вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Этика достоинства и многое другое" - Разговор с Арсеном МЕЛИКЯНОМ

28.06.2009 Карен Агекян Статья опубликована в номере №5 (20).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Карен Агекян: В прошлом номере журнала мы с Рубеном Ангаладяном начали разговор о важных для армянского сознания персонифицированных образах прошлого и настоящего, реальных людях и вымышленных персонажах. Хотелось бы продолжить его с твоим участием, как философа. Тема важная, интересная, она с неизбежностью выводит на самые общие вопросы нашего бытия.

Арсен Меликян: Как известно, дух марксистской исторической школы принадлежал к традиции объективистской историографии и развивал деперсонифицированные стратегии выявления исторической закономерности. И тем не менее даже в такой дегуманизированной истории выделялся раздел – «роль личности в истории». Объективистские тенденции были своего рода реакцией на романтическую историографию, попыткой освободиться от магии «великих и гениальных личностей». Сегодня мы уже можем сказать, что бесчисленный легион гениев был создан именно романтиками XIX века. Изменив перспективу исторического виденья, они дали нам возможность соотноситься с людьми прошлого. Так, без них, например, в нашем современном культурном словаре могли бы отсутствовать Шекспир или Бах. Конечно, античный жанр жизнеописаний, эпос и трагедии были, что называется, «персоносферичными» по преимуществу, но они скорее служили дидактическим целям.

Что касается философии, то здесь антропологические и психологические мотивы оказались более устойчивыми. Мышление отныне подчинялось не надперсональной логике, а драматическому характеру персональной жизни. Философские тексты были заселены причудливыми «концептуальными персонажами»: Дон Жуан, Сократ и Авраам Кьеркегора; Дионис, Аполлон и Заратустра Ницше; Иов Шестова; Гераклит и Парменид Хайдеггера и т. д. Концептуальный персонаж, в отличие от «исторической личности», выражал исключительно мышление и рассматривался как экзистенциальный принцип. Тогда как герои и гении были объектами психологического, биографического и нравственного интереса.

Проблема персоносферы, как представляется, может быть рассмотрена в перспективе различения экзистенциально-мыслимого и психобиографического образа человека. Чем ближе во времени находится персонаж, тем больше нас интересует психобиографический аспект образа человека, и, наоборот, находящиеся далеко в прошлом «великие» люди привлекают нас своими мыслями. Так, например, перипетии судьбы и эмоциональное напряжение жизни не являются преимущественными при обращении к Платону, Давиду Анахту или Нарекаци. Более близкие нам образы, такие как Гете и Достоевский, предстают в двух вышеназванных измерениях одновременно, но мы отдаем предпочтение все-таки творчеству, нежели биографическим коллизиям жизни великих людей.

Но наиболее мощное влияние на персоносферу оказывает библейская и религиозная традиция. Речь идет не только об агиографии, но о религиозной литературе в целом. Образ Христа как нельзя откровенно показывает, насколько христианство персоносферично. Уподобление Христу является лейтмотивом христианской эры и означает, что человек настолько приближается к Богу, насколько он подобен в своих действиях поступкам Иисуса Христа. Если ты не способен «подставить другую щеку» под удар, то именно в этом ты еще далек от Бога. И так во всем.

Из вышесказанного можно сделать, пожалуй, два предварительных вывода:

технологии, которые выявляют или, лучше, выставляют персону в культуре, рассчитывают на подражание как на долгосрочный эффект;
интерес к личности призван поддерживать нашу веру в целостный образ человека, что зачастую ставится под сомнение.

К.А.: Если говорить о национальной сфере образов, существуют ли для нее понятия нормы и деформации, перекоса? На мой взгляд, некие приоритеты все-таки должны существовать. В норме приоритет должен отдаваться тем, кто внес наибольший вклад в выявление и материализацию национальной сущности: от символических образов культуры до государства – вершины созидательного труда нации.

А.М.: Проблема нормы всегда отсылает к морали, тогда как персоносфера может включать в себя довольно-таки большой заряд психологии. Западные интеллектуалы второй половины XX века (Хайдеггер, Камю, Ж-П. Сартр) пытались выстроить некую псевдотеорию ненормативной этики, противопоставляя ее самой идее нормативности. Ведь фашизм и сталинизм руководствовались принципами именно нормативной этики. Тогда же Ханна Арендт, Карл Поппер, Исайя Берлин осудили всякую нормативность как неизбежный пролог тоталитаризма и современного рабства. Осуждению подвергся даже Платон. Нельзя не заметить, что современная Европа как огня боится абсолютизации моральных аргументов, и единственное, что способно воскресить ее моральный инстинкт, – факт поголовного уничтожения людей, как то холокост и геноцид.

Но в разрушении всякой нормированности кроется опасность, которую начинают подмечать. Если нормативность предполагает подчинение норме, а значит, превращенную форму рабства, то отсутствие нормы вовсе не обеспечивает свободу человека. Европейская цивилизация ищет способы актуализации свободы и раз за разом разрушает «идолы» идеалов и норм. Полагается, что движение к свободе возможно лишь на пути творчества, то есть творчество и есть реализация свободы. Но такая логика разбивается, как только мы оцениваем реальный потенциал человечества. 95% людей склонны скорее потреблять, нежели создавать. И если раньше они потребляли идеальные объекты культуры, то сейчас они вынуждены потреблять материальные. Именно в этом можно усмотреть существенную деградацию человечества, чреватую катаклизмами и катастрофой. Более того, материальные ресурсы в основном сосредоточены именно у образованных и творческих личностей, которым они в таком количестве не нужны, но их обладатели вынуждены их использовать, и как ни странно, именно для порабощения большинства людей. Парадокс современности в том, что, отказываясь от норм и идолов и стремясь к свободе, человечество все больше погружается в рабство. По сути, рабство – это цена, которую мы платим за право идти к неограниченной свободе.

