за последние два тысячелетия – неужели Солнцу? Или Арарату? В первую очередь все же кресту, Иисусу Христу, Св. Богородице. Отдавали жизни, претерпевали муки не за «солнечный свет», а за веру в Христа, не желая от нее отрекаться. Значит, гораздо правомернее изобразить на гербе крест? «Но это же государственный герб, он должен в первую очередь иметь отношение не к культу, а к суверенитету», – скажут многие и будут совершенно правы.

Символика символике рознь. На нашем гербе есть и должен присутствовать Арарат как высшая точка Армении и политический символ вечного армянского суверенитета на всем Нагорье, суверенитета, который рано или поздно будет восстановлен. На нашем гербе вполне оправдано присутствие предшествующих символов суверенности армянского государства, в том числе геральдических животных. Кто только не иронизировал по их поводу. При этом армяне с почтением смотрят на символ двуглавого орла, хотя трудно представить, каким издевательствам подвергся бы он у нас, будь он нашим символом. А уж если бы армянский двуглавый символ исторически был заимствован от другого государства, как российский у Византии, сколько наших интеллектуалов покрасовалось бы по этому поводу своими «перлами» желчного сарказма... Здесь мы наглядно видим – важна не конкретная форма государственной символики, важно, кто и что за ней стоит. Важно процентное соотношение людей, готовых отдать жизнь за честь знамени (национальной символики вообще), и людей, готовых публично оплевывать существующую и никем не отмененную символику. Это зависит не от дефектов символики, а от болезней общества.

Материал «Герб и гимн навсегда» в прошлогоднем августовском номере «Голоса Армении» представлял собой верстку мнений, подобранных так, чтобы показать абсолютное преобладание сторонников гимна советской Армении. Правильные, на наш взгляд, слова принадлежали всего лишь одному участнику опроса. Не писателю, не актеру и общественному деятелю, не председателю творческого союза, не человеку с ученой степенью, а продюсеру, то есть бизнесмену – представителю социального слоя, в котором большинство нынешних «деятелей образования и культуры» видят только безнравственных и безграмотных людей. Вот что говорит Армен Амбарцумян: «На мой взгляд, в первую очередь у нас должно внутренне измениться отношение к таким важнейшим государственным символам, как флаг, герб, гимн... Сегодня это отношение достаточно безразличное, равнодушное, а так быть не должно. Ведь, в частности, герб и гимн должны вызывать в человеке и конкретно в армянине чувство патриотизма, гордости за свою страну, гордости за свою принадлежность к армянской нации. Если изменить внешнюю атрибутику, но не изменить сути, пользы никакой не будет... при адекватном отношении к своим символам государства нам вообще, думаю, не о чем было бы спорить и дискутировать на тему – старый герб лучше или новый, старый гимн лучше или новый. Мы воспринимали бы имеющуюся символику как святыни, не помышляя об их смене...»

Герб призван в первую очередь подчеркивать силу и суверенитет государства, даже если у нации есть другие важнейшие символы. И тут вступает в действие самое главное – то, чего на гербе увидеть нельзя. Его реальная история. Как и в каких обстоятельствах он появился на свет, что стояло за ним – не в головах сегодняшних искусствоведов, а в политической реальности. Коджояновский герб в его первоначальном виде обозначал восстановление армянского суверенитета на части Нагорья. Если отбросить в сторону историческую софистику, нельзя не признать, что армянская государственность отсутствовала на Нагорье со времени взятия Ани византийцами в 1045 году и была восстановлена лишь спустя 873 года. Уже одно это должно было сделать каждую черточку коджояновского герба священной для всех будущих поколений – то поношение, которому постоянно подвергается герб на страницах печати, говорит о глубочайших проблемах в нашем коллективном сознании и бессознательном. В отличие от коджояновского герба, принятый в сталинские годы сарьяновский, при всех его эстетических качествах, символизировал и всегда будет символизировать отсутствие суверенитета, окраину имперского государства.

Нам скажут, что суверенитет Первой Республики тоже был декоративным. Позвольте, ребенок не может родиться сразу мужчиной, но может в мужчину вырасти. Сидя в кувшине, стать мужчиной невозможно. Какими бы вопиющими ни были недостатки Первой Республики, какими бы очевидными – достоинства Второй, главная разница между ними в этом. Предпочитая подретушированные герб и гимн Второй Республики национальным символам Первой, мы делаем слишком очевидный выбор в пользу дивидендов несамостоятельности. Единственное, о чем сейчас актуально говорить в связи с гербом, – учет всех изначальных особенностей коджояновского варианта.

В истории с гимном и гербом важен и другой, общеармянский, аспект. Известно, что традиционный Спюрк уже почти 90 лет живет с гимном «Мер hАйреник» и не примет никакого другого, особенно советского. Но вопросы единства со Спюрком мало волнуют тех, кто ратует за хачатуряновский гимн. Они даже не пытаются пропагандировать гимн Армянской ССР в Спюрке, прекрасно сознавая бесперспективность этого дела. Подход такой: мы здесь привыкли к хачатуряновскому гимну, он нам больше нравится, а если для Спюрка он при всех своих музыкальных достоинствах останется пустым звуком – это проблема Спюрка.

…Номер журнала уже сдавался в печать, когда пришла радостная новость о том, что во всех школах Армении за пять минут до начала занятий будет звучать государственный гимн, он должен исполняться и во всех вузах страны. Слава Богу, давно назревший шаг, наконец, сделан – сделан той самой властью, о которой творческая и околотворческая интеллигенция советского разлива привыкла говорить свысока. Можно не сомневаться – в этом вопросе армянский народ полностью на стороне власти. При советском строе он не имел тех льгот и привилегий, по которым так ностальгируют радетели советской символики.


Ни один вменяемый армянин в мире не возьмется оспаривать и не оспаривает функцию Еревана как единственного Центра. Кто-то говорит, что армяне тяготеют к большим масштабам? Но куда еще масштабней: с одной стороны, быть Центром мирового Армянства, с другой – Центром вечной Армении на Армянском Нагорье, которая должна рано или поздно нашими усилиями вернуться к реальности.

И каков же ответ столицы?

Обществу не так часто что-то навязывается сверху. Как правило, его сознательные и подсознательные импульсы улавливаются, аккумулируются, форматируются и предлагаются тому же обществу в виде некоторой идеологии или программы. Упомянутые нами «деятели образования и культуры» никогда бы не выразили свое неприятие нынешней государственной символики, если бы не чувствовали вокруг созвучных настроений.

В свое время сформировалась отдельная идентичность и самостоятельная общность константинопольских, тифлисских, бакинских армян. Теперь и Ереван тяготеет к обособлению, видя именно в этом путь к благополучию и процветанию. Символом такого комфортного благополучия с гарантиями безопасности видится прежний Ереван, столица союзной республики. С этим связан особый поверхностный консерватизм – слепая приверженность навязанному в недавнем прошлом и успевшему войти в привычку. Если приверженность советской армянской орфографии в противовес классической, которой пользовалась вся досоветская армянская литература, можно объяснить нежеланием переучиваться, то чем объяснить недавнее восстановление по настоянию общественности праздника 8 Марта? Уж точно не солидарностью с европейскими левыми и международным женским движением, а привычкой, образно говоря, к разношенной советской обуви, которую неохота менять на новую.

Вообще говоря, столица государства, автономии или просто крупнейший административный центр на территории проживания народа неизбежно становятся катализаторами строительства нации. Здесь нация собирается с силами, а город приобретает необходимые национальному Центру черты. Сюда непрерывно стягиваются люди из разных регионов. Продолжая сохранять свой прежний, локальный патриотизм иногда и во втором, и в третьем поколениях, они одновременно формируют интегральную национальную идентичность и впитывают ее в себя, обогащают новыми элементами и красками.

С. Лурье настаивает, что именно в советское время Ереван стал Центром Армянства. Она пытается доказать, что только как «Дитя Империи» (советской. – К.А.) Ереван смог обрести такой центральный статус, фактически потеряв его в годы независимости, когда город стал не местом собирания, а местом рассасывания армян.

Демографические основы существования Еревана как общенационального Центра были заложены трагедией Геноцида и турецкой интервенции, смешавшей здесь армян из самых разных регионов (до этого Тифлис и Баку были сугубо восточноармянскими центрами, Константинополь и Смирна – западноармянскими и все четыре города находились за пределами Армении). Но Первая Республика существовала слишком недолго, так и не получив возможности наладить мирную жизнь.