Что касается армянской персоносферы, то она остается все еще нормативной, но довольно-таки дифференцированной. На протяжении веков сформировался идеал духовного наставника и лидера (но не святого) на основе христианских ремининсценций; далее, был сформирован эпический культ воина (Давид Сасунский, Гарегин Нжде, Вазген Саркисян), защитника народа; и, наконец, буржуазный идеал богача-благотворителя (Манташев, Гюльбенкян, Кркорян). Таким образом, армянская персоносфера идет по пути не разрушения норм, а дифференциации, вариативности. Армянские нормы и идеалы не были никогда настолько деспотичными и принудительными, чтобы люди стремились их скинуть. Можно даже сказать, что культурная политика армян наиболее оптимальная для тех условий, в которых нам приходилось жить. Негатив и опасность такой персоносферичной мозаики заключается в том, что вышеназванные нормы и идеалы, к сожалению, совершенно негосударствообразующие. Армянская государственность словно строительная площадка, окутанная пылью. Когда она осядет, можно будет увидеть ростки новой нормативности. Сегодня Армения находится в поисках нового политического идеала или нормы государственности. Будет ли персонифицирована эта область – покажет время.

К.А.: Все перечисленные тобой образы-идеалы вполне могут быть государствообразующими и являются таковыми у многих народов. Особенно первые два типа – духовный наставник (лидер) и воин (вождь). Чтим мы и фигуру сильного государственного правителя, царя (Арташес, Тигран Мец, Левон Второй). Когда в советское время нам все-таки позволили славить своих древних царей, это поддерживало тлеющий огонек государственного инстинкта в армянском обществе. Может быть, стоит внимательнее посмотреть на эту важную триаду: духовный лидер, военный лидер, государственный лидер? Почему армянский Пантеон при наличии всех трех типов личности тем не менее оставляет впечатление определенной проблемности? Все фигуры как будто есть, но они не выстроены в систему, а просто следуют одна за другой, как в детском альбоме для раскраске.

А.М.: В самом деле, проблема не в наличии или отсутствии идеала лидера, поведенческих норм и нравственных критериев в перечисленных областях лидерства. И в то же время проблему нельзя назвать системным кризисом, хотя факт налицо – армянские идеалы как бы не подогнаны друг к другу. Мне представляется, что генеалогии этих моделей лидерства отличаются, то есть они происходят из разных культурно-цивилизационных источников. Сегодня некоторые армянские мыслители оценивают армянское христианство как чужеродный элемент армянского самосознания. Так, эпос «Сасунци Давид», который сформировался в VII-VIII веках параллельно с христианской евангельской традицией, представлял собой важный элемент сопротивления чуждому идеалу. В Армении, по сути, сформировались две параллельные идеологии: церковная ортодоксия и мифоэпическая народная идеология. Даже сегодня в Армении можно заметить очевидную отчужденность духовных манифестаций Армянской Церкви (церковные службы продолжаются на непонятном для большинства прихожан грабаре) и ее лидеров от чаяний и желаний светского большинства. Еретические движения павликиан и тондракийцев (VI-IX века) были также реакцией на церковный снобизм, отчужденность (параллели со свидетелями Иеговы в Армении очевидны). Единственным, что могло бы скрепить жреческий и воинский идеалы, которые находились в разных культурно-идеологических нишах армянского сознания, был образ государственного лидера – царь и жрец в одном лице, этакий помазанник. Тигран Великий все-таки был духовным сыном иных богов. А Багратиды и Рубеняны (киликийские цари) не могли достичь самодостаточной суверенности – они всегда оставались в некоторой вассальной зависимости. В Европе духовная и светская власти смогли преодолеть этот разрыв на пути становления национальных государств ввиду очевидного влияния римской или латинской державности. И если европейцы смогли самоорганизоваться в государства через 1000 лет после падения Римской империи, то Армения до последнего времени находилась в пределах той или иной империи.

Государство – это механизм сращения духовного и воинского идеалов, и, можно сказать, Армения сегодня находится на этом пути. Но мы в большинстве своем оказались в ловушке буржуазно-накопительской идеологии, так как среди армян не сформировался своеобразный (аристократический по духу) институт презрения к стяжательству, торгашеству, ловкачеству и т. д. Ведь духовные ценности и идеалы доблести формируются на фоне презрения к «злату», материальному достатку. В противном случае невозможно приготовить себя к смерти, принести себя в жертву в любой момент (без крови нет государства).

Кажется, что армянская деловая активность воинственна по своему духу, армянский делец хочет покорить «мир», сделать невозможное, выбиться из грязи в князи. Другой вопрос, что многие из армянских дельцов в случае успеха склонны дезертировать, то есть превращаются в несносных буржуа. А дело в том, что «воин-делец» без духовных основ рано или поздно непременно деградирует. Благотворительность и есть тот спасительный круг, с помощью которого можно наполнить свою деятельность духовным содержанием. Но для благотворительности всегда нужны будут «жертвы» – те, кто нуждается в бескорыстной помощи. Вот почему богатство и благотворительность по-своему порочны. Чтобы не быть «объектом» благотворительности, следует избегать и чрезмерного богатства. Наша национальная катастрофа почти наверняка связана с накопительством и богатством. Для становления армянского государства необходимо будет разрушить гипертрофированный идеал богача-благотворителя и придать армянской деловой активности более свежие духовные основания.