Материальные основы центрального статуса Еревана формально были заложены в советское время – этого нельзя не признать. Но вместе с тем именно статус периферийного города империи не позволил Еревану вырасти до подлинно национального Центра. Периферийный зависимый объект одной системы вообще крайне редко может быть полноценным Центром другой. А зависимость Еревана была тотальной – за вычетом бытовых особенностей в Советском Союзе унифицировалось и диктовалось все вплоть до мелочей. Нас не должны обманывать колоритные детали советского прошлого, призванные продемонстрировать уникальную специфику ереванской жизни. Все эти «художественные особенности» допускались только в быту. Общественную жизнь в советском Ереване диктовали единые правила, принятые для столиц союзных республик. Отклонения от этих правил главным образом имели ту же природу, что и в других республиках Закавказья и Средней Азии: при коллективном подчинении законам индивидуальное неуважение к официальным предписаниям и нормам, стремление при малейшей возможности обойти их ради личной и групповой выгоды, клановость и прочие архаичные системы взаимоотношений.

В этой ситуации ощущение самодостаточности и чувство хозяина в своем городе и своей республике могли свидетельствовать только о крайне низких критериях, об отсутствии потребности как в политических свободах, так и в реальном самоуправлении, не говоря уже о независимой государственности. Кроме разрушения в ходе Геноцида политической, экономической, социальной, культурной жизни народа, страшному удару подверглись психологические устои. Когда национальная принадлежность стала угрозой для жизни, когда была потеряна собственность вплоть до скудного имущества крестьянина или ремесленника, народ не мог не потянуться за миражом интернационального и бесклассового общества. Подавляющее численное преобладание, избавление от статуса граждан «второго сорта», произвола и дискриминации, приблизительное социальное равенство могли в такой ситуации даже породить эйфорию. Если говорить о народах бывшей Российской империи – то, что, к примеру, для поляков (в случае победы Красной Армии в советско-польской войне 1920 года и вхождения Польши в состав СССР) стало бы невыносимым гнетом, попранием прав, бедностью и т.д., большинству армян показалось чуть ли не оазисом счастья. Под влиянием этой понятной и простительной эйфории народ фактически закрыл глаза на полный разгром в течение 1920-1930-х годов своего главного, сохраненного в веках, достояния – Апостольской Церкви. И в некоторой степени принял в нем участие.

С обретением независимости Ереван перестал быть периферийным городом империи и, казалось, получил верный шанс обрести политическую и духовную самодостаточность, последнюю необходимую составляющую Центра. Однако землетрясение, война и блокада сгустились над городом «темными годами», резко выбив уже достигнутые материальные основы статуса. На фоне этого кризиса общество не смогло самоорганизоваться, накопить и пустить в дело созидательную энергию, заряд самоотверженности, которые непременно должны сопутствовать завоеванию подлинной независимости. Обратившись к истории хотя бы XX века, мы получим богатейший материал на этот счет – без мощного выброса энтузиазма, жертвенности, бескорыстного труда не увенчался успехом ни один «государственный проект», без такого выброса на свет появлялось государство, обреченное на отсталость и неэффективность, олигархическое и коррумпированное. В нашем случае выброс оказался непродолжительным, он был связан не с созданием суверенного государства, а с национально-освободительной борьбой за Арцах. Это по сей день мешает Еревану войти в уготованную для него роль Центра Армянского мира.

Впрочем, наивно предполагать, что советская империя способствовала построению будущей столицы независимой Армении и самодостаточного Центра Армянства. Как и прочие столицы союзных республик, город строился и перестраивался для Армянской ССР и советских армян, которым предстояло стать советскими людьми с некоторыми характерными особенностями происхождения. Республиканские столицы строились ради «строительства» новых обществ в республиках, в первую очередь оно происходило через формирование разного рода местных элит. Статус жителя столицы везде и всегда был привилегированным, но в СССР он был подкреплен множеством нормативов – от продовольственного снабжения до числа кинотеатров на душу населения. Быстро множащиеся столичные жители (в случае Еревана их число с 1913 по 1977 год выросло в 32 раза) все вместе формировали своего рода элиту, внутри которой не менее быстрыми темпами росла элита следующего уровня – люди с образованием, интеллигенция и еще более элитарная «творческая интеллигенция». Большинство из этих людей связывали свои привилегии с советской властью.