К.А.: Последние два века мы живем в режиме жесткой региональной и глобальной конкуренции. Защита и продвижение наших национальных политических интересов ложилась не на государство, а на плечи Церкви, таких организаций, как, например, партия Дашнакцутюн, небольших групп из представителей сословий (торгово-предпринимательского, интеллигенции) и просто частных лиц. То есть на тех, кто не имел ни достаточных полномочий, ни достаточных ресурсов, ни – чаще всего – достаточной компетенции.

Если подходить ко всем этим личностям с мерками, по которым оценивается работа государственных институтов и служб, мы увидим наивность, незрелость, череду промахов и ошибок. Но мы должны подходить к ним с мерками тогдашнего состояния Армянского мира, и в этом случае все встанет на свои места. Мы получим богатый Пантеон достойных почитания фигур и одновременно – объективную оценку их деятельности с учетом потолка, выше которого реальность не позволяла подняться. Вместо этого мы либо занимаемся самообманом, безосновательно ставя католикосов, нефтепромышленников, командиров фидаи на уровень лидеров, полководцев, дипломатов, финансистов, политиков и общественных деятелей развитого и сильного государства, либо кидаемся рьяно развенчивать эти же фигуры за недальновидность, непонимание истинного положения дел, неверные тактику и стратегию. А это все равно, что предъявлять претензии арцахскому мелику – почему его резиденция не дотягивает до замка французского графа того же XVIII века?

При этом мы плохо осведомлены о реальных своих успехах, например, плохо знаем историю наших предпринимательства и торговли. Есть замечательный исторический показатель – ожесточенная борьба против армянского капитала, часто с использованием внеэкономических методов. Одно это доказывает, что армянский бизнес представлял собой серьезную силу и отнюдь не всегда работал по принципу «каждый за себя». В армянской же культуре с конца XIX века не в последнюю очередь под влиянием чужих наветов утвердился образ скупого и черствого азиатского торгаша, заискивающего перед сильными и наглого по отношению к слабым. И это притом что армянскую культуру материально поддерживал в первую очередь торгово-предпринимательский класс. Либо непосредственно, либо через Церковь, которая распределяла полученные ею средства.

В нашем журнале мы сделали большой материал по Иерусалиму. Просто поразительно, насколько велика до сих пор доля ААЦ в Святых Местах, сопоставимая с долями греко-православных и римо-католиков. А ведь вся история Святых Мест – это история непрестанной борьбы между Церквями за передел привилегий, перекройку прав собственности. Борьба, где на одной стороне был политический, экономический и военный вес многих держав плюс авторитет мощнейших по своим ресурсам мировых Церквей. А с другой – небольшой армянский вес: наши священнослужители, паломники, наши амира, готовые искать через свои связи выход на мамлюкского султана в Египте или позднее на османского великого везира в Константинополе. Наветы «собратьев»-христиан на армян, как еретиков, и на Армянскую Церковь, как еретическую по своему учению, – еще один признак той серьезной духовной силы, которую представляла из себя ААЦ. Но опять-таки никто не внес большего вклада в дискредитацию ААЦ и образа армянского священнослужителя, чем деятели нашей светской культуры, начиная со второй половины XIX века. Сейчас, как ты правильно отметил, некоторые (их не так уж мало) вообще оценивают христианство как «чужеродный элемент армянского самосознания», как причину военно-политических поражений Армянства. Даже не будучи верующим христианином, невозможно не признать, что армянское христианство за 17 веков проникло во все сферы национальной жизни, что Церковь – плохо это или хорошо – была единственной опорой нации, дала большую часть теперешнего Пантеона (причем единственную четко структурированную часть) и на сегодня является основой сохранения Армянства в Спюрке. У тех же поляков вся история и культура пропитаны католицизмом, который подразумевал Рим как центр, мессу на латинском языке. И тем не менее католицизм стал мощнейшим фактором польского национального сознания. Точно так же завезенное из Византии православие с его уже устоявшимися богословскими и культурными традициями стало знаменем русской государственности. А мы с 301 года имеем Эчмиадзин в качестве центра, собственный армянский вариант христианской догматики, литургию на классическом армянском языке – почему это должно было стать помехой государственному строительству у нас, если не стало в Европе? На самом деле ни одна религия, ни один деятель Церкви на свете не могут возместить долговременное отсутствие государственной идеологии, деградацию воли и инстинкта государственности. Как не могут это сделать самые отважные фидаины, самые патриотичные и просвещенные предприниматели. Мы требуем от личностей и организаций того, чего они заведомо не способны дать, поскольку оцениваем их не по своим, а по чужим готовым критериям иного масштаба и уровня. Критериям имперского государства, в котором мы существовали. И начинаем либо развенчивать свой Пантеон на основе чужих мерок, либо пытаться натянуть все фигуры на чужой шаблон.

А.М.: Нельзя не согласиться с фактами и доводами, которые так или иначе свидетельствуют об огромном цивилизационном потенциале армян. Армяне действительно обернули свое историческое безвременье в нечто позитивное, и мы можем сегодня говорить о поступательном развитии Армянского мира, о присутствии армян на всех исторических этапах развития человечества. Однако нельзя не отметить, что активность армян носила в себе своеобразную печать предварительности и предуготовления. Так, по уровню развитости рациональных качеств армяне не уступали почти никому, но дух нации был основательным образом сломлен – век за веком армяне все меньше были способны жертвовать собой ради всеобщего блага, принципов и идей. На мой взгляд, апогеем духовного бессилия стал геноцид армян. Конечно, это спорный вопрос, но когда три легко вооруженных солдата ведут на «заклание» 1500 человек, понимаешь, насколько эти люди были лишены способности к сопротивлению и достоинств свободного человека. Они питали своекорыстную надежду там, где в общем-то для этого не было оснований. И все же армяне, и ты здесь прав, совершали удивительные «инвестиции» в самые невероятные «духовные» проекты, как-то: Иерусалим, Стамбул, Тбилиси, Баку, Крым, Венеция, Вена и т. д. Даже Карпаты были обозначены армянским топонимом: «кар» – камень, «пат» – стена. А это ни много ни мало свидетельство доминантной культурной роли армян в этих местах. На мой взгляд, мотивы армянской культурно-религиозной экспансии (нет другого народа, который построил бы так много церквей и других реликвий по всему свету) коренятся в духовно-житейском прагматизме армян. Многие из армян самым непосредственным образом ощущали благословенья и благодати Божьи. Никто из людей не способен был воздать человеку так, как это мог сделать Бог. Следы армянской активности и присутствия – это свидетельства благодати, которая снизошла на этих людей. Представим себе 1922 год, Бейрут, истерзанная и нищая армянская семья. Они поселяются в районе бейрутской «ямы», в пещере. Перед пещерой, где живут эти люди, через два года стоят два деревянных строения: часовня и школа. А уже через двадцать лет выходцы из «ямы» занимают высокие места в государственной и банковской сферах Ливана. Таких примеров достаточно, чтобы понять, что армяне выработали своеобразный метод «воскресения» – вручая себя Богу, ты получаешь возможность достойно Его прославлять.

Надо заметить также, что армянский религиозный прагматизм был по-своему уникальным явлением и объектом острых нападок. Нации, которые создавали могущественные государства, одновременно верили, что их могущество является результатом промысла и благословения Бога. Эта вера давала им возможность диктовать свое верховенство подвластным народам. Армяне же по своему духовному складу были в некотором смысле непокорным народом, так как они (например, Вардананц) всегда уповали на непосредственный контакт с высшей духовной истиной. Чтобы быть объективным, признаемся, что одним упорством удачу не заманишь к себе, Божье благословенье не получишь. Зачастую армяне демонстрировали упорство, но были лишены не менее важных духовных качеств (чистота помыслов, слов и благородство дел). Успех армянина и успех армянства вообще зависят от многогранных духовных качеств, которые армянину следует раскрыть в себе, ибо предполагается, что армянская душа изначально содержит в себе семена бесконечных даров Бога. Отсюда и гордость за право быть армянином, за возможность быть причастным к армянству.

К.А.: Почему мы обобщаем все истории личного успеха вроде той, о которой ты упомянул? В Спюрке есть самые разные жизненные истории: успеха в чужом обществе или бедности и неблагополучия. Истории преданной работы в армянских общинных структурах или стремительной ассимиляции в течение жизни двух-трех поколений.

Мы вообще очень часто рассматриваем армянское в неправильном контексте. Например, рассматривая нашу национально-освободительную борьбу в Османской империи, следовало бы в гораздо большей степени соотносить и сравнивать эту борьбу с борьбой греков, сербов, болгар и других народов. Рассматривая заслуги армян в Византийской или иной империи, важно соотносить и сравнивать их с заслугами других национальных элементов. Возьмем, к примеру, армян и немцев в истории царской России – вес и роль совершенно несопоставимы. Если брать момент крови, Романовы с каждым следующим поколением становились все более немецкой династией. Не говоря уже о Екатерине Великой, признанной и современниками, и потомками одной из значительнейших фигур на российском троне. Она не просто была немкой, но родилась и сформировалась в Германии, до конца жизни плохо говорила по-русски. Немецкие офицеры всех рангов составляли в российской армии достаточно высокий процент вплоть до падения империи. Число успешных предпринимателей-немцев в России также было значительным. Много написано о процветающих немецких поселениях, одно из них, Елендорф, находилось неподалеку от Гянджи. Но для немцев все это не составляет и на одну десятую предмет такой гордости, какую наш сравнительно скромный вклад составляет для нас. Рядовой немец не примеряет на себя все эти истории личного немецкого успеха в России. Он живет в гражданском обществе Германии и связан с ним множеством вертикальных и горизонтальных нитей, в том числе правами и обязанностями. Немцев можно уподобить атомам, колеблющимся в узлах кристаллической решетки. Мы же «свободные атомы», готовые в любой момент кардинально изменить свою судьбу – в частности, страну и место жительства. В этой ситуации права и обязанности в обществе кажутся для нас делом второстепенным. Главное – истории личного успеха, поскольку у атомов ничего другого и быть не может. Сохранение армянского самосознания, помощь общине или исторической родине могут восприниматься как долг, но эта «линия сюжета», безусловно, не стоит на первом месте в пересказываемых друг другу историях. Именно состояние «свободных атомов» в первую очередь позволяет армянам справедливо считать себя похожими друг на друга и находить основания проецировать на себя каждый успех соотечественника. Когда говорят о Манташеве, Гюльбенкяне, Лорис-Меликове, византийских императорах Ираклии или Иоанне Цимисхии, о боксерах, актерах, певцах, художниках и пр., большинство из нас видят в каждом из них такой же свободный атом, каким ощущают себя. Не стал бы человек финансистом в одной стране, значит, стал бы изобретателем в другой, спортсменом или художником – в третьей. И я тоже найду путь наверх. Потому что я – армянин. А все остальные истории, кроме историй успеха, меня не касаются – не знаю про них и знать не хочу.