В целом можно сказать: чем разительнее отличалась республиканская столица по масштабам и уровню жизни от дореволюционного города, тем выше была лояльность к советской империи столичного населения и в особенности новых элит. Если Тифлис (161 тыс. жителей по переписи 1897 года) до революции был административным и военным центром всего Кавказа, если Баку (112 тыс.) на рубеже веков закрепился в роли экономического центра региона, то Ереван (Эривань) (29 тыс.) по численности населения занимал место между Александрополем (32 тыс.) и Шуши (26 тыс.). Как бы ни были обласканы советской властью Тбилиси и Баку (первый остался военным, второй – промышленным центром региона), в Ереване контраст с прошлым стал гораздо большим. Это не было проявлением какой-то исключительной заботы об армянах, тут действовал все тот же нормативный подход: столицу союзной республики следовало довести по всем параметрам до определенного уровня. Благодаря этому подходу стремительно выросли Фрунзе (нынешний Бишкек) и Минск, Кишинев и Душанбе.

Как же определить настрой определенной части ереванского общества, его стремление отказаться от общеармянской миссии, окуклиться в крохотной «ереванской цивилизации» (см. «Ереванская цивилизация» – изданная в 2007 году книга, где образ Еревана, созданный Арменом Давтяном, комментирует С. Лурье; «Дитя Империи» – статья о Ереване Е. Холмогорова и С. Лурье)? Правильнее всего определить это настроение как устойчивую психологию этнического меньшинства. Если мы сбросили застарелую кожу такого меньшинства и снова после долгого перерыва облеклись в кожу государствообразующей нации, это еще не значит, что все мы изменились внутри. Пока еще значительная часть столичного общества по инерции живет в ранге этнического меньшинства, крупной армянской общины. Живет как совокупность семей, сохраняющих устойчивые этнические признаки с ярко выраженной местной спецификой.

Стать нацией для народа далеко не то же самое, что стать «народным» или «заслуженным» для деятеля культуры. Нация – не пожизненное звание, но прежде всего состояние народного духа, которое не вытекает с необходимостью из наличия государства, армии, полиции, флага и пр. Нация – это воля народа к жизни, а не выживанию, воля преобразовывать под себя реальность, а не самому подстраиваться под нее.

В Спюрке самосознание меньшинства укрепилось с неизбежностью, по объективным причинам. И в советской Армении не могло сформироваться иное самосознание, если не только крупные, но самые мельчайшие правила жизни общества определялись в Москве – от школьной формы до переноса праздничных дней. В практически мононациональном советском Ереване это подсознательное самоощущение меньшинства все равно доминировало. И продолжает играть важную роль сейчас, когда близится двадцатый юбилей провозглашения независимости.

Для наглядности один пример. В устном фольклоре советского Еревана часто пересказывались истории о том, как первые лица республики пробивали в Москве те или иные проекты. Вот как было получено добро на строительство метро, хотя город еще не достиг необходимого по советской разнарядке миллиона населения: «Говорят, явившись на прием к дорогому Леониду Ильичу, первый секретарь ЦК Армении сказал: при расчетах пассажиропотоков в технико-экономическом обосновании необходимости скоростного транспорта в Ереване были допущены ошибки, корни которых в незнании традиций армянского народа. Дело в том, что каждый армянин, если он живет отдельно от родителей, должен ежедневно их навещать. Следовательно, расчетные пассажиропотоки на перспективу будут как минимум в полтора раза больше, чем определяемые по традиционным методикам» («Новая газета», январь 2009).

Подобные истории могли в разной степени соответствовать действительности. Главное, их с гордостью передавали из уст в уста, да и сейчас тиражируют с ностальгией по тем «прекрасным временам». А ведь, если задуматься, все они точно вписываются в самостоятельный, некогда процветавший литературный жанр повествований о хитром и смышленом слуге, водящем за нос своего господина. Правомочно ли говорить в таком срезе общества о национальном сознании?

Впрочем, все объяснимо. У тех же литовцев мы не найдем тысячелетнего армянского патриотизма. Однако, в отличие от многих из нас, литовцы не гордились своим статусом одного из «малых» советских народов, «равного среди равных» советского нацменьшинства, и это, конечно же, было связано в первую очередь с последствиями нашего длительного бесправия и Мец Егерна. В СССР мы получили возможность безопасно жить в своей «квартире» неоспоримым большинством и считать себя совладельцами всего «дома». В этом сооружении, совмещавшем «жилой дом» и «казарму», наличествовали газ, водопровод, свет, центральное отопление. Но СССР был разобран с той же скоростью, с какой разбирается дом из конструктора «Лего», и армяне, никуда не переезжая, оказались в собственном небольшом домике «без удобств». И вот тут-то в полной мере проявился глубинный подрыв веры в духовное, веры в себя, который уже сделал возможным восхищение многих из нас образом шустрого и смышленого слуги у большого хозяина. Отсутствие удобств было очень ощутимо, выигрыш – гораздо слабей. Оказавшись в собственном государстве, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями, этническое меньшинство сочло себя обманутым и обделенным. Таковыми оказались критерии личного и коллективного достоинства.