Я не сразу смог понять, почему из всех произведений Кафки с большим интересом читал именно «Замок». Просто там смоделирована архетипичная для армян ситуация: человек оказывается один в совершенно чужом обществе, законы функционирования которого ему неизвестны. И он страстно хочет не только закрепиться, но преуспеть в этом обществе. Он заводит знакомства, он пытается понять, как устроен механизм продвижения наверх…

Мне кажется, у подавляющего большинства армян каждый сам для себя главная персона в сфере национальных образов – лично он как часть 5000-летней армянской истории. Сама текущая история при этом представляется уже не только историей Армении или армянского народа, но не в меньшей степени как множество личных и семейных историй армян, что, безусловно, есть следствие потери государственности, ослабления связи с землей в результате вынужденного переселенчества. До Геноцида существовало многочисленное патриархальное крестьянство с другой психологией, но оно было в значительной степени истреблено, а уцелевшие переняли многие элементы психологии мобильной части Армянства, оказавшейся после Геноцида в большинстве.

Из-за такой психологии армяне производят на других впечатление крайне патриотичных людей, ежедневно и остро чувствующих сопричастность национальному. При этом со стороны не всегда видны специфика этой сопричастности, приватный характер патриотизма, который правильнее было бы назвать личностным национализмом, если бы в русском языке слово «национализм» не несло исключительно негативный смысл. Мой личный успех, сохранение мною армянских черт в себе и своей семье – вот чуть ли не единственное практическое проявление этой сопричастности национальному. Такой человек совершенно спокойно может эмигрировать из Армении, может заниматься в Армении коррупцией, уклоняться от уплаты налогов, службы в армии и пр. и при этом считать себя большим патриотом.

Эта главная особенность армянской «персоносферы» – помещение самого себя в ее центр – диктует другие особенности. Действительно великие армяне – от древнейших веков истории до арцахского конфликта – превращаются в некий список имен, повторяемых к месту и не к месту, но не имеющих ни малейшей связи с реальностью человеческой жизни: своего рода барабаны с молитвами, которые крутят буддийские монахи, заменяя этим многократное чтение этих молитв. В то время как частные истории успеха с налетом мелодраматической романности всегда актуальны и увязываются с реальным сегодняшним бытием. Возможно, отсюда присущие многим из нас неудовлетворенность, ощущение собственной исключительности, которая не может получить должной оценки в армянской среде. Хотя нужно, конечно, понимать, что веками армянину в самом деле не на кого и не на что было рассчитывать, кроме самого себя, и все хорошее в своей жизни он мог только самому себе поставить в заслугу.

А.М.: В твоей аргументативной конструкции невозможно не заметить некоторую попытку оценить так называемые «преимущества» армян со стороны, читай объективно. Это очень полезно, если мы хотим сбросить с себя «излишнюю» спесь, уродливые проявления гордыни. Но мне представляется, что в попытке приструнить себя не следует «слишком» широко размахивать руками. Попробую прояснить эту метафору. Необходимо различать две родственные, но не совпадающие методики: сравнение и параллели. Так, если мы хотим оценить роль немцев и армян в истории России, то любой критерий сравнения будет не в пользу последних. Но если мы попробуем провести параллели между немцами и армянами, то легко можно увидеть, что немцы играли в судьбе Российской империи такую же роль, какую армяне в Византийской, а затем и Османской империях. Теперь, что касается армянской национально-освободительной борьбы и почему ее нельзя сравнить с борьбой болгар, сербов и греков. Здесь есть несколько факторов, которые следует учитывать. Православная солидарность России и этих народов; они, что называется, «обитали» вблизи Дарданелл и Босфора; «восточный экспресс», как в буквальном, так и в геополитическом смысле, проходил по этим территориям. Но даже если все эти доводы рассматривать как «оговорки», которые призваны прикрыть нашу неудачу, то ведь и сегодня можно наблюдать нечто аналогичное. Косово стало независимым буквально за 7-8 лет, а арцахцев все еще пытаются уговорить жить с азербайджанцами. Я это к тому, что слишком полагаться на сравнение как на метод прояснения или изучения не следует. Ученые полагают, что сравнение (компаративистика) всегда сохраняет за собой статус предварительного анализа.

Хотел бы также отметить твою концепцию-метафору армянина как «свободного атома» (предлагаю назвать ее «свободный радикал», ведь армянин по своему складу более радикален, нежели уравновешен). Мне представляется, что ты нащупал довольно-таки важный элемент армянского самосознания, ведь может статься, что армяне всегда старались быть по ту сторону диалектики раба и господина, которая, в свою очередь, и есть лейтмотив всей истории человечества. Возможно, армяне – самый «невоспитанный» народ, так как в основе воспитания всегда были принуждение и репрессия, то есть рабство.

И, наконец, несколько слов о мобильном и патриархальном армянстве. Полагаю, что это очень удачная аналитическая модель, которая могла бы позволить нам выявить один из секретов длительного исторического существования армян. На Западе философы называют мобильный тип людей номадами, которые обладают повышенной адаптивностью и при этом внутренне свободны от посягательств власти. На смену космополитам приходят номады – евреи почти 2000 лет были именно первыми, возможно, армяне откроют секрет номадического освоения мира – и патриотичность, и всемирность.