Нужно отметить характерное противоречие: среди советских столиц Ереван был едва ли не чемпионом по ярко выраженному национальному облику. И сами армяне всегда казались неармянам в СССР людьми с очень отчетливо выраженным национальным сознанием, которые ни на минуту не забывают о своей национальности и национальном факторе вообще. И в то же время армяне больше других хотели видеть себя советскими гражданами и стремились ими быть. То же самое, за редкими исключениями, было верно в целом и для Спюрка: во Франции, США, Ливане, Сирии, армяне одинаково сильно хотели остаться собой и стать своими.

По сути дела воспроизводился прежний, за столетия ставший привычным, способ существования на Нагорье. До 1918 года армяне практически не ставили ни в Османской, ни в Российской империи вопрос о независимости. Главным были равноправие, защита чести и имущества, свобода для развития национальных Церкви, культуры, образования. Живя на своей земле, мы ощущали себя этническим меньшинством, то есть приняли взгляд, каким на нас смотрели империи. В 1917 году мы скрепя сердце согласились на отделение Закавказья от Российской империи, в 1918-м вынужденно объявили независимость после распада единой закавказской власти. Декларация независимости в 1991-м была не столько самоцелью, сколько средством противостояния Центру в карабахском конфликте. Ни тогда, ни теперь общество не победило, не сломало в себе психологию меньшинства.

«Разрешите нам быть армянами в своем маленьком кругу и своими для вас, в вашем большом» – иногда это удается, но для империи это, как правило, худший вариант. Для нее всего предпочтительнее полностью унифицированные граждане. В крайнем случае она может терпеть «чужих», которые, как цыгане, не претендуют быть своими. Но промежуточный «армянский» вариант ей глубоко антипатичен и вызывает периодические приступы подозрительности.

Иногда в результате кризиса и обвала интегрирующего государства меньшинство получает независимость, достигая ее без особой борьбы. Но собственное государство для меньшинства есть непривычная и противоречивая реальность, оно не может стать предметом лояльности, которая остается этнической на низшем, бытовом, уровне. От психологии меньшинства можно избавиться только постепенно – в ходе трудной борьбы за возвращение национального сознания всему обществу.

Почему же психология этнического меньшинства оказалась гораздо более свойственной обществу в РА, чем, например, в соседних Грузии и Азербайджане? Не будем углубляться в историю, обратимся к тому же советскому периоду. Наши соседи по ряду причин получили от большевиков мини-империи. Грузия получила не только чисто армянские Джавахк и Ахалцха, но Аджарию, Абхазию, Южную Осетию. Азербайджан – армянские Арцах и Нахичеван, лезгинские и талышские земли. Многочисленное армянское население в Тбилиси, Баку, Кировабаде и др. оказалось по советской табели о рангах людьми третьего сорта по отношению к представителям титульной республиканской нации. В своих многонациональных столицах эти титульные общества (соответственно грузинское и азербайджанское) все 70 лет советской власти прожили в положении привилегированного «большинства» в соседстве с многочисленными «меньшинствами» второго и третьего сортов. Тем самым приобретя в рамках империи бесценный опыт позиционирования себя как «верха» по отношению к «низу» – опыт, психологически чрезвычайно полезный для формирования национального сознания. Подобный опыт приобрели титульные общества большинства столиц советских республик, только Ереван – единственная столица с крайне высоким процентом населения титульной национальности – его практически не приобрел. Излечению от психологии этнического меньшинства парадоксальным образом мешали оба фактора – как максимальный среди всех республик процент своего титульного населения, так и максимальный доля нации за пределами своей республики. Вследствие большевистского территориального размежевания мы имели у себя минимум меньшинств, в то время как сами немалой своей частью продолжали жить в таком статусе.