К.А.: Так ли важно, насколько большую роль сыграл армянский элемент в истории Византийской империи, если духовную основу этой империи составляли грекоязычная культура и халкедонитское православие. Важная роль «нацменов» – вполне обычная вещь, это заложено в наднациональной природе самих империй. Но для нас с нашей психологией «свободных атомов» или «радикалов» важнее личные успехи в империи отдельных армян, чем их последствия для Армянства – последствия, как правило, никакие или отрицательные.

Многие армянские летописцы того времени прекрасно осознавали, что истинным могильщиком армянской государственности были отнюдь не кочевники-сельджуки, а Византия. Тем более это доказано последующими историческими исследованиями. Казалось бы, чем гордиться и чему радоваться? И все равно у нас вызывает детский восторг длинный перечень византийских императоров-армян. Поскольку это почти каждый раз личный успех, а мы все подобное прикладываем к себе. Слишком часто мы незаметно для себя замещаем нацию собственным «Я», разросшимся и размножившимся. Если Людовик XIV провозглашал: «Государство – это я», то большинство из нас фактически исповедуют принцип: «Нация – это я». Эти люди могут ругать на чем свет стоит Армянское государство, Армению, армян в целом, но при этом превозносить армянина – как человека, наделенного выдающимися талантами и достоинствами. Для них как раз в понятии «армянин» смыкаются «Я» и «нация».

Поэтому при всем декларативном почтении к Тиграну Великому, Маштоцу, Вардану Мамиконяну и т. д. реально нас берет за душу совсем другой ряд персон: византийские императоры, российские генералы, американские бизнесмены, французские певцы и певицы армянского происхождения, армянской крови. Тут матрица нашего возможного личного успеха. Свой личный успех каждый считает чуть ли не самым важным для нации делом, ведь мой успех – это прославление всех армян. Именно поэтому, говоря об успехах армян вне Армении, мы реже всего вспоминаем коллективные достижения – например, торговые компании из Нор-Джуги или монастыри мхитаристов в Венеции и Вене.

«Род» и «нация» у нас обозначаются одним и тем же словом azg – это важный симптом. (Для сравнения в русском языке есть «род», есть «народ» как надстройка над родом и вдобавок прижилось заимствованное слово «нация».) Мы в самом деле часто смешиваем эти два понятия и воспринимаем Azg по образу и подобию azg-а. В рамках рода и родового сознания мои личные достижения в смысле приобретения имущества или повышения статуса (включая «славное» или «доброе» имя) действительно скажутся на жизни моей семьи и родни. И этим практически исчерпывается польза, которую человек может принести роду. Ошибочно воспринимая нацию по подобию рода, мы получаем весь набор следствий из этой ложной посылки – нейтральные по отношению к нации факты и события приобретают мнимую значимость. Тут можно возразить: прославляя личный успех как добродетель, мы все больше превращаем армян в предприимчивую, инициативную нацию; семейное благополучие дает возможность каждому следующему поколению повышать образовательный уровень, и это умножает потенциал нации. А вот и нет, здесь не действуют законы арифметического сложения. При отсутствии здорового национального и государственного инстинкта итог будет очень скромным независимо от того, суммируются малограмотные «единицы» или высокообразованные «сотни». Ты уже справедливо отмечал, что «духовные ценности и идеалы доблести формируются на фоне презрения к «злату», материальному достатку». И точно так же интересы большого Azg-а не очень-то совместимы с интересами azg-a малого – по крайней мере, на героическом этапе построения государства, а он у нас еще отнюдь не закончился.

Что касается номадического освоения мира. Тут надо ответить на вопрос: в качестве кого и зачем мы осваиваем мир – в качестве армян, представителей нации или в качестве частных лиц армянского происхождения? Есть ли для каждого центр, на который он ориентируется, главная точка на поверхности планеты? Это Арарат, Эчмиадзин, Ереван, место на Нагорье, откуда произошел его род? Или это место, где человек находится сегодня, где он прикладывает свои усилия? Слишком очевидно, что, успешно осваивая мир для себя лично, мы ничего не прибавляем и не убавляем для нации. Половина армян на Земле могут стать успешными финансистами, предпринимателями, дипломатами, топ-менеджерами, учеными, изобретателями, но в отсутствие общей программы в головах это ровным счетом ничего не изменит для армян как нации. То, что сейчас понимают под номадами и номадическим освоением, по-моему, как раз и подразумевает отсутствие общей программы, цели. Номады осваивают мир не как распространяющиеся по планете муравьи со своими муравейниками, пчелы со своими ульями, а как бабочки.

А.М.: Количество никогда не было сильной стороной армян; мы уже долгое время несем на себе печать «малости». С психологической точки зрения сознание «малости» вызывает к жизни многочисленные комплексы. Так, маленький пенис может стать причиной сексуальной неполноценности, маленький рост вызывает бессознательную зависть к рослым и т. д. Невротичность маленьких детей во многом вызвана их «малостью» – они преодолевают ее за счет ожидания неминуемого взросления. Экстраполируя такую психологическую очевидность на национальное сознание, можно по крайней мере предположить, что армянское бессознательное томится своеобразной обреченностью быть «малым». На атомарном уровне можно заметить, как армяне стремятся к большим и мощным формам автомобилей, несоразмерным домам, абсолютным или крайним формам богатства и власти (вспомним, что телохранителями Тиграна Великого были цари). Армянская «малость» по своей природе инфантильна, но порой бывают «выбросы» огромного количества энергии, которые мы фиксируем как состояние знаменитости. Здесь ты прав, инфантильная по своей природе энергия армян не может создать надындивидуальный проект в виде общности или государственности. Более того, инфантильная энергия желания армян откровенно эгоистична, то есть это неприкрытое желание получить (земли, богатства, удовольствия, славу, власть и т. д.). Чтобы преодолеть эту ситуацию, необходимо культивировать в армянской среде тип совершеннолетнего поведения и мышления. Иными словами, армянам недостает простой склонности к «мудрости». Как это ни странно, но армяне в своей повседневности почти не пользуются армянскими пословицами, афоризмами или изречениями, но все больше это турецкие, русские или иранские. Многотысячелетняя история армян как-то не сподобилась зафиксировать позитивный опыт жизни в изречениях и мудрых советах.


К.А.: «Малость» армянского и других народов – это отдельная, заслуживающая большого внимания тема. Здесь есть два важных аспекта.

Первый: предопределенная малость армянского народа – миф, в который мы дружно верим. Это связано с эксклюзивным (ограничивающим) пониманием нации, когда кровь есть необходимое, но недостаточное условие принадлежности к ней. То есть нация понимается как Azg, увеличенный род, куда «чужие» не могут быть приняты, но откуда могут быть отторгнуты «свои», например, из-за смены религии (приблизительно так понимают нацию и евреи).

Численность нации зависит от вектора ее существования – вектора роста или вектора сохранения. Первый предполагает стратегию инклюзивности, включения, второй – эксклюзивности, исключения. Например, русский народ не появился на свет изначально «большим», как армянский не уродился «малым». Если разбираться в этническом составе русских, мы найдем и украинскую, и белорусскую, и татарскую, и еврейскую, и немецкую, и армянскую составляющие, не говоря уже об ассимилированных представителях таких народов, как чуваши, мордва, коми и пр. До Первой мировой войны в Оттоманской империи армян проживало меньше, чем турок, но цифры населения были сопоставимы. У нас за Геноцидом последовал «белый геноцид», то есть почти сто лет ассимиляции «по месту жительства». Параллельно шло создание турецкой нации из разного рода тюркских племен, курдов, лазов, черкесов, исламизированных греков и армян и т. д. Если завтра быть армянином окажется престижным и выгодным, нация за короткий срок увеличится как минимум вдвое – о своих армянских корнях вспомнят не только армяне, ассимилированные как турки, курды, грузины и др., но и неармяне кинутся «доказывать» свое армянское происхождение.

Второй аспект: преувеличенное значение, которое армяне придавали и придают количеству, размеру. Мы искренне верим, что все в мире решают «большие», а удел «маленьких» – барахтаться, держась на плаву, стараясь заслужить любовь кого-то из этих «больших» и уберечься от ненависти. На самом деле любому человеку, осведомленному в мировой истории, очевидно, что великие религии, великие империи и вообще все великие силы в истории парадоксально быстро прорастали из крохотного зерна, которое в любой момент могло быть растоптанным.

Проблема «малости» в армянском бессознательном тесно связана с самоощущением меньшинства. Столетиями народ был отчужден от власти, жил в составе империй, где чувствовал себя в меньшинстве даже на своей земле, даже там, где составлял большинство. С другой стороны, ощущение своей «малости» есть способ внутренней рационализации (объяснения, оправдания) упадка общественного духа. Отсюда и набор современных «знаковых фигур» – знаменитостей, которые годятся не для суверенного народа, а для нацменьшинства («нацменов», как говорили в советское время). Мы с трудом, через внутреннее сопротивление, возносим на заслуженный пьедестал героев Арцахской войны. За исключением Монте, мы их особо и не знаем: об Азгалдяне до последнего времени писали очень мало, о других общество и по сей день толком не знает. Про того же Монте печатают большей частью какие-то анекдоты и байки, пытаясь максимально «заземлить» его образ. Признавая в ком-то из армян современной эпохи высокий героизм, общество как будто теряет свой «патив» или «тасиб» – теряет аккуратно выстроенную систему оправданий эгоизма или сугубо риторического патриотизма.

Наш эгоизм, включающий ревность друг к другу, действительно идет не от скепсиса и цинизма, а от инфантильности. И наше представление о личном и национальном достоинстве есть представление ребенка, который радуется и горюет из-за сущих пустяков, не замечая гораздо более важных вещей. Возможно, этой ограниченности восприятия больше соответствует даже не образ ребенка, а образ человека, понесшего тяжелые материальные потери, пережившего сильнейшие потрясения, который инстинктивно, ради выживания, становится эгоистичным, сужает свой горизонт восприятия реальности. А потом, когда ситуация более или менее нормализуется, это ограниченное восприятие по-прежнему остается в силе.

А.М.: Мне не хотелось бы говорить о «малости» армян в категории количества, как-то: малочисленность этноса, малость территории. Более того, можно было бы вслед за другими малочисленность этноса объяснить геноцидом и депортацией, а территориальную малость Армении – отторжением ее исконных земель. Я скорее имел в виду «малость» как категорию армянского национального сознания независимо от количественных характеристик. В силу известных исторических обстоятельств в Передней Азии, помимо государствообразующего принципа организации этноса (назовем этот принцип светским), шел также процесс религиозной организации этнической идентичности (назовем этот принцип сакральным). Итак, светский и сакральный принципы национальной идентичности являются доминантными категориями этнического самосознания. Армяне оказались в водовороте именно этих двух концепций. Мне представляется, что в начале нашей эры армяне, испытывая разочарование в светской модели национального развития (по большому счету, армяне не достигли устойчивого величия Персии, Египта или Рима), в IV веке с фанатичным энтузиазмом принялись воплощать сакральную модель народной жизни (по примеру Иудеи).