Вообще необходимое для национального сознания чувство хозяина лучше всего формируется в пограничных условиях многоэтничности – когда формальной границы нет, когда «чужие» или, по крайней мере, «не наши» находятся рядом, имея официально или неофициально низший статус. Это чувство неизбежно слабеет и утрачивается, когда низший статус закреплен за тобой и такими как ты. Так, армяне ничего не могли возразить первому президенту Грузии З. Гамсахурдиа, когда он заявлял, что в независимой Грузии с ее советскими границами они гости, а грузины – хозяева. Ведь даже в Тифлисе времен Российской империи армяне, составлявшие большинство, психологически привыкли считать себя меньшинством – и по отношению к империи, и по отношению к грузинам. Меньшинством, которое имеет право занимать должности, но не имеет права на власть. В этом смысле мы не должны обманываться тем, что должность тбилисского мэра до 1917 года занимали почти исключительно армяне. И по сей день многие граждане РА не могут свыкнуться с самостоятельной армянской властью – в головах подсознательно забита установка, что армяне могут лишь кем-то назначаться на должность.

Вернемся к тому, с чего начали. Борьба за национальное освобождение всегда начинается с культа национальной культуры и ее деятелей, ее застрельщиками выступают поэты и романисты, филологи и этнографы. Мы уже прошли этот этап борьбы, когда Катастрофа вновь отбросила нас далеко назад. В Советском Союзе дверь в политическое пространство для всех наций оказалась наглухо закрытой. И снова ориентиром оказались поэты, художники, скульпторы, кинематографисты. Единственные, кому позволено было в некоторой степени выражать национальные ценности, жрецы нового культа – национальной по форме и социалистической по содержанию культуры, окончательно заменившей для граждан СССР религию.

Реальность самостоятельной государственности совершенно иная. При любом понимании сферы политического деятели культуры и искусства должны потерять свою привилегию «жрецов-оракулов». Сами они расстаются с этой привилегией очень неохотно. Власть и общество временами тоже по инерции признают изживший себя анахронизм. Иначе всем изначально была бы очевидна абсурдность немотивированной постановки вопроса о гимне и передачи общенационального дела странной комиссии, созданной постановлением правительства. Жалкий результат ее работы необходимо окончательно отвергнуть, общество должно ясно обозначить для себя невозможность реставрации прошлого. 

Психология этнического меньшинства причиняет нам вред на каждом шагу. Меньшинство озабочено прежде всего собственной идентичностью и ее сохранением – вопросами языка, религии, культуры, традиций бытового уклада. Нация часто выглядит более равнодушной к таким вещам, поскольку перед нацией стоят иные проблемы – не объекта, но субъекта политической истории. Создаваемые нацией структуры встраивают частных лиц – независимо от их убеждений – в определенную программу действий. В отсутствие таких органов и эффективной организации каждый представитель этнического меньшинства делает свой собственный выбор и потолок для его действий очень невысок.

Нация живет в мире практических дел, реализует национальные проекты – верные или ошибочные. Этническое меньшинство в первую очередь зациклено на собственном образе для себя и других – идентичности. Ему трудно выработать стратегию, определить угрозы. Оно готово на опаснейшие реальные уступки в трепетном ожидании символических подтверждений того, что его любят и ценят в «большом мире», сочувствуют его страданиям и потерям.

Ощущение себя меньшинством подрывает веру в возможность построения собственного полюса силы. Поэтому даже сейчас гражданская лояльность армян неармянским государствам значительно выше, чем лояльность своему. В характерных для «третьего мира» условиях, когда мы имеем общество потребления насквозь пропитанное социальной несправедливостью, изменить ситуацию очень сложно.

Удивительным образом психологии этнического меньшинства почти нет в Арцахе, 70 лет пребывавшем в составе Азербайджана. Это признает даже С. Лурье, которая всеми силами старается убедить армян в их историческом предназначении быть форпостом империи, или «рыцарем у сеньора» (попросту говоря, слугой у хозяина). Есть основания говорить о том, что такой психологии нет и в Сюнике, и в некоторых других регионах РА. Здесь, в отличие от столицы, люди чувствуют себя извечными хозяевами земли, воды, неба. Главная причина – давняя и устойчивая связь с почвой на протяжении десятков, часто сотен поколений, тогда как столичное общество представляет собой «ассорти» из людей, чьи родовые корни находятся в других местах. Впрочем, значение связи с землей – тема уже другой статьи.

Пытаясь сохранить «все хорошее» из советской эпохи, мы на самом деле сохраняем главный ее минус – психологию этнического меньшинства. Став самостоятельным, создав свою семью, нельзя ностальгировать по маминым утренним пончикам и прочим прелестям прежней жизни – ничем хорошим для новой жизни это не кончится. «Дитю империи» – хочешь не хочешь – пора становиться мужем и отцом.

От психологии этнического меньшинства общество может излечиться только само, сознательными усилиями. И заниматься этим надо срочно, пока еще не поздно.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>