Возвращаясь к категории «малости» скажем, что она является необходимым элементом сакральной истории армян; культурный народ в окружении варваров, христиане в окружении иноверцев (огнепоклонников, мусульман). Но если малость является позитивным качеством самосознания в сакральной истории народа, то, с точки зрения светской модели организации национального бытия, «малость» представляется трагическим качеством народного самосознания. Странно, но получилось так, что армянин как полноценный представитель человечества возможен только как христианин, как глубоко религиозный человек. Его исключительность, отделенность и малость являются органичными атрибутами жизни. Но как только армянин перемещается в светский план бытия, он сразу же перестает ощущать свою полноценность. Все так называемые «успехи» армян на светском поприще жизни (наука, искусство, коммерция, военное дело и т. д.) – это своего рода реакция на изначальную неполноценность или «малость».

Сакральный характер армянской истории и армянского самосознания настолько глубок, насколько это вообще возможно. От этого, как говорится, ни одному армянину не «отмыться». История многих армян – это своеобразный бунт против сакрального кода его существования. Феномен диаспоры, нескончаемый поток эмиграции являются свидетельством несогласия армянина с самими основами его существования. Армения отторгает светский элемент из сознания армян, как только последние хотят изменить ход истории. Сардарапат и Карабах были элементами духовной или сакральной борьбы, но никак не войной за территорию. Так или иначе, Армения определяет себя как религиозно-духовное событие на исторической карте мира, и новые поколения армян каждый раз вынуждены будут выбирать между светскими притязаниями и трагическим мироощущением, с одной стороны, и религиозно-подвижнической миссией – с другой. Такую раздвоенность бытия мы будем нести, по всей видимости, до скончания мира.

К.А.: Очень интересный взгляд на категорию «малости» в нашем национальном сознании – под этим углом зрения имеет смысл проанализировать всю нашу историю. Возвращаясь к заявленной теме разговора, хочу сказать, что главная проблема не в нашей национальной сфере персонифицированных образов, а в том, какими глазами мы их воспринимаем. А мы их воспринимаем глазами малого сообщества, национального меньшинства, поэтому и не можем дать этим образам верную трактовку и выстроить правильную их иерархию.

А.М.: Мне вспоминается фраза, не помню, чья, о двух великих литературных традициях мира, греческой и французской – они были созданы только потому, что ни греки, ни французы не знали других языков. Возможно, это преувеличение, но словесная культура обоих народов оригинальна и целостна. Мне представляется, что Армения имела все шансы пойти этим путем. Средневековая христианская культура Армении приобрела почти законченную, целостную и каноническую форму, она вполне могла стать законодательной, предлагая совершенные образцы высокой культуры во всех видах деятельности. Но по иронии судьбы или истории мы в одночасье растеряли почти тысячелетний накопленный потенциал. Мы не устаем до сих пор указывать на бледные знаки нашего влияния как на христианский, так и на исламский миры. Мы догадываемся, что достигли какого-то очень важного рубежа, но тогда нас постигла культурно-цивилизационная катастрофа, а через столетия мы оказались даже на грани физического истребления.

Существует понятие армянской боли, она не артикулируема, но ее печать можно заметить в выражении глаз почти каждого армянина. Что это, как не отголосок нашей потерянной мечты, нашего недостигнутого и утраченного величия? Армяне как бы прониклись безразличием к величию, ценности, гениальности, героике. Это отношение никоим образом нельзя назвать цинизмом, а скорее надломом, то есть в нашей генетической памяти крепко сидит мотив катастрофы, так называемый «апокалиптический ген». Г. Тард писал: «Общество – это подражание, а подражание – род гипноза». Сильное выражение, но подмечено верно. Без подражания как некоторой эпидемиологической истины общество не способно развиваться. В армянском обществе этот механизм подражания заметно ослаблен. Сохранившиеся и работающие формы подражания в основном имеют гедонистическую ориентацию. Выделив ценности религиозные, духовные, витальные, утилитарные и гедонистические, М. Шелер выделял соответственно образцы святого, гения, героя, предпринимателя и мастера наслаждаться жизнью. Тот же Г. Тард полагает, что без уважения к образцу подражательный механизм в обществе не может быть эффективным. И в этом контексте стоит нам оценить армянскую действительность, как мы сразу же замечаем, что уважения нет ровным счетом ни к кому, ну разве что только после смерти. Это очень тревожный сигнал для армянского общества. В армянских исторических хрониках есть одна загадочная фраза – первое армянское государство было основано на принципе уважения. И все… Думаю, что армянину и армянскому обществу следовало бы активно культивировать все те качества, которые могли бы стать залогом уважения. Наша же беда заключается в том, что мы все еще пытаемся культивировать любовь (вы полюбили Армению? вы любите армян?..). Но невозможно заставить других любить тебя, единственное, что в твоих силах, – заслужить уважение. Полагаю, мы должны дополнить христианскую этику этикой достоинства, и это даст нам возможность преодолеть крепко сидящее в нас ощущение малости, неполноценности и закомплексованности.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